IN SALUTEM

Раздел: Новости
27.06.2016 15:56

24 июня 2016 г. юбилейный день рождения Е.Л. Бонк, кюн.

Урождённая Явич, Елена Львовна является автором книги «Социологические исследования общественного мнения о советском праве».

http://disser.law.edu.ru/disser.asp?disserID=1543464

Поздравим!

Информация №3 (о международной конференции)


Информация №3 (о международной конференции)

 

20-21 июня в Перми состоялась международная конференция «Исключительность исключенных. Маргинальность в ситуациях исторических вызовов на имперском, советском и постсоветском пространстве».  Насколько мне известно, это первая научная конференция в России, полностью посвященная наисовременнейшей проблеме включения / исключения (inclusion / exclusion), включенных / исключенных (included/ excluded).   

Напомню, в 1960-х – 1970-х годах французские социологи (Р. Ленуар, С. Погам и др.) обратили внимание на процессы включения / исключения, когда одни жители страны активно включены в экономическую, политическую, социальную, культурную жизнь, а другие исключены из этих сфер жизнедеятельности. Крупнейший социолог современности Никлас Луман заметил в конце прошлого столетия: «Наихудший из возможных сценариев в том, что общество следующего столетия примет метакод включения / исключения. А это значило бы, что некоторые люди будут личностями, а другие – только индивидами, что некоторые будут включены в функциональные системы, а другие исключены из них, оставаясь существами, которые пытаются дожить до завтра;… что тесная связь исключения и свободная связь включения различат рок и удачу, что завершатся две формы интеграции: негативная интеграция исключения и позитивная интеграция включения». Пророчество Н. Лумана полностью сбылось, и в современном мире постмодерна, по словам С. Жижека «Противостояние исключенных и включенных является ключевым», сменив разделение общества на классы.

Криминологи осознали важность выявленной социологами закономерности и появились соответствующие труды: Finer C., Nellis M. (Eds.) Crime and Social Exclusion, 1998; Young J. The Exclusive Society: Social Exclusion, Crime and Difference in Late Modernity, 1999, и др. Многочисленные теоретические и эмпирические исследования показали принципиальную значимость разделения всех людей на включенных и исключенных для понимания современных криминогенных факторов и методов социального контроля над преступностью. Частично это нашло отражение в работах автора этих строк (Гилинский Я. «Исключенность» как глобальная проблема и социальная база преступности, наркотизма, терроризма и иных девиаций // Труды Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации. СПб, 2004. С. 69-77; и др.).

Возвращаясь к конференции, следует отметить ее междисциплинарный характер. Докладчиками были историки, политологи, философы, социологи, филологи и примкнувший к ним криминолог… Обсуждались проблемы различных категорий «исключенных» — бездомных, наркоманов, гомосексуалов, заключенных, психических больных, провинциальных маргиналов и даже художников-аутсайдеров. Выставку последних — «Монологи» мы посмотрели после окончания конференции.

Организаторы конференции предоставили мне максимальные возможности участвовать в ней: быть комментатором одной из секций («Маргинализация через репрезентацию») и выступить с лекцией в рамках конференции («Девиантология об «исключенности» и маргинальности»).

Настоящей Информацией, равно как Информацией о конференции в Хельсинки мне хотелось бы привлечь внимание российских коллег к криминологическим, уголовно-правовым, уголовно-исполнительным аспектам актуальнейшей проблемы исключенности, которая широко обсуждается за рубежом экономистами, социологами, криминологами, политиками и политологами.

 

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (продолжение)

Начало изложения (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (продолжение)

 

Наука

 

Развитие научных представлений весьма сложно периодизировать. В этом отношении эволюция науки также непоследовательна и противоречива, как и эволюция других мировоззренческих систем (религии и философии). С точки зрения сегодняшних представлений о преступном передовые идеи возникают в различных странах в самые разные времена. Не случайно добротность исторического очерка развития тех или иных институтов в значительной мере определяется шириной временного охвата: «Уже в трудах Платона встречается утверждение о том, что…», «Даже в эпоху Средневековья существовало понимание…» и т.п, – так выше вероятность отыскания предпосылок развития взятого для анализа учения. Но до сих пор неясно, на чем должна основываться периодизация любой науки – на интуитивных прозрениях гениев своего времени либо на периодах развития общества, когда оно становилось готовым применить принципиально новые подходы, о чем нередко свидетельствовали одинаковые «случайные» открытия, делаемые почти одновременно и независимо от друг от друга. К слову сказать, ссылки на трактат Ч. Беккария «О преступлениях и наказаниях», в отличие от мириадов томов более новой литературы, до сих пор считаются признаком хорошего тона, а само произведение остается настольной книгой многих представителей наук криминального цикла. Сколько еще должно вырасти поколений юристов, чтобы несложные идеи этого просветителя совершили скачок из сферы теоретической в социальную практику?

Как видим, время здесь – плохой проводник. История сохранила не так много, как иногда кажется. Из глубины веков до нас дошли сведения далеко не обо всех мыслителях, сохранилась лишь весьма незначительная часть артефактов, поэтому наука, также как история отдельной страны, имеет непредсказуемое прошлое. Тот же Платон оказался всего лишь одним из первых философов, труды которого достались нам не в кратких отрывках из сочинений его современников и последователей, а почти полностью.

К тому же попытки ответить на вопрос о роли личности в истории в принципе не могут увенчаться успехом, ибо каждый раз в таком случае мы постфактум будем делать прогнозы, а история, как известно, не терпит сослагательного наклонения.

С другой стороны, если что-то неизвестно, то это не означает, что неизвестно ничего. В конце концов, можем ведь мы выделить эпоху Античности, Средних веков, Возрождения, просветительно-гуманистическое направление, модерн и постмодерн? Поэтому говорить об обобщенных этапах (эпохах) развития науки нам вполне по силам.

То, что будет сказано дальше, постоянно перекликается с изложенным ранее очерком развития взглядов на преступное в других мировоззренческих системах. В этом нет ничего удивительного, если постоянно иметь в виду, что наука со своим инструментарием не может выпасть из контекста социальной практики, ведь она всегда остается дитем конкретной эпохи. Данное обстоятельство также помогает нам под особым углом зрения относиться к текстам дошедших до наших дней источников, ибо нередко первоначально заложенный смысл ретушируется или попросту утрачивается, а великие откровения с высоты нашего времени кажутся пустыми банальностями. Впрочем, именно последнее обстоятельство помогает предпринять рекурсивный подход к анализу имеющихся парадигм.

Итак, как было сказано, становление научного мышления обусловлено эволюцией человеческого познания. В доантичную эпоху человек еще не выделял себя из мира вещей, он находился в состоянии совершеннейшей целостности и единства бытия. В таких условиях концепты представления, значения и смысла многих вещей, за редкими исключениями (например, «колесо»), сформированы быть не могут. Это означало также невозможность развития каких-либо идей, ведь идеи – это всегда выделение чего-либо из целостного бытия, противопоставление, как нынче принято говорить, субъекта познания его объекту. Любопытно, но у некоторых народов, до недавнего времени пребывавших или до сих пор пребывающих в первобытном состоянии, концепция «Я» оказалась не сформированной[1]. Таково раннее детство человеческой цивилизации (опять онтогенез–филогенез).

Но постепенно в сознании людей начали происходить изменения. Так, например, необходимость в установлении точных границ земельных участков потребовала серьезного математического знания: вслед за геометрией появляется алгебра, и вот квадрат и куб числа становятся востребованными во многих сферах общественного бытия. Конечно, первые успехи на этом поприще еще во многом были замешаны на мифологическом мировосприятии. Для пифагорейцев простые числа не были лишь материалом для четырех арифметических действий, они имели глубокий сакральный смысл. «Три кита», «четыре стихии», «четыре стороны света»…[2].

Все это оставляло преднаучному знанию открыто-системность, позволяющую вбирать в себя новый опыт и, как следствие, сделать первые открытия в математике, астрономии, физике. Именно тогда математика, точнее, универсальность ее языка, заложила потрясающие успехи в области естественных наук. Это сейчас «Начала Евклида» кажутся скучным изложением элементарных сведений о числах, прямых линиях, лучах, плоскостях, геометрических фигурах и т.п. Это теперь уже детей учат видеть шар в яблоке, капле воды, морском камне, человеческой голове и считать их, а в группах звезд распознавать созвездия. Тогда же разглядеть все это в мире, где не было ни катетов, ни гипотенуз, ни шаров, даже прямых, а было только неразделенное бытие, – означало переход к совершенно иному типу мышления. Однако смерть мифа была предрешена[3].

Неверным было бы думать, что миф умер естественной смертью. Психическая сфера постепенно подготавливалась к этому. По мере распространения описанной ситуации в среде мыслителей их гносеологический аппарат становится все более закрытым. Развитие письменности (линейного мышления) и грамотности подтолкнуло человека к обретению навыка общения с самим собой – рефлексии. В «Диалогах» Платона уже четко просматривается, что дискуссия происходит в голове автора[4]. Там он сам ставит вопросы и сам на них отвечает. Чтобы создать подобное произведение, необходимо было еще стать самому себе «внешним рецензентом». Внутренняя работа и «мысленные эксперименты» постепенно приходят на смену открытости и спонтанности, а мир стал делиться на внутренний и внешний. Постепенно человек стал учиться жить и думать по отдельности для себя и для других. Так подспудно он стал подходить к различению объектного бытия и идеального мира, все большее значение в методологии познания придавая последнему.

В чем состояла принципиальная новизна такого рода мышления? В рамках новой парадигмы во главу одного угла была поставлена противоположность, а по другую сторону образовалась концепция «Я». Говоря другими словами, возникла система ««я» – противоположность». Человек вычленил себя из мира вещей, появилось противопоставление «субъекта» «объекту». Стало принято считать, что мыслитель, если он претендует на приближение к истине, может и должен стремиться к тому, чтобы смотреть на объект своего исследования незамутненным взглядом, «объективно». Благодаря этому люди получили мощный инструмент критериального, то есть оценочного, описания мира, используя который они стали вскрывать невидимые глазу закономерности.

Плодами нового мышления в первую очередь стали прорывы в области естествознания, ведь именно оно оказалось призвано обеспечить удовлетворение витальных людских потребностей. Великие географические открытия, развитие мореходной навигации, механика и т.д. систематически возвышали самомнение человека, приравнивая его к Богу и постепенно водружая на трон природного царства. Учения Н. Коперника, Г. Галилея, И. Ньютона не могли не породить веру в наличие скрытых закономерностей в сфере не только естественных, но и общественных наук. В наиболее явственном виде впоследствии закрыто-системный, почти механистический, подход стал представлен в научно-философских системах Т. Мора, Ш. Монтескье, Г. Гроция, Ж.-Ж. Руссо, И. Бентама, Ч. Ломброзо и мн.др.

Кульминацией народившейся парадигмы закрыто-системного мышления оказалось XVIII столетие. Р. Декарт создал самую настоящую «систему координат» для современной науки. В его философии картезианский дуализм (противопоставление «я» и всего остального) возводится в Абсолют. Как замечает наш современник, В. Хесле, «в «Я» Декарт нашел тот абсолютный фундамент, который был нужен ему для обоснования метафизики как науки. Особое значение «Я» состоит в том, что только в «Я» нельзя усомниться, потому что оно – сомневающаяся инстанция: ото всего можно абстрагироваться, только не от того, что является условием возможности абстрагирования»[5].

Благодаря Р. Декарту системный подход был абсолютизирован настолько, что в его справедливости не могли усомниться представители даже общественных наук. В обществознании все модели стало принято выстраивать на противоположностях, дуальностях, а закрытые системы знания стали плодиться одна за другой. Вот что по этому поводу писал сам автор метода радикального сомнения: «Я замечаю в себе некую способность суждения, которую наверняка получил от Бога. А поскольку обманывать меня он не желает, способность суждения дана мне таковой, что если я буду правильно пользоваться ею, то никогда не смогу ошибаться»[6]. Чем не предтеча классической школы права с ее свободой воли?

Даже релятивистская физика сделала все возможное, чтобы приспособиться к его системе отсчета: физический мир был поделен на две системы – наблюдаемую и наблюдающую, где только наблюдаемой «было позволено» быть описанной в терминах вероятностей, тогда как сам наблюдатель оставался точкой отсчета в системе абсолютных координат пространства и времени[7].

Практика, во все времена признаваемая критерием истины, также оказалась не настолько сильна, чтобы поставить под сомнение указанное допущение. Мало кто хочет считать себя от природы плохим (инстинкт самосохранения), ведь иначе вся эта гносеологическая конструкция рушится. Не менее естественно проецировать собственную «хорошесть» на других.

Впрочем, были и те, у которых складывалось иное мнение о сущности человека. Пожалуй, наибольшей остроты спор об истинной природе человека (греховной или божественной) достиг в свое время между Ж.-Ж. Руссо и Т. Гоббсом в их заочной полемике. Ж.-Ж. Руссо полагал, что человек по сути является дружелюбным, альтруистичным и добрым[8], а Гоббс настаивал на том, что все люди от природы агрессивны, порочны и эгоистичны, видел естественным состоянием человечества «войну всех против всех», категорически отвергал наличие особой мыслящей субстанции, полагая, что последняя имеет исключительно материальную природу[9]. Кто из них оказался прав, а кто нет, рассудило, как всегда, время.

Закрытая система представлений о человеке Руссо не осталась без внимания прогрессивной общественности. Жан Поль Марат развивал учение Руссо и говорил, что для возвращения к мирной и счастливой жизни человечества достаточно будет отрубить всего лишь сто голов. Впечатленный идеями Руссо, М. Робеспьер стал одним из вождей Французской революции, призывая за свержение правящей элиты путем массовых и жестоких репрессий. Ж.-П. Марат говорил всего о ста головах, но во время Французской революции на гильотину попало около 40 тыс. человек, среди которых был и сам Робеспьер. Якобинцы (соратники Робеспьера) отлавливали на улицах беременных аристократок, вскрывали им животы, вынимали из утробы плоды, а затем нанизывали их на штыки своих винтовок и дефилировали по Парижу, шумно распевая революционные песни. Дворянских мальчиков связывали между собой локтями, а затем ставили в нескольких метрах от пушки и стреляли ядрами в эту толпу прямой наводкой. А однажды агрессивно настроенная толпа набросилась на одного царедворца, разорвала его на куски и… съела[10]. Таким образом, несмотря на вопиющие примеры из реальной жизни, заложенная Р. Декартом парадигма не спешила ретироваться ни из естественных наук, ни из обществознания.

Человеколюбивая, но закрытая, построенная на крайних допущениях и неизменности человеческого начала, теория Руссо привела к нечеловеческой жестокости. Учение же Гоббса совсем нечеловеколюбиво, цинично и нелицеприятно, однако, имея процессуальную по своей сути природу (общество постоянно должно поддерживать индивида в том, чтобы он оставался в рамках приемлемого поведения), оно позволяло войти в себя новому опыту. Именно из учения Гоббса, изложенного им в «Левиафане», всемирно известный моралист Адам Смит впоследствии вывел теорию так называемой «невидимой руки», которая должна организовать эгоистов на достижение всеобщего блага, согласно ей же собственная выгода достижима лишь через удовлетворение чьей-то потребности[11]. Открытые системы периодически показывают свою удивительную жизнеспособность, но их появление в тот период было скорее исключением, чем правилом.

XIX век с еще большим размахом порождает идеи переустройства общества, ведь естественнонаучный инструментарий совершенствовался день ото дня, а устоять перед соблазном использовать соответствующую методологию, так сказать, по аналогии, гуманитариям было не под силу. Собственно, именно в этот период зарождается криминология, корневая система которой питалась и до сих пор питается парадигмами других наук.

В то время достижения естественных наук «на ура» подхватываются теми, кто занимался проблемами преступного поведения. С чисто биологической точки зрения к фигуре преступника подходит френолог Галль[12], впоследствии идею наличия врожденного преступника разработал итальянский тюремный врач Ч. Ломброзо[13]. В одной из своих работ он так описывает свое прозрение: «Внезапно, однажды утром мрачного декабрьского дня, я обнаружил на черепе каторжника целую серию ненормальностей…, аналогичную тем, которые имеются у низших позвоночных. При виде этих странных ненормальностей – как будто бы ясный свет озарил темную равнину до самого горизонта – я осознал, что проблема сущности и происхождения преступников была разрешена для меня»[14]. Нетрудно заметить в этом учении влияние теории эволюции Ч. Дарвина. И хотя уже совсем скоро Ломброзо признает, что прирожденный преступник – только один из типов, да к тому же оппоненты[15] и ученики[16] самого итальянского профессора быстро низвергли криминальную антропологию, свое дело она сделала. Убедив некоторую часть общественности в наличии врожденных преступных качеств как проявления «недоразвитости» отдельных людей и целых народов, антропологи внесли свой вклад в развитие обществознания, причем последствия его оказались куда более трагичными, чем это могли предположить основатели.

Несколько позже успехи генетики открыли перспективы для выдвижения гипотез о врожденной склонности к преступному поведению (эндокринная обусловленность преступного поведения[17], хромосомные теории[18] и т.п.), продолжая поддерживать теоретический фундамент клинической криминологии. Правда, как оказалось, многие из них не выдерживали критики с точки зрения применяемых методик. Близкими по духу оказались психолого-психиатрические концепции, усматривающие причины преступного поведения в умственной отсталости преступников (Годдард[19] и др.).

Что касается социологического направления криминологии, то его методология принципиально не отличалась от антропологического. Не случайно очень часто их объединяют в единую антрополого-социлогическую доктрину. Разница между ними лишь в смещении точки обзора: если первые ее помещают в физические и близкие им параметры человека, то вторые в наличие неких социально значимых черт, совокупность которых принято именовать личностью.

XX век также не привел к открытию собственно социальных законов. Все это столетие успехи физиков продолжают ворожить умы гуманитариев. Так, второе начало термодинамики с его «энтропия замкнутой системы стремится к максимуму», выросшее впоследствии в теорию хаоса, служит матрицей для описания множества социальных процессов. При этом почему-то забывается о применимости указанных тезисов именно к замкнутым системам, человек же, вне всяческого сомнения, к таковым не относится.

Не оправдались надежды, возлагаемые на этологию. Признать наличие у человека тех или иных животных инстинктов – еще не значит оправдать любые его формы. Ведь эти генетические программы отбиралась эволюцией только для дикого стада приматов, а не для цивилизованных людей. То же самое можно сказать применительно к так называемым генетическим теориям, объясняющим преступное поведение.

Успехи в области междисциплинарных исследований и интегративный подход, на первый взгляд, способны были дать нечто новое. Но та же кибернетика, возникшая на стыке математики, физики и биологии, и экстраполировав себя на все, что можно, – от создания ЧИПов до некоторых психологических школ (НЛП), для гуманитарного знания выродилась в замкнутую самодостаточную систему, особую социальную технологию манипулирования человеческим сознанием и практику ее применения, призванную обслуживать бизнес, политические амбиции и гипертрофированное Эго некоторых не совсем здоровых людей, что ни на йоту не улучшило само качество человеческой жизни.

Но в ХХ веке рационализм получает серию нокаутирующих ударов и становится очевидно банкротство прежней методологии. В области точных наук ученые стали рассуждать о категориях, которые совершенно невозможно понять, исходя из обыденных представлений о реальности («искривление пространства-времени», «квантовая нелокальность» и т.д.), а гуманитарии стали говорить о проявлениях человеческой природы, которые никак не укладывались в представления о нашей разумности (бессознательное З. Фрейда). Постепенно стало приходить понимание того, что не все существующее можно непосредственно воспринять через наши органы чувств и рассмотреть сквозь призму разумности. Как и следовало ожидать, лучшие умы снова обратили свой взор в сторону философии. Стресс оказался настолько сильным, что до сих пор ученые предпочитают ограничиваться обтекаемыми формулировками и формальными уточнениями, о чем свидетельствуют «принципы дополнительности» Н. Бора и «неопределенности» В. Гейзенберга, – двух, пожалуй, самых великих пессимистов от науки ХХ века. Новая реальность оказалась жестока, человечество было не готово отказаться от представлений о самом себе «как «мере всех вещей», «царе природы» и апостоле «объективности»»[20].

Несмотря на очевидные успехи, науке так и не удалось окончательно утвердиться на победном троне целостного мировоззрения. Разрушив сначала религию с ее дихотомией «я» и «Бог», добравшись до философии и разделив все науки на естественные (тяготеющие к «материализму») и социально-гуманитарные (тяготеющие к «идеализму»), она сама дала трещину на дихотомии теории и практики[21].

В полной мере это относится и к криминологии. Популярным стал тезис «корреляция против причинности», который почему-то отдает вопросом-поговоркой: «Можно коня подвести к водопою, но как заставить его напиться?», а еще напоминает загадку «Где порвется цепь, все звенья которой одинаковой прочности?». Действительно, накопив колоссальный объем данных о детерминантах преступного, точнее, ответив худо-бедно на вопрос «Кто виноват?», она до сих пор не знает «Что делать?».

Рекорд по популярности бьют «теория хаоса», «стратегия сокращения вреда», которые еще больше спутали карты; уже давно говорят о кризисе уголовного наказания, что служит лучшим свидетельством капитуляции перед реальностью. Научное сообщество в истерике.

В чем ошибка?

 

Парадигма современной науки

 

Отождествление науки с поиском «законов природы»,

по-видимому, является самой оригинальной

концепцией западной науки

Илья Пригожин

 

Принято считать, что существуют две формы научного познания – теоретическое и эмпирическое. Слово theoria в переводе с греческого означает «наблюдение, рассматривание, исследование», а emperia – «опыт». Если остаться на чисто этимологических позициях, то между этими двумя категориями существует принципиальная разница, можно даже сказать, непроходимая пропасть, ведь, одно дело, «непосредственно» наблюдать, воспринимать объект исследования (эмпирика), и совершенно другое, накопив «эмпирический материал», подвергнуть его систематизации (теория).

Резонно возникает вопрос о том, что положено в основу деления этих форм познания. Рассматривая исключительно их сущностные черты, легко можно убедиться, что эмпирика сосредоточена на частных преставлениях об элементах, тогда как теория все эти частные представления пытается собрать в систему, что впоследствии позволяет отмахнуться от знания непознанных частностей[22]. Как говорится, «знание некоторых принципов заменяет незнание многих фактов» (Ларошфуко). Очевидно, что такой подход возможен лишь при условии, когда некая частность, точнее, ее отсутствие, не может разрушить представлений об общих принципах существования уже познанных, собранных в систему частностей. Таким образом, разница между эмпирическим и теоретическим – это разница между суммой и системой. В очень наглядном виде соотношение эмпирии и теории просматривается на примере Периодической системы химических элементов Д.И. Менделеева, когда ячейки для неизвестных химических элементов уже существуют, и остается дождаться лишь их обнаружения «в пробирке». Или, как еще иначе говорят, «если немного подождать, эмпирика сама появится».

Однако, все дело в том, что т.н. эмпирическое научное познание также насквозь системно. Любой объект, которым мы мыслим (интеллектуальный объект), взять, к примеру, преступление, находится в бесчисленном количестве отношений с другими интеллектуальными объектами. Все мы знаем, насколько бессмысленной может быть вырванная из контекста фраза. Но ведь сам контекст – это состояние, образ, который представляет собой развернутую в координатах пространства, времени, модальности (цвет, звук, запах и т.д.) и его интенсивности вещь, то есть опять же этот самый интеллектуальный объект. Раз уж для примера взята категория «преступление», то ее, с точки зрения дифференциации наук, можно рассматривать как минимум в криминологическом и уголовно-правовом аспектах. А сколько существует разновидностей преступлений?! Но и это еще не все. Каждое единичное, реально совершенное, преступление немыслимо вне конкретного контекста. Самое интересное, что не существует никакого формального критерия, с помощью которого можно абсолютно точно определить, какой контекст из их огромного множества может оказаться более важным для уяснения анализируемого понятия, чем все остальные.

Поэтому следующий вопрос: есть ли вообще в таком случае понятие преступления, может ли оно быть познано единственно верным, то есть частным, образом, эмпирически? Ответ очевиден, нет. Любое анализируемое понятие предполагает изучение кроме него самого еще бэкграунда, в котором мы его воспринимаем. Каждое мыслимое понятие соотносится с другими понятиями, каждая вещь может быть познана только через другие вещи.

Но на этом игры нашего разума не заканчиваются. Оказывается, что в противопоставлении «Я» объекту, а это, напомню, положено в основу методологии классической науки, чистое системное познание также оказывается невозможным.

Как уже было когда-то замечено, прагматически настроенная наука занимается «кусочничеством», то есть из объекта своего познания вычленяет т.н. «предмет». В примере с преступлением речь идет о поведении человека (человек – объект, преступное поведение – предмет). Причем, если стоять на позиции классической школы уголовного права, а по сути конструкция состава преступления вне ее немыслима, само преступление – это поведение не просто вменяемого человеческого существа, а ни много ни мало есть результат свободного волеизъявления адресата уголовно-правового предписания. Так создается своеобразная языковая среда, которая строит частные, удобные для практического применения, системы. В конечном итоге получается тавтология, которая работает сама на себя: Nullum crimen sine poena, nulla poena sine lege, nullum crimen sine poena legali. Но всегда остается вопрос: ради кого или чего эта система существует? Не ради ли самой себя?

Стоит ли после этого удивляться, что целью такого научного познания является выяснение отношений в мире изучаемых вещей («кусков» объекта), то есть закономерностей? Интеракция системного и частного подходов продолжается, для поддержания созданной закономерности происходит выделение предмета из объекта, то есть выявление принадлежностей вещей к той или иной закономерности, и наоборот.

Если все сказанное попытаться уложить в семантические конструкции, то выходит, что эмпирия ставит вопрос «Что?», а системный подход вопрос «Почему?».

Как только мы предпринимаем частный подход в исследовании вещи, всякая ее принадлежность к объективному или субъективному, материальному или идеальному утрачивает смысл, ибо ответов на вопрос «Что?» может быть столько же, сколько контекстов, а последние существуют лишь исключительно в сознании наблюдающего (субъекта).

С другой стороны, изучение отдельно взятой вещи, как было сказано выше, невозможно вне системы окружающих ее связей. Нету дня – нет и ночи, а убийство как юридическая категория не существует вне смежных составов преступлений или хотя бы одного из них, как и преступление без непреступного, преступность без «непреступности». Таким образом, любое понятие – это уже закономерность.

Так возникает совершенно новый мир – мир закономерностей, который, если опять говорить применительно к криминологии, для своего существования не нуждается в «реальных преступлениях». Абстрактные логические связи создают уверенность в существовании или отсутствии «чего-либо». Так еще возникает метауровень – производный уровень существования вещей без самих вещей.

Собственно, сама конструкция состава преступления соткана целиком лишь из логических связей между его элементами, где одно без другого (других) выведены быть не могут. Не случайно все методики квалификации преступлений, основанные на последовательном учете определенных элементов состава преступления, являются всего лишь умозрительными конструкциями[23]. «Абсолютному алгоритмизированию, – отмечает А. Толкаченко, – усмотрение не поддается»[24].

Ну и что? В чем проблема?

Проблема в том, что системный научный подход не справляется со своей задачей по следующим причинам.

1. Чтобы частным образом познанные вещи собрать в систему, а затем найти принадлежность тех или иных вещей к созданной системе, нам необходимо соотнести ее с принадлежностями самого познающего.

В реально существующих системах количество взаимосвязей между ее элементами может быть колоссальным, да и качество связей разнится.

Но что это за частное научное познание, которое не может обойтись без системного познания, исходящего от самого познающего? Почему-то сейчас, при написании этих строк, вспомнилась попытка раскидать т.н. компетенции из ФГОС (будь они неладны!) между дисциплинами учебного плана.

2. Для появления системы необходимо некое множество вещей, познанных частным образом, причем никогда нельзя быть уверенным в достаточности имеющегося эмпирического материала для того, чтобы создать «правильную» закономерность. Поэтому любая системность при таком раскладе весьма условна. Особенно явно эта ущербность обнаруживается при введении нового состава преступления или усиления санкции по статье УК РФ, когда поводом для криминализации служит «резонансное событие».

3. Возникнув, закономерность начинает жить уже своей жизнью, и ей как бы становятся совершенно безразличны те изменения, которые происходят в самих вещах, новый опыт в нее уже не может войти. С другой стороны, закономерность предполагает существование несуществующих вещей. «Если Вы еще не сидите, то это не Ваша заслуга, а наша недоработка». Круг замкнулся. Как тут снова не вспомнить концепцию опасного состояния Э. Ферри? На этот счет В.С. Овчинский отмечает: «Мог ли предполагать Э. Ферри, что «более справедливый общественный строй» приведет не к исчезновению уголовного правосудия как политического принуждения», а к появлению Освенцима и Бухенвальда у немецких национал-социалистов и гулаговских лагерей у советских социалистов? Также не мог предполагать социалист Э. Ферри, что его «самый передовой и справедливый» уголовный кодекс будет служить инструментом осуществления фашистского террора у итальянских национал-социалистов»[25].

Причем, чем больше нового опыта, тем в меньшей степени имеющаяся закономерность отражает реальность, а в крайней формулировке это выглядит так: самая лучшая закономерность появляется тогда, когда никаких изменений в реально существующей системе не происходит. Но кому нужна такая закономерность? Закономерность хороша для мертвых.

Вот, человек, совершил преступление и получил соответствующий ярлык, стигму. К моменту рассмотрения в отношении него дела судом, он уже сто раз успел пожалеть о содеянном и… столько же раз оправдать свой поступок. До осуждения и после него он будет уже другим, с новым психологическим опытом. Пребывание «в местах не столь отдаленных» породит другой опыт. И так далее. Может ли какая-либо закономерность учесть все эти изменения?

Именно это позволяет говорить о закрытости такого научного познания, поэтому оно должно называться не системным, а закрыто-системным[26]. Открыто-системному познанию в двухуровневой модели «вещи – закономерность» просто не находится места. Г. Буркхард по этому поводу замечает: «Открытый в будущее мир становится (через введение систем и конструкций, которым можно обучать) снова закрытым, не успев еще открыться»[27]. Кто-то из известных юристов сказал: «Один шаг законодателя делает ненужными тысячи томов научных работ».

Итак, закрыто-системное познание формирует мнимую реальность[28], где вместо объектов одни лишь их тени.

4. Основой закрытого системно-научного познания являются знаки, которые не могут отразить процессуальной природы мира и бесчисленного множества отношений между вещами. А без знаков невозможно существование логики, ведь сама логика представляет собой законы взаимодействия знаков:

Платон: «Следующее высказывание Сократа будет ложным».

Сократ: «То, что сказал Платон, истинно».

Но ведь жизнь постоянно заставляет нас разрубать эти гордиевы узлы, занимать определенную точку обзора. Тогда в приведенном примере одна из частей выражения становится уже ненужной. Поэтому, чтобы что-то мыслилось, приходится отказываться от логики. Достаточно вспомнить приведенное выше рассуждение об алгоритме квалификации преступлений через логические связи между его элементами.

Логическое мышление закладывается в нас еще в детстве. Родившись, ребенок слышит произносимые окружающими людьми звуки. По мере развития некоторые из них он слышит чаще других. Чуть позже он уже просто повторяет за взрослыми какие-то слова, еще совершенно не понимая их смысла («абырвалг»), ведь чтобы понять смысл слов, нужно знать много самих слов. Постепенно ребенок научается использовать слова в соответствующих местах, и только, когда он узнает очень много слов, главное из которых очень простое – это слово «я», начнется другой этап: он будет ими пользоваться, пытаясь через словесное выражение интересов удовлетворить собственные потребности[29]. Как отмечает по этому поводу Л.И. Божович, «в указанный период (кризис трех лет – прим. А.Р.) происходит переход ребенка от существа, уже ставшего субъектом (то есть сделавшего первый шаг на пути формирования личности), к существу, осознающему себя как субъекта, иначе говоря, к возникновению того системного новообразования, которое принято связывать с появлением слова «Я»»[30]. Но после этого еще очень долго ребенок будет считать слова свойствами вещей, хотя до конца этот процесс редко у кого доходит, особенно если дело касается нас самих и нашей идентичности (наше собственное имя, понятия родины и Родины, отношения с родителями и т.д.).

Логические связи между элементами закрытой системы качественно однородны. Система государственных органов, механизм государства и механизм правового регулирования – сложные, но закрытые системы. Конечно, можно всеми силами постараться удержать в голове все количество формальных связей между ними, но куда деваться от связей неформальных? Разве после этого можно полагаться на прогнозируемые результаты? Ведь именно неформальные связи делают возможным беззаконие и безнаказанность при замечательном законодательстве. С отдельным человеком дело обстоит еще сложнее, поскольку подавляющая часть элементов этой открытой системы скрыта от наших глаз и ушей и просто не может быть исследована. Да что там говорить, если задуматься, почти все судьбоносные для человека события оказываются чистой случайностью, хотя само деление событий на случайные и закономерные исключительно субъективно. А меж тем Аннушка уже пролила масло.

5. Закономерности всегда предполагают произвольность в выборе точек отсчета. Даже в физике тот же ноль по Цельсию не является начальной точкой отсчета, ибо предполагает существование отрицательных значений, а ноль по Кельвину представляет собой всего лишь идею о состоянии вещества, все молекулы которого находятся в неподвижном состоянии. Однако еще никому не удавалось найти тело с температурой абсолютного ноля, поскольку любое измерение неизбежно изменит состояние измеряемой системы (опять принцип неопределенности Гейзенберга).

В этом плане теория систем с ее флуктуациями и точками бифуркации не привнесла ничего принципиально нового. В реальности этого ничего нет. Упомянутые категории существуют лишь как еще одни закономерности, в которые мы как в прокрустово ложе пытаемся уместить реальность. Другое дело, что самой реальности, опять же исходя из нашего способа существования, это ложе иногда подходит по фасону. Но, ей богу, нейтрону при столкновении с ядром атома Урана-235 абсолютно все равно, была ли набрана критическая масса этого вещества, чтобы началась цепная реакция. Это имеет значение только для способа существования познающего.

В гуманитарных областях ситуация еще более запутанная, поскольку в качестве мерила избираются категории «справедливости – несправедливости», «разумности – неразумности», «добра – зла», «минимальной достаточности», «обоснованности» и т.п. Постоянная игра законодателя с санкциями статей Особенной части УК РФ – прямое подтверждение отсутствия какой-либо точки отсчета в поиске самого главного, как кажется, критерия преступности деяния – его общественной опасности. Потом все эти пертурбации попадают в статистику преступности, точнее, в сухих цифрах расклада совершенных за определенный период преступлений той или иной степени тяжести о них почти всегда забывают.

То же самое можно сказать и об отдельном человеке. Цветовой тест Люшера, проводимый с интервалом в несколько минут, показывает, что за это время психологическое состояние человека может измениться на прямо противоположное – от гармоничного до глубокой депрессии. И как после этого относиться к формулировке, содержащейся в ч. 1 ст. 75 УК РФ: «…и вследствие деятельного раскаяния перестало быть общественно опасным»? Достаточно ознакомиться с несколькими приговорами в отношении одних и тех же лиц (соответственно, вынесенными в разное время), чтобы убедиться в отсутствии каких-либо гарантий исправления вследствие т.н. деятельного раскаяния.

6. Закономерности предполагают использование предметных аналогий. Как уже было сказано, в рамках мышления закономерностями частное познание в чистом виде не существует. Из объекта приходится вычленять предмет исследования, поэтому нет ничего удивительного в том, что мы пытаемся разглядеть аналогичные закономерности в других используемых для познания системах. Оскал животного на своего детеныша кажется нам способом наказать неразумное дитя, смертная казнь – необходимой обороной всего общества от особо опасных преступников, фривольные выпады в адрес отдельных политиков в Сети – приготовление к насильственному свержению конституционного строя, «вор должен сидеть в тюрьме» и т.п. Сам наш язык соткан из аналогий, ведь любое слово может быть использовано в самых различных контекстах.

Проецируя себя на окружающий мир, мы также создаем мнимую реальность. Если бы это было не так, то отношение всех людей ко всем вещам было бы одинаковым, а если иметь в виду отдельного человека, то оно никогда в жизни не менялось бы. Но ведь так не бывает.

Именно закономерности приводят к появлению идеологий, а любая идеология – страшная штука. Как отмечает И.А. Погодин: «Подход к человеку, проявляющийся в представлениях о личности как более или менее устойчивой постоянной структуре, чреват возникновением тревоги разной степени выраженности, относящейся к неизбежности разрушения личности. Действительно, если все психические явления выступают формами проявления агрессии, цель которой – трансформация существующего контекста поля, включая и феномены, релевантные личности, тогда личность подвергается постоянному и неизбежному разрушению – в некотором смысле, ежесекундной смерти. Думаю, что именно этот диссонанс, появляющийся при столкновении полевой и индивидуалистической парадигм, порождает страх перед агрессией и сопутствующие попытки каким-либо образом управлять ей. Этому феномену соответствует множество попыток: разделить агрессию на конструктивную и деструктивную, на творческую и аннигиляционную и т.д. В своем экстремуме эти попытки проявляются в культуральных векторах, направленных на искоренение агрессии из повседневной жизни»[31]. Говоря другими словами, любая идеология агрессивна и в крайних своих проявлениях стремится к проникновению во все и во вся. А ведь отказ от идеологии автоматически означает отказ от профилактики преступлений и преступности. Не случайно в периоды защиты «традиционных ценностей» проливается гораздо больше крови, чем когда эти самые ценности игнорируются.

 * * *

В заключение этого раздела необходимо отметить, что закономерности всегда будут спутником познающего человека, по крайней мере, в обозримом будущем. Без них результаты научного поиска не смогут получить своего овеществления. Да что там наука, вся наша жизнь пропитана закономерностями. Л. Витгенштейн в середине XX века обращается к человеку с кажущимися странными вопросами: «Как вы знаете, что у вас есть рука, когда вы ее не видите и не рефлексируете, а сразу отвечаете на поставленный вопрос? Вы только что положили книгу в стол, откуда вы знаете, что она сейчас там?»[32].

Поэтому проблема не в инструменте (закономерности), а в том, как он используется. Любая закономерность – это маленькая (или большая) идеология, а идеология, как уже было сказано, имеет тенденцию к экстраполяции на все сферы жизни человека и общества. Человек для закономерностей или закономерности для человека? – вот главный вопрос, ждущий своего ответа. Следовательно, нам нужно нечто, что лежит за пределами всех закономерностей, а для этого, ни много ни мало, необходимо выйти за пределы пространственно-временных (чувственных) представлений о реальности.

С парадигмой науки разобрались, теперь попробуем осмыслить используемую ею методологию с точки зрения возможностей управления реальностью.

Продолжение следует...

А пока маленькая шуточная реприза: https://www.youtube.com/watch?v=97z9wCEcM4E

 




[1]Так, у индейца одного племени может одновременно несколько имен, тогда как в других племенах имена с возрастом или важными событиями в жизни меняются.


[2] Даже современных детей «кол» в классном журнале не столько огорчает, сколько изумляет, ведь учитель как бы говорит: «Я здесь бог, и ты в моей полной власти, ты – никто».


[3]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 79.


[4]Платон Диалоги. М.: Мысль1986.— 607 с.


[5]Гении философии нового времени: Лекции в институте философии РАН. – М.: Наука, 1992 . – С. 21-23.


[6]Декарт Р. Размышления о первоначальной философии. Пер. с лат. – СПб: «Абрис-книга», 1995. – С. 49.


[7]Справедливости ради следует отметить, что физикам в последние десятилетия становится все сложнее отмахнуться от подобного допущения. Так, для стороннего наблюдающего за тем, как некто наблюдаемый приближается к черной дыре, последний будет вытягиваться в длину и сужаться в ширину. По мере приближения к горизонту событий скорость наблюдаемого будет становится все меньше, а когда он «уткнется» в горизонт событий, то и вовсе замрет. С точки зрения наблюдателя, путешественника будут медленно убивать растяжение пространства и остановка времени. Но что же будет происходить с точки зрения уже самого наблюдаемого (путешественника)? Ничего особенного не произойдет. Для себя он будет точно такого же телосложения, ход времени для него останется прежним. Возникает вопрос: а что же тогда происходит на самом деле? Ответ: никакого «на самом деле» не существует. Существуют лишь точки обзора наблюдающего и наблюдаемого. Для каждого из них существует своя реальность. Им никогда больше не удастся встретиться и обменяться впечатлениями («исчезновение информации в черной дыре»).


[8]История философии права. Под. Ред. Д.А. Керимова. – СПб.: Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. – С. 146.


[9]Гоббс Т. Избр. произв.: В 2 т. – М., 1964. – Т. 2. – С. 71.


[10] Назаретян А.П. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. – М.: Издательство ЛКИ, 2007. – С. 234-235.


[11] Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов (книги I–III). / Пер. с англ., вводная статья и комментарии Е. М. Майбурда. – М.: Наука, 1993. – 572 с.


[12]Gall. Sur les du cerveau. Т. 1, 1825.


[13]Ломброзо Ч. Новейшие успехи в науке о преступнике. – СПб., 1892.


[14] Radzinowicz L OP. cit. – P. 29.


[15] В 1897 г. выходит книга французского ученого К. Раковского «К вопросу о преступности и дегенерации». Ключевая фраза этого произведения: «Тип прирожденного преступника не обоснован, поскольку те же самые признаки можно обнаружить у нормального индивида». См.: Rakowsky К. De la question de I'Oetlologie du crime et de la degenerescence. – Montpellter, 1897. – P. 25. Опровержению теории Ч. Ломброзо посвятил свой труд уже английский тюремный врач Ч. Горинг: См.: Goring C.B. The English Convict: A Statistical Stady. – L, 1913.


[16]Речь идет о Р. Гарофало и Э. Ферри. См., например: См.: Ферри Э. Уголовная социология. М., 1908. С. 67-69.


[17] См.: Schlapp M.G. Behavior and Gland Disease // Journal of Heredity. – 1924. – № 15. – P. 11; Podolsky E. The chemical brew of criminal behavior // The Journal of criminal law, criminology and police science. – 1955. – V. 45. – №6. – P. 678.


[18] См.: Jacobs P.A. Aggressive Behavior, Mental Subnormality and the XYY Wale // Nature. – 1965. – V. 208. – P. 1351-1352.


[19] См.: Goddard H.H. Feeblemideness: Its Causes and Consequences. – New-York, 1914.


[20]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 85.


[21] Там же. – С. 83.


[22] Там же – С. 92.


[23]См.: Башкатов Н., Горбуза А. Методика квалификации преступлений // Советская юстиция. – 1989. – № 2. – С. 22-24; Благов Е.В. Применение уголовного права (теория и практика). – СПб., 2004. – С. 103-115; Винокуров В. Субъекты правоотношений как способ установления объекта преступления // Уголовное право. – 2010. – № 5. – С. 12.


[24]Толкаченко А. Пределы судебного усмотрения при назначении уголовного наказания // Уголовное право. – 2010. – № 4. – С. 59.


[25]Ферри Э. Уголовная социология / Сост. и предисл. В.С. Овчинского. – М.: ИНФРА-М, 2009. – С. VIII.


[26]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 104.


[27]Буркхард Г. Непонятная чувственность // Это человек: Антология. – М.: Высш. Школа, 1995. – С. 151.


[28] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 112.


[29]Выготский Л.С. Мышление и речь. Психологические исследования. – М.: Лабиринт, 1996. – С. 113-114.


[30]Божович Л.И. Избранные психологические труды. Проблемы формирования личности: Под ред. Д.И. Фельдштейна / Вступ. статья Д.И. Фельдштейна. – М.: Международная педагогическая академия, 1995. – С. 81.


[31]Погодин И.А. Аннигиляционный характер психических процессов: гештальт-подход // Психология. Пермь. – 2009. – №18. – С. 32-35.


[32]Витгенштейн Л. Философские работы. Часть 1. — М.: Гнозис, 1994. — C. 323.



 

Обзор международной научно-практической конференции «Уголовная и уголовно-исполнительная политика государства в правовой системе общества»

Раздел: Конференции
11.06.2016 12:26

7 и 8 июня 2016 года в ФКОУ ВО «Владимирский юридический институт Федеральной службы исполнения наказаний» состоялась международная научно-практическая конференция «Уголовная и уголовно-исполнительная политика государства в правовой системе общества». <cut>

Перед началом пленарного заседания для гостей была проведена экскурсия по Владимирскому юридическому институту ФСИН России, а также по музею «Владимирский централ» (ФКУ Т-2 ГУФСИН по Владимирской области).

С приветственным словом к участникам конференции обратились:

 

Емельянов Сергей Николаевич, начальник Владимирского юридического института ФСИН России, кандидат педагогических наук, доцент, почетный работник высшего профессионального образования Российской Федерации,

 

Великанов Валерий Викторович, заместитель председателя Владимирского областного суда, кандидат юридических наук,


 

Третьякова Ольга Дмитриевна, директор Юридического института Владимирского государственного университета, доктор юридических наук, доцент,


 

Филимонова Анастасия Игоревна, руководитель аппарата Владимирского регионального отделения общероссийской общественной организации «Ассоциация юристов России»


 

 

С докладами в первой части пленарного заседания выступили:

Демичев Алексей Андреевич, профессор кафедры гражданского права и процесса Нижегородской академии МВД России, д.ю.н, к.и.н., профессор (Нижний Новгород). Тема выступления: «О роли Европейских пенитенциарных правил в уголовно-исполнительной политике Российской Федерации»;


 

Толстик Владимир Алексеевич, начальник кафедры теории и истории государства и права Нижегородской академии МВД России, д.ю.н., профессор. Тема выступления: «Изменения в законодательстве: проблемы теории и практики (на примере уголовного и уголовно-исполнительного законодательства)»;


 

Reitzenstein Gerda-Marie, директор районного суда г. Эрлангена (Германия). Тема выступления: «Правовые возможности лишения свободы без судебного разбирательства по немецкому законодательства»;


 

Franke Stefan, адвокат, доктор права, президент суда г.Эрлангена в отставке (Германия). Тема выступления: «Развитие и принципы уголовно-правовых и уголовно-процессуальных норм в отношении несовершеннолетних».


 

Затем состоялся кофе-брейк, в рамках которого участники конференции имели возможность пообщаться и обсудить актуальные проблемы современной уголовно-правовой и уголовно-исполнительной политики за чашкой чая и кофе.


 

Во второй части пленарного заседания были представлены доклады

 

Сергевнин Владимир Анатольевич, директор центра прикладного уголовного правосудия, профессор Западного Иллинойского университета (США). Тема выступления: «Саморадикализация представителей экстремистских групп в тюрьмах США»;


 

Хуторская Наталья Борисовна, член совета директоров PRI, кандидат юридических наук, доцент (Москва). Тема выступления: «О разработке научно-теоретической модели Общей части УИК РФ»;


 

Борсученко Светлана Алексеевна, доцент кафедры уголовного права и криминологии Всероссийского государственного университета юстиции, к.ю.н., доцент (Москва). Тема выступления: «Уголовно-исполнительная политика России на современном этапе»;


 

Кириллов Михаил Андреевич, профессор кафедры уголовного и уголовно-исполнительного права Нижегородской академии МВД России, д.ю.н., профессор (Нижний Новгород). Тема выступления: «Уголовная и уголовно-исполнительная политика: проблема соотношения эффективности целей наказания».


 

Дальнейшая работа конференции продолжилась в рамках круглых столов «Российская государственность и вызовы XXI века», «Теоретико-прикладные аспекты реализации уголовного и уголовно-исполнительного законодательства» и «Пенитенциарное право: актуальные проблемы теории и правоприменительной практики». Алексей Нечаев, преподаватель кафедры уголовного права и криминологии Южного федерального университета (г.Ростов-на-Дону), прикрепитель кафедры уголовного и уголовно-исполнительного права Саратовской государственной юридической академии (г. Саратов) выступил в одной из секций с докладом на тему «Исследовательские границы дейнджеризации как первого этапа криминализации: вредоносность и распространенность».

 

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

Начало работы (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методолония. Введение

 

 ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

Общие положения

 

Развитие человечества в числе всего прочего определяется развитием мировоззрения, которое без познания существовать не может. Однако человек очень часто допускает ошибку, проецируя современное мировоззрение на прошлое и будущее. Свой способ мышления мы приписываем людям, жившим в одну из предыдущих эпох[1]. Поэтому давать оценку прошлому и предполагать будущее, исходя из того мировоззрения, которым мы обладаем сегодня, было бы неправильно.

Эволюцию взглядов на преступное (преступность, преступление, преступника) сложно выстроить хронологически. С учетом сказанного выше о сущности методологии гораздо целесообразнее это сделать в привязке к той или иной мировоззренческой системе (религиозной, философской, научной), которые уже поддаются кое-какой хронологии с той непременной оговоркой, что, возникнув когда-то, мировоззренческая система никогда уже не исчезает полностью, а со временем лишь отходит на периферию общественного и индивидуального сознания, как бы маргинализируется. В то же время нельзя сказать, что научное мировоззрение, несмотря на его «продвинутость», окончательно победило. Человеческие предрассудки в любой момент могут выйти на авансцену общественного сознания, причем в худшем своем проявлении. История знает немало примеров, когда сжигались книги, разрушались памятники истории и культуры, и на месте бывших библиотек совершались оккультные шабаши.

Можно долго спорить о том, как та или иная мировоззренческая система отражается на мироощущении человека, на качестве его внутренней жизни. Ее выбор, как говорится, дело вкуса. Даже отдельный человек в течение жизни может совершить не один пассаж из верующего в атеиста и обратно. Ничто также не мешает быть и тем, и другим в зависимости обстоятельств, а в рамках каждой мировоззренческой системы аберрации порой достигают такого размаха, что не сразу то и поймешь, какой способ познания перед нами явлен. Псевдонаука – только один из примеров. Однако «в чистом виде» между этими мировоззренческими системами имеются принципиальные отличия.

На что же следует обратить внимание при исследовании преступного сквозь призму мировоззрения?

Во-первых, необходимо определиться с самим подходом к понятию преступления, то, как оно воспринималось обществом (в массах) и институтами социальной власти, как формулировалось в праве.

Во-вторых, следует охарактеризовать основные способы реагирования на преступления, ибо меры воздействия сразу же раскрывают нам основной подход мировоззренческой системы к сущности преступного, причем не в меньшей степени, чем сама директива на криминализацию деяния.

В-третьих, следует сделать привязку к процедуре познания преступного со стороны институтов общественной власти (юрисдикционных органов). Удивительно, как мало внимания криминология уделяет уголовно-процессуальным аспектам преступного, уголовному процессу вообще как «физиологии» уголовного права.

 

Религия

 

Рассмотреть все особенности познания преступного в рамках религиозной мировоззренческой системы – задача невозможная. Дело здесь даже не в том, что до нас дошла информация не обо всех исторических фактах и артефактах, которые могли бы серьезным образом изменить нашу оценку такого познания в далеком прошлом. Тем более, что можно было бы ограничиться анализом только доживших до наших дней религиозных систем, и то не всех, а оказавших и продолжающих оказывать влияние на умы и настроения большей части человечества, и этого хватило бы с лихвой. Дело в том, что при анализе религиозных воззрений на преступное, особенно это касается ранних мифологий, мы смотрим на происходившее «со своей колокольни». Адекватная оценка здесь не то чтобы невозможна, нет, возможна, но она требует определенного психологического регресса во внутренний мир наших предков, а может и нас самих, когда мы в детстве еще не начали сознавать свое «Я» (соответствие онтогенеза филогенезу).

Другим обстоятельством, осложняющим понимание религиозного восприятия преступного, является то, что религия включает в себя несколько, как минимум два, принципиально отличных друг от друга мировоззрения – мифологическое (языческое) и основанное на вере в единого Бога. Исследователь мифологического мировосприятия А.Ф. Лосев отмечает: «Надо сначала стать на точку зрения (курсив мой – А.Р.) самой мифологии, т.е. стать самому мифическим субъектом. Надо вообразить, что мир, в котором мы живем и существуют все вещи, есть мир мифический, что вообще на свете только и существуют мифы»[2].

Отмеченные трудности не являются непреодолимыми препятствиями в исследовании религиозного понимания преступного. Их нужно учитывать скорее как ориентиры при взгляде на происходившее и происходящее.

Итак, мифология. Первоначальное мировоззрение людей было мифологическим, а религия языческой. Мифологическое мировоззрение открыто-системное, то есть всегда готово было вобрать в себя все то новое, с чем сталкивался человек. Он был буквально растворен в окружающем мире, чувствовал себя и центром, и частью мироздания одновременно. Его концепция «Я», в которой он мог бы противопоставлять себя миру, еще не была сформирована.

События, описываемые в мифе, не нуждаются во временной привязке. Время там вообще не линейно.Мифология даже не нуждается в письменности, более того, письменность, требующая линейного и структурированного мышления, разрушает мифологию.

Процесс установления определенных запретов на то или иное поведение был крайне непоследователен и противоречив. Для обоснования обязательности отдельных социальных норм люди использовали интуицию, эмпирический опыт (запрет на кровосмешение, на каннибализм, на убийство животного-тотема), волю общины или ее главы (ответственность за посягательство на верховную власть, ее представителей и ее собственность), наставления шаманов, жрецов (устанавливалась ответственность за отступление от правил, предписываемых мифологией), желание отомстить обидчику (кровная месть) и т.д.[3] Деления правонарушений на проступки и преступления по отраслям права не существовало, а критериями допустимости поступка был причиняемый вред и соблюдение/несоблюдение табу.

При этом все же нельзя сказать, что, развиваясь даже по такой модели, мифологическая система социальной регуляции в конечном итоге не наполнялась рациональными, то есть обеспечивающими выживаемость группы, нормами, поскольку предписания, не обладающие этим свойством или потерявшие его со временем, естественным образом отмирали, становились пережитками, потеряв социальную ценность и всякую силу[4].

За совершение запрещенных деяний устанавливались различного рода санкции, уже на заре человеческой цивилизации отличавшиеся достаточно большим разнообразием (общественное порицание, членовредительские и телесные наказания, остракизм, смертная казнь)[5]. Причем санкции были преимущественно абсолютно-определенными[6]. По-видимому, подобный факт можно объяснить тем обстоятельством, что «очень рано, практически на бессознательном уровне, наши предки усвоили принцип эквивалентности: обвинение и контробвинение должны быть равноценными… Чувство принципа эквивалентности, – отмечает Т.В. Кашанина, – вероятно, пришло из экономической области, главной чертой которой является обмен товара»[7]. Право носило объективистский характер, т.е. было распространено объективное вменение. Абсолютная определенность санкций в то время, по-видимому, объяснялась также тем, что субъектом правоотношения выступала община (род) как хозяйственная единица, индивидуализировать ответственность которой практически было невозможно. Человек как личность, обладающая сугубо индивидуальными качествами интеллекта и воли, еще не рассматривается в качестве самоценности[8]. Он является лишь частью общины.

Уголовный процесс, основанный на таких средствах доказывания, как поединки, ордалии, испытания огнем, водой и т.п., не предполагал установления материальной истины. Процедура разбирательства начиналась только по волеизъявлению потерпевшей стороны (частно-обвинительный тип процесса). Исход разбирательства зависел от «высших сил» и не вызывал у проигравшей стороны внутреннего возражения (за редкими исключениями).

Прежде чем перейти к характеристике следующего этапа развития религиозного познания, следует обратить внимание на один существенный момент: мифологическое мышление не исчезло. Более того, К. Маркс был не прав в том, что в будущем миф отомрет, что он станет невозможным в век электричества. Скорее, прав Ф.Х. Кессиди, который утверждал обратное, говоря применительно к нашим дням, что мы идем «От логоса к мифу»[9]. К. Ясперс писал, что «миф чарует, вступать в его сферу благо»[10].

Миф имеет огромное значение в онтогенезе. «В середине первого года жизни, – отмечают Д. Бек и К. Кован, – дети начинают понимать, что люди (и животные) являются разумными существами, а не просто объектами. Это именно та ступень развития, которую, к великому сожалению, пропускают многие молодые преступники (и серийные убийцы!)»[11]. В мифе имеется четкое разделение на «своих» и «чужих».

Что касается филогенеза, то важнейшим симптомом актуализации мифологического сознания является смешение легенд и достоверных фактов. Лидеры в таком обществе получают настолько сильную власть над людьми, что никакие логические доводы, факты или даже человеческая порядочность не в силах разорвать эти узы. Склонные к конкуренции индивидуалисты представляют для общества угрозу, а высшей добродетелью становится самопожертвование. Если что-то отбирают у старейшины или вождя клана, то это воспринимается как то, что отбирают у всех, поэтому все должны разделить эмоциональные переживания утраты. Унижение «чужими» одного «своего» означает унижение всей группы, что приводит к появлению кровной мести на всех уровнях, включая межгосударственный. Повышенное внимание уделяется церемониям и ритуалам, это придает уверенность в непрерывности времени и подчеркивает связь с предками. Вождь становится центральной фигурой в системе управления, но шаманы и чародеи могут обладать такой же властью, как вождь. Слова и символы наделяются такой же силой влияния, как и материальные вещи. Многие патриоты готовы погибнуть в неравном бою за кусок ткани, а осквернение флага карается более сурово, чем общеуголовные преступления[12].

Мир язычника мог быть объяснен весьма простым описанием, для его познания достаточно было лишь созерцания. Миф сам по себе психологически приятен, поэтому он силен всегда.

Мифологическое миропонимание было повсеместным вплоть до времен античности[13], включая существенную часть этого периода, но до тех пор, пока прежняя система обеспечивала развитие общества. Обычное право «появляется раньше государства, способствует, а иногда и противодействует его образованию»[14].

Мифология не предназначалась для того, чтобы изменять мир, она априори не способна на это, поэтому не выдержала и не выдерживает испытания прагматизмом. Именно поэтому второй этап в развитии религии был предрешен.

Государство, если оно претендовало на то, чтобы стать сильным и централизованным, требовало своего идеологического утверждения и санкционирования «свыше». Каркас религиозной конструкции должен был стать предельно простым. Объявление иудеями Иеговы сначала лучшим из богов, а затем и вовсе единственным, только укрепляло веру, ибо, чем проще, тем меньше кривотолков. Во главе системы права – вечный закон, Божественный разум, управляющий миром. Сомнение в компетентности законодателя принципиально недопустимо[15].

Просто так, не зная ради чего, человек страдать не готов. Поэтому вполне понятно появление конструкта Ада и Рая. И хотя они не доступны человеку в ощущениях здесь и сейчас, главное, что они в принципе познаваемы, их можно, соответственно, бояться и хотеть. С этих позиций лучшее время позади, впереди только конец истории. Между сотворением мира и концом простая жизнь, которая с точки зрения этой доктрины должна была обрести «смысл». Всемирная история заключена между грехопадением и Страшным судом – двумя катастрофами, которые отражали замысел Бога – наказание за первопроступок. Закон служит своеобразным испытанием людской воли к правде; призванию лучших к юридическому государству; отделению законопослушных от правонарушителей («пшеницы от плевел») и окончательное справедливое воздаяние каждому по заслугам (Августин Блаженный). Земной путь – приготовление к загробной жизни (Фома Аквинский)[16].

Следующее, что характеризует монотеизм, это наличие еще одной дихотомии – «добро-зло». Вся реальность теперь стала представлять собой борьбу сил «света» и «тьмы». Несмотря на то, что практика жизни для «простых смертных» была удручающей, для них всегда существовала перспектива улучшения «жилищных условий».

Эффективность религии многократно усиливалась отсутствием описания Рая (в отличие от Ада, в описании которого были хоть какие-то «намеки»), поэтому каждый сам мог нарисовать в своей голове образ «светлого будущего». Причем всемилостивый Господь всегда готов был дать последний шанс на искупление грехов даже самому страшному грешнику.

Жизнь человека в рамках религиозной доктрины не могла ничего стоить, он для социальной системы оставался «объектом», а не «субъектом».

Монотеизм также решает вопрос о сущности человека, которая в нем слеплена «по образу и подобию». Получает довольно четкое развитие концепция «Я». Только в VI-V вв. до н.э. появляются люди, которые могли читать тексты и понимать их «про себя», то есть без воспроизведения на слух[17].

В результате возникает парадокс: раз каждый сотворен по образу и подобию Бога, почему бы не начать ощущать себя Богом? Соблюдение некоторых религиозных заповедей и предписаний (все соблюсти никто в принципе не мог, отсюда концепция изначальной греховности человека) легитимировало внутри себя эти ощущения и давало право говорить от Его имени. Поэтому всякое инакомыслие могло быть квалифицировано как ересь.

Как же превращение религии в монотеизм отразилось на подходах к понятию преступного?

Во-первых, появляется само понятие преступления, которое теперь не сводится лишь к причинению конкретного вида вреда (физического или имущественного). Это стало возможным только при образовании конструкта человеческой индивидуальности. Человек вкусил запретный плод познания «добра» и «зла», за что был изгнан из мифологического Рая. Хотя в исламе нет понятия первородного греха, но в обеих мировых религиях (христианстве и исламе) вся ответственность за содеянное индивидом целиком лежала на нем. «Тот, кто творит добро, (поступает) лишь на пользу себе. Тот, кто творит зло, (поступает) во вред себе» (Коран. Сура 41 «Разъяснены», аят 46). Так в праве появляется принцип личной ответственности, который вовсе не торопится повсеместно соблюдаться на практике. Значительная часть диспозиций уголовно-правовых норм еще казуальны, что с неизбежностью влекло применение уголовного закона по аналогии.

Во-вторых, отношение к преступлению было как ко греху. Следовательно, наказание рассматривалось как способ прижизненного искупления греха. Вопрос компенсации избыточного применения наказания решается с изящной простотой: все «излишки» зачтутся Всевышним. Наказание оставалось сориентированным на устрашение потенциальных преступников (публичность исполнения), пресечение повторности преступлений (смертная казнь и членовредительские наказания). Цель исправления даже не предполагалась, поскольку преступные свойства человека усматривались в его дьявольской сущности. Эту сущность посредством наказания и следовало изгнать. Бог заранее предвидит все, что произойдет с каждым, но это вовсе не означает, что все происходит без воли человека. Даже самые добродетельные не могли рассчитывать на спасение, поскольку Бог, сотворив все души одновременно, некоторым, независимо от их личных усилий, уготована вечная жизнь, остальным – гибель. Приговор станет известен лишь во время Судного дня (Августин Блаженный)[18].

Что касается письменной фиксации основных мировоззренческих установок, то идеи Ветхого завета (400-200 гг. до н.э.) ярко показывали, как должно относиться общество к нарушителям ряда запретов (заповедей). И пусть Библия не была правовым источником, ясно одно, в обществе все более утверждается идея справедливости (соразмерности) как принцип реагирования на причиненное зло. В те времена распределительный аспект справедливости предстает перед нами в виде принципа талиона («око за око, зуб за зуб»). Наказание с этих позиций уже не выглядит слепой реакцией государства на совершенное преступление (табу), что было характерно для периода язычества. Оно должно зависеть не только от характера деяния, вида правонарушения, но и от размера причиненного вреда. В те времена люди стали понимать, что если дух человека невиновен, то и его деяние не может считаться преступным. Уже прочно укореняется сознание того, что более тяжелые преступления должны влечь за собой и более строгое наказание.

Тем не менее, появление еще задолго до Рождества Христова Ветхого завета не означало мгновенного распространения влияния его положений на все сферы общественной жизни, в том числе и на правовую. Более того, с появлением и распространением христианства и ислама даже происходит регресс, и «эпоха терпимости, такая характерная для того же раннего христианства, постепенно полностью уходит в прошлое»[19].

Однако именно в недрах канонического (церковного) права спустя многие века, во времена Средневековья, детализировалось понятие вины, стало проводиться разграничение между умыслом и неосторожностью, причем было выделено несколько видов умысла (по степени преднамеренности). Понятие вины напрямую вытекало из понятия греха.

Обстоятельства, характеризующие личность вне связи с преступлением, учитывались правоприменителем того времени подспудно, безо всякого обоснования и субъективно. Их установление не только не было предметом доказывания по уголовному делу, но и вообще, как правило, не имело какого-либо значения для уголовного права того времени. Как отмечает профессор П.Н. Панченко, «государство было еще не настолько сильным, чтобы в достаточной степени обеспечивать неотвратимость наказания, а поэтому оно как бы «отыгрывалось» на тех, кто «попался». Обычно это были люди, которые каялись в содеянном и сами же являлись для уготованной над ними экзекуции. До «покаянную голову меч не сечет» было еще далеко»[20]. Поэтому даже деятельное раскаяние не учитывалось в качестве критерия наказуемости.

В-третьих, со становлением личностного начала совершенствовались приемы убеждения. Субъект познания помещается в человека, который на основе свода определенных в законе принципов и правил принимает решение о виновности или невиновности преступников.

Для того чтобы индивидуализировать санкцию, нужны очень надежные средства и способы доказывания. Обвинительный уголовный процесс, основанный на таких средствах доказывания как поединки, ордалии, испытания огнем, водой и т.п., постепенно сменяется инквизиционным (розыскным) и состязательным, для которых в качестве цели процесса доказывания выступает уже установление материальной истины. Инквизиционный процесс на первое место ставил публичное начало (уголовное преследование преступников становится обязанностью церковной и государственной администрации) и рассматривал человеческую личность лишь как средство установления материальной истины по уголовному делу. Истина ставится выше человека. Но именно подавление человеческой личности мешало установлению истины и было причиной обилия судебных ошибок[21].

Самое важное обстоятельство, которое характеризует инквизиционный процесс, – это его активное познавательное начало. Однако, поскольку средства доказывания оставались довольно примитивными («признание вины – царица доказательств», формальная теория оценки доказательств), подсудимый не мог быть признан субъектом уголовного процесса. Он считался лишь особо рода вещью, из которой следовало добывать показания. Доказательствам придавалась заранее установленная сила: показания мужчины могли считаться более достоверными, чем показания женщины; показания священника более достоверными по сравнению с показаниями мирянина; показания дворянина – показания простолюдина; показания ребенка – показания взрослого и т.д.

Осуществляющий дознание инквизитор был и обвинителем, и защитником, и судебной инстанцией, то есть уголовно-процессуальные функции не были разделены.

Интересно отметить, что поначалу в рамках канонического направления (XI-XIIвв.) отвергается необходимость применения смертной казни, в качестве главной цели наказания провозглашается исправление преступника, а идея возмездия отходит на второй план. Сначала канонисты полагали, что даже религию нельзя охранять казнями, но впоследствии в случае совершения тяжких преступлений они признали возможность ее делегирования светской власти. Главное, что можно выделить в учении канонистов, состояло в стремлении положить в основание уголовной ответственности виновность лица – на первый план выдвигался субъективный момент.

В Средние века переворот осевого времени «вывел человека из «утробного», доличностного состояния»[22], лейтмотивом которого стало образование человеческой индивидуальности.

Как показали проведенные историками исследования, отмеченные основные идеи в различное время получили развитие у многих цивилизованных народов. К примеру, в Китае Конфуций создал оригинальную философско-этическую доктрину, стержень которой составляет концепция: «Чего не хочешь себе, того не делай и другим». По-видимому, такой переворот в массовом сознании был вызван смещением ценностных ориентаций, а тот, в свою очередь, военно-политическими факторами (вместо физического уничтожения мерилом успеха стало психологическое подчинение противника[23]), рабовладением (раб постепенно приобретал индивидуальную ценность, а хозяин был заинтересован в сохранении его жизни и здоровья).

У древних греков и китайцев, средневековых арабов и европейцев Нового времени наблюдаются сходные зависимости: по мере того как ослабевает вера в антропоморфных богов, появляется понятие, объясняющее нравственную мотивацию небогобоязненной личности. В этом смысловом поле и располагается значение современного русского слова «совесть», а также его эквивалентов в иных языках[24].

Что касается России, то времена Русской Правды вне всяких сомнений можно отнести к переходному от мифологического к религиозному мировоззрению периоду.

Директивность религии с неизбежностью превращает ее в закрытую систему, поскольку она становится основанной на сплошных неверифицируемых допущениях и дихотомиях. Религия выполняет сугубо прагматические функции, постепенно утрачивает свое эйдетическое значение, ее обряды перестают быть таинством и становятся сухим, не трогающим душу говорением. Ощущения исчезают, остаются одни мысли на вполне прагматичной основе.

Количество людей, посещающих христианские храмы в последние века неуклонно снижается, мусульмане же последовательно показывают верность своим религиозным убеждениям. Довольно распространено убеждение, что «сила» ислама в его молодости, дескать, христианство как минимум на семь веков моложе ислама «со всеми вытекающими». Представляется, что вопрос лежит в другой плоскости. В исламе Аллах не скомпроментирован человеческими слабостями, он целостен. Пророк Мухаммед – это не полубог, а обычный (земной) человек. Таким образом ислам лишает человека возможности почувствовать себя созданным «по образу и подобию», а место человека на земле выглядит гораздо более определенным. Все это исключает возможность проявления нигилистической независимости и повышает психотерапевтический эффект ислама[25].

Но в конечном итоге в силу закрыто-системности религия оказывается неспособной решить вопросы смысла жизни, «бытия и жизни», смерти (отсутствия бессмертия), морали, «правды», «истины» и справедливости, реальности и ценности собственного опыта[26]. Для людей это становится невыносимым испытанием. В поисках ответа на данные вопросы человек возвращается к античной философии.

 

Философия

 

Философия стара как мир, и нет никаких оснований ставить ее на шкале времени после религии. Просто у нее совершенно другая функция – познание действительности не через религиозное чувство, а через язык и логику.

В рамках данного исследования невозможно дать детальный анализ философских систем. Задача более скромная – показать основной вектор развития философской мысли применительно к познанию преступного. Причем задача эта двуединая – рассмотреть процесс развития философской мысли параллельно с философскими методами познания преступного.

Итак, в философии, так же как и в религии, можно выделить период целостности и период закрыто-системного подхода.

Целостностью характеризуется античная философия, в которой еще не было противопоставления «субъекта» «объекту», не было «материализма» и «идеализма». Так, философия Платона представляет собой мир сущностей (идей), которыми наполнено бытие. Государство Платона – «идеальное государство», модель, которая не предполагала развития, поскольку в ней все было целостно и едино.

Именно греческие мыслители V века до н.э. сделали решающий шаг к открытию человеческой личности. Люди стали считать, что поступок может быть добрым или дурным, если у субъекта имеется выбор. Но если с обретением выбора человека теряет Абсолют, то добро и зло опять неразличимы, только теперь обществом это уже переживается как проблема.

Задаче вернуть людям Абсолют посвящено творчество древнегреческих софистов. Сократ заявил о тождестве знания и добродетели. По его мнению, нет ничего сильнее знания, именно оно, а не страсть, управляет человеком; ни один человек не совершает зла сознательно, а кто ошибается в выборе между добром и злом, тот делает это от недостатка знания, поскольку каждый хочет быть счастливым и всегда соизмеряет ближайшее удовольствие или страдание от поступка с последующими удовольствиями и страданиями. По Сократу божество бессубъектно, лишено имени, индивидуальности и собственной воли, а потому речь не идет о трансцендентальном источнике поощрений и наказаний. Божество есть абсолютное Знание, Мудрость, которая смертному недоступна. До V века до нашей эры люди не ведали, что такое совесть, и именно со времен Сократа начинает прослеживаться интимный фактор морального выбора[27]. В итоге происходит величайший прорыв от оглядки на внешних судей к ответственности перед собственным разумом, от богобоязни к совести[28]. Как отмечал К. Ясперс, человек со столь объемным и динамичным интеллектом «может теперь внутренне противопоставлять себя всему миру. Он открыл в себе истоки, позволяющие ему возвыситься над миром и над самим собой»[29]. «И с этой концептуальной высоты, – отмечает А.П. Назаретян, открылась неведомая дотоле инстанция нравственного самоконтроля»[30].

Вслед за Сократом Платон признавал, что человек не может совершать зло сознательно, только по незнанию. Причин незнания несколько, в соответствии с этим он выделял три вида незнания: 1) неведение, случайная, невинная ошибка; 2) незнание, соединенное с нежеланием искать знания или самонадеянным признанием своего неведения знанием; 3) незнание, обусловленное затмением разума аффектом или чувственным вожделением (страстью). По мнению Платона, уголовная ответственность должна наступать только за поступки второй и третьей категорий. При этом он полагает, что преступления, обусловленные затмением разума аффектом, должны наказывать еще мягче, чем совершенные под влиянием чувственного вожделения[31].

В «Законах» древнегреческий философ выступает за утверждение принципа неотвратимости уголовной ответственности: «Вообще никто никогда не должен оставаться безнаказанным за какой бы то ни было проступок, даже если совершивший его бежал за пределы государства». Видами наказания он называл: смертную казнь, тюремное заключение, палочные удары, унизительные места для сидения и стояния или стояние возле святилищ на окраине страны, денежную пеню.

Целью уголовного наказания Платон провозглашает предупреждение совершения преступлений в будущем путем: 1) исправления самого преступника, для которого оно является как бы лекарством, исцеляющим его нравственный недуг; 2) устранения влияния дурного примера для других; 3) избавление государства от опасного, вредного члена. Он полагает, что наказание вообще не должно иметь целью причинить зло преступнику, то есть покарать его, оно должно либо исправлять, либо препятствовать стать еще хуже. Неисправимого преступника допускается казнить.

Наказание носит строго личный характер и не может распространяться на семью преступника. Однако, если у преступника и отец, и дед, и прадед были приговорены к смерти, то правнуков следует подвергнуть изгнанию.

Особо опасными Платон считал преступления против богов, родителей и государства, за которые помимо смерти он предлагает еще и вечные муки[32]. По его мнению, существуют преступники «неизвинимые»: осквернители храмов, изменники, заговорщики, которые желают стать тираном и намеренно проливающие невинную кровь. За убийство в зависимости от характеристики психического отношения к содеянному он предлагает наказания от денежной пени, изгнания до квалифицированной сметной казни (за отцеубийство)[33].

Однако в последующем философия пошла вслед за монотеистической религией и наступил полуторатысячелетний период безвременности.

В Европе философия получила новый импульс к своему развитию в эпоху Возрождения, возвращавшую к софистскому изречению «Человек – мера всех вещей» и заставившую по-новому взглянуть на место человека в системе правовых координат. В немалой степени этому способствовали Великие географические открытия, исследования астрономов, подвергшие сомнению многие догматы церкви, низвергшие геоцентрическую модель мира и, в конечном счете, устоявшуюся монополию церкви на истину. Великие географические открытия, открытия астрономов, повышение уровня жизни и производительности труда привело к появлению целого сословия людей, которые могли позволить себе заниматься философией и естествознанием. В светских кругах назрело «вольнодумство», и о Боге стало модно «рассуждать».

В итоге сформировалось новое мировоззрение, которое можно выразить в трех фундаментальных установках: 1) человек физически и духовно совершенен, занимает привилегированное место в природе и призван стать ее «хозяином и властителем» (Р. Декарт); 2) каждый индивид есть «микрокосм» (Леонардо да Винчи), а потому принадлежность к роду наделяет всей полнотой способностей и прав независимо от этнических, сословных и прочих различий; 3) человеческий разум способен преобразить в лучшую сторону созданный Богом мир (Дж. Манетти)[34].

В недрах религии также была заложена основа для кардинальных изменений. Так, еще в ст. 213 армянского Судебника Мхитара Гоша 1184 г. говорилось: «Хотя прежде и полагалось око за око, зуб за зуб, рука за руку, нога за ногу, рана за рану, удар за удар, но сей закон по милосердию божьему отменен евангельским учением»[35]. В Европе церковная реформация обозначила путь к спасению через социальный прогресс, разум и творческие способности человека.

В отличие от предшествующих этапов развития право становится в значительно большей степени сориентировано на человека. И.И. Карпец не случайно в перечне факторов, влияющих на определение сущности наказания, видел положение личности в обществе[36].

Человечество поняло, что одними лишь мерами принуждения не удается решить те задачи, которые ставились перед уголовным правом. К жизни вызывается необходимость не только и даже не столько воздаяния преступнику за содеянное, сколько создания условий и предпосылок для его исправления, хотя и не представляло, как это можно сделать.

В эпоху Просвещения, в XVI-XVIII вв., появилась масса научных работ, посвященных проблемам уголовного права и наказания. Огромный вклад в развитие уголовного права внесло просветительно-гуманистическое направление. С позиции естественно-правовой доктрины государство предстает как общественный союз, преследующий задачи предупреждения преступлений и исправление преступника, что при назначении наказания предполагало учет данных о личности. В XVII веке происходит «открытие детства», но самое главное, что ребенок стал превращаться в носителя лучшего будущего. В конце концов, для ограничения конфликтности при возрастающей плотности населения необходимы были более совершенные политические, правовые и моральные механизмы социальной регуляции.

Передовые мыслители принялись за исследование психологического опыта, хотя на вопрос о сущности человека они ответить так и не смогли. Принципиально отношение к человеку также не изменилось, точка обзора все еще витала «между небом и землей», в социальных и государственных институтах, а философы устремились в мир иллюзий.

Экзистенциализм. Появление этого философского направления связано с именем датского писателя и теолога Серена Кьеркегора (1813-1855). В переводе с латинского «экзистенция» означает существование[37]. Существование в экзистенциализме является одним из аспектов сущего, который как бы противопоставляется другому аспекту – сущности. Единого определения понятия экзистенции в анализируемом философском направлении нет, более того, с точки зрения экзистенциализма, пожалуй, и быть не могло, ибо любое определение, любая дефиниция – антиэкзистенциальна. «Экзистенциальная философия, – пишет Карл Ясперс, – есть использующее все объективное знание, но выходящее за его пределы мышление, посредством которого человек хочет стать самим собой. Это мышление не познает предметы, а проясняет и выявляет бытие в человеке, который так мыслит». «Экзистенциальное просветление, поскольку оно беспредметно, не дает результата. Ясность сознания содержит требование, но не дает выполнения. В качестве познающих нам приходится удовлетвориться этим. Ибо я не есть то, что я познаю, и не познаю то, что я есть. Вместо того чтобы познать мою экзистенцию, я могу только ввести процесс пояснения»[38].

Возвращаясь к имени С. Кьеркегора, следует отметить, что для него экзистенциализм означал отказ от выраженных в категориях абстракций, использование языка только применительно в отношении конкретных индивидуумов и их конкретного (жизненного) выбора в реальных жизненных ситуациях. Таким образом он пытался защитить христианство от критики со стороны рационалистов, мыслящих в категориях формальной логики.

Самый известный экзистенциалист – Фридрих Ницше (1844-1900). Источник культуры он видел в гармонии двух начал – дионисийского и аполлонийского. Первое – необузданное, опьяняющее, роковое, идущее из самых глубин страсти жизни, возвращающее человека к единству всего со всем; второе – окутывает жизнь «прекрасной кажимостью сновиденческих миров», позволяя мириться с нею. Однако Дионис оказался изгнанным из культуры, а Аполлон выродился в формальную логику, в чем Ф. Ницше видел причины кризиса культуры[39]. Смысл жизни у него в безусловной воле, которая имманентно присуща стремящемуся стать Сверхчеловеком. К ценностям он подходил критически, а именно, оценивал их с позиции соответствия задачам жизни: здоровые ценности прославляют и укрепляют жизнь, упадочные представляют болезнь и распад. Ницше выступал за постоянную переоценку ценностей, как свойственно экзистенциалисту, очень скептически относился к знакам вообще, считая их признаком бессилия и оскудения жизни. Знак статичен, жизнь динамична[40]. Поэтому Ф. Ницше скептически относился к жизнеутверждающей роли права, считая его всего лишь прикрытием для подавления рабов господами. Он считал, что власть, создавая законы и устанавливая ответственность за их нарушение, «отвлекает чувства своих подданных от ближайшего нанесенного такими преступлениями вреда и добивается тем самым прочного эффекта, обратного тому, чего желает всякая месть, не видящая и не признающая ничего, кроме точки зрения потерпевшего, – отныне глаз приноравливается ко все более безличной оценке поступка, даже глаз самого потерпевшего»[41].

Что касается бытия личности, то у Ницше на этот счет четкий аргумент: «Не существует никакого «бытия», скрытого за поступком, действованием, становлением; «деятель» просто присочинен к действию – действие есть все»[42]. Четко проглядывается отношение к преступлению как к социальному конструкту: «Говорить о праве и бесправии самих по себе лишено всякого смысла; сами по себе оскорбление, насилие, эксплуатация, уничтожение не могут, разумеется, быть чем-то «бесправным», поскольку сама жизнь в существенном, именно в основных своих функциях, действует оскорбительно, насильственно, грабительски, разрушительно и была бы просто немыслима без этого характера»[43].

Таким образом, вся философия познания Ф. Ницше пропитана недоверием к «сверхчувственным основаниям», – нигилизмом.

С точки зрения экзистенциалиста понятия законности, справедливости, равенства, гуманизма считаются абстрактными сущностями, которые в реальности не существуют, поэтому они не могут быть применены на практике. Абстрактные категории только вредят правосудию, ибо запутывают конкретные дела. Даже такое определение справедливости, как «компромиссное удовлетворение интересов всех сторон конфликта», не устроило бы чистого экзистенциалиста. Ницшеанец предпочел бы что-то гораздо более осязаемое: «Справедливость – это способ нанести вред своему обидчику, прикрываясь моралью раба».

Неизвестно, был ли Ницше знаком с учением Кьеркегора, но между их философиями наблюдается поразительное сходство. Принципиальная разница между ними состояла прежде всего в том, что при анализе конкретной ситуации Ницше делал упор на волю, а Кьеркегор – на выбор. Так, по Кьеркегору, когда человек принимает решение о выборе того или иного варианта поведения, он опирается исключительно на веру (в человеческую порядочность, в Бога, в науку и т.п.), что поступает правильно, в соответствии со «здравым смыслом». Ницше бы объяснил выбор поступка тем, что человек как биологический организм имеет волю к достижению цели удовлетворить свои животные устремления (как сказали бы сейчас, инстинкты).

Иной была, конечно же, направленность обоих философов: Кьеркегор защищал христианство, Ницше нападал на него.

Еще один экзистенциалист, Ж.-П. Сартр (1905-1980), вслед за Кьеркегором придавал очень большое значение выбору, но в критике абстрактных терминов и абстрактной логики пошел дальше его и Ницше. Сартр считал, что никакой сущности человека без существования как таковой нет, есть лишь «живой момент деятельности, взятый субъективно». То есть, например, говорить о личности преступника вне момента совершения преступления бессмысленно. Называть человека преступником можно только в том случае, если он выполняет уголовно-противоправные действия. Предположение наличия некой сущности преступника – всего лишь свидетельство неправильного использования языка.

В современном праве довольно много экзистенциализма. Чего стоит только пример фразы из приговора: «Учитывая способ преступления, характер и локализацию телесных повреждений, поведение виновного, предшествующее преступлению, а также последующее его поведение, наступившие последствия, суд пришел к выводу, что подсудимый Б. причинил тяжкий вред здоровью Б-вой., выразившийся в причинении телесных повреждений характера тупой закрытой травмы грудной клетки, которые расцениваются как тяжкий вред здоровью по признаку опасности для жизни» [44].

Экзистенциализм держится на постулате о том, что никакое утверждение нельзя доказать полностью, абсолютная доказательность в принципе невозможна. Любой познающий на пути к познанию рано или поздно вынужден остановиться и насытиться «тем, что есть». Вот абстрактный пример. По материалам уголовного дела в отношении А., который подозревается в совершении кражи с незаконным проникновением в жилище, имеется совокупность обвинительных доказательств: 1) при обыске в жилище подозреваемого были обнаружены вещи, пропавшие у потерпевшего Б.; 2) через сутки после пропажи вещей у потерпевшего была задержана сожительница подозреваемого А., которая на улице пыталась реализовать прохожим вещи, пропавшие накануне в потерпевшего; 3) при осмотре места происшествия, жилища потерпевшего Б., были обнаружены отпечатки пальцев и следы обуви подозреваемого А.; 4) свидетель В., соседка по лестничной площадке подозреваемого А., дала показания о том, что за несколько дней до происшествия к ней заходил подозреваемый А., который будучи в состоянии алкогольного опьянения сказал ей о том, что потерпевший Б. слишком хорошо живет и надо бы его «слегка раскулачить» (А. и Б. проживали в одном доме). Так вот, с точки зрения экзистенциалиста это не доказывает вины подозреваемого А. в совершении кражи, поскольку каждое из представленных доказательств может быть опровергнуто: 1) А. купил пропавшие у Б. вещи с рук у случайного знакомого, имени которого не помнит; 2) купленные у случайного прохожего вещи не подошли А. по фасону, и он дал поручение своей сожительнице реализовать их прямо на улице; 3) накануне происшествия А. заходил к Б. попросить в долг денег на выпивку; 4) мало ли, кто кому чего сказал? Конечно же, в этой довольно надуманной истории[45] можно было бы предположить, что каждое из представленных доказательств легко проверяется путем проведения ряда следственных действий, и обеспечить их достоверность процессуальным путем совсем несложно. Но это только расширило бы бездну бездоказательности, ибо всегда можно усомниться в любом доказательстве. Таким образом, любое решение по уголовному (и не только) делу всегда представляет собой допущение относительно достоверности имеющихся доказательств, а доказать что-либо абсолютно невозможно в принципе. Это можно пояснить с помощью такого графика:

Кривая соотношения вероятности невиновности и количества обвинительных доказательств выглядит как гипербола первого порядка с описанием функции y=1/x. Обвинительный приговор выносится при условии, что у (вероятность невиновности) равен 0. Нам нужно найти х (количество обвинительных доказательств) при у=0. Получаем выражение: х=1/0, то есть х=«бесконечность». Итак, все точки над «i» в установлении виновности лица в совершении преступления расставляет «внутреннее убеждение», «вера», «выбор», «воля».

Здесь весьма уместно сослаться на так называемую «теорему о неполноте» К.Ф. Гёделя (1906-1978), согласно которой (упрощенно) любая теорема строится на аксиомах, то есть допущениях, ни доказать, ни опровергнуть которые невозможно[46]. Всегда существует возможность доказать как истинное, так и ложное, а гениальность – это умение с такой же убедительностью опровергнуть только что доказанное. Даже выражение «Земля вращается вокруг Солнца» воспринимается современным образованным человеком как «доказанная» истина, однако для этого необходимо верить в положения астрономии[47].

Феноменология. Э. Гуссерль (1859-1938) считается основателем этого философского направления. Феноменология стремится к беспредпосылочному описанию опыта познающим сознанием с выделением в этом опыте сущностных черт. Главным методическим принципом, критерием действительности для феноменолога является очевидность[48].

В своих базовых посылках Гуссерль оказался даже радикальнее экзистенциалистов, поскольку вообще отверг все концепции «реальности», кроме феноменологической (опытной). Серьезное значение в акте восприятия он придавал творчеству мозга, который по принципу голограммы моментально интерпретирует поступающие через органы чувств ощущения и искажает картину реальности (хотя эта мысль встречается еще у Ницше). Учение Гуссерля оказало очень серьезное влияние на психологию и социологию.

Что касается феноменологической социологии, то здесь, как это и положено наследнице экзистенциализма, отрицается всякая абстрактная (единственная) реальность[49]. Признаются лишь общественные (множественные) реальности, которые задаются установленными правилами игры и ограничены возможностями их осознания нервной системой человека. Целью феноменологической социологии был анализ-реконструкция реальности, возникающей в результате взаимодействия субъектов друг с другом и выявление основополагающих принципов и механизмов конструирования социокультурного пространства.

Довольно интересно такое направление феноменологической социологии, как этнометодология, основоположником которой является Ч. Гарфинкель (1917-2011), ученик А. Шютца. Гарфинкель выдвинул идею, что люди взаимодействуют на основе «здравого смысла», основанного на системе взаимных, т.н. фоновых, ожиданий. Как только происходит нарушение этих самых взаимных ожиданий с одной стороны, другая сторона испытывает гнев, раздражение или другую эмоциональную обеспокоенность. Так, например, если кто-то начинает вести себя в общественном месте неподобающим, но и не противоправным, образом, это может подтолкнуть «потерпевшую сторону» к проявлению агрессии, хотя никакого вреда никому не причиняется. Энтометодология стала применяться в исследовании различных отраслей человеческой деятельности, в том числе юриспруденции[50]. Кроме того, с точки зрения этнометодологии могут быть подвергнуты исследованию такие преступления, как хулиганство, преступления против общественной нравственности и другие деяния, которые квалифицируются как преступления только в силу высокой резонансности самого события.

Право также не оказалось в стороне, появилась даже феноменологическая школа права, к основным представителям которой относят А. Рейнаха, Ф. Кауфмана, Г. Конига, К. Коссио, Н.Н. Алексеева и др. С точки зрения феноменологов права последнее имеет свое, независимое от законодателя, бытие. Отталкиваясь от субъективного идеализма, феноменологи говорили об «эйдосе» права – особом мире бытия правовых сущностей и норм, которые не зависят от общественных отношений, социально-экономического и политического строя общества. Задача законодателя и правоприменителя состоит в угадывании уже готовых правовых сущностей. Это была попытка преодоления неокантианского идеализма, которая господствовала в западном правоведении в начале ХХ века.

Еще один известный феноменолог, голландский социолог Йохан Хёйзинга (1872-1945), изучал игровой элемент в поведении человека. Он говорил о том, что каждый из нас живет по определенным правилам игры, большинство которых мы даже не осознаем и не можем выразить словами. Й. Хейзинга пошел дальше Э. Гуссерля, поскольку отмечал не только то, что мы интерпретируем данные по мере получения, но и быстро и бессознательно их подгоняем к существующим правилам игры и аксиомам, принятым в нашей культуре и субкультуре. Например: «Полицейский на улице избивает человека дубинкой. Наблюдатель А. видит, как Закон и Порядок выполняет свою необходимую функцию, сдерживая насилие контр-насилием. Наблюдатель Б. видит, что у полицейского белая кожа, а у избиваемого человека — черная, и приходит к несколько иным заключениям. Наблюдатель В. прибыл на место раньше и видел, что человек, прежде чем получить первый удар дубинкой, навел на полицейского пистолет. Наблюдатель Г. слышал, как полицейский сказал: «Держись подальше от моей жены», и, таким образом, имеет уже четвертое видение «сути» дела. И так далее...»[51].

 

Методологическое отступление

 

Карта и территория. В 1933 году в США вышла книга польско-американского философа, основателя общей семантики, Альфреда Кожибски, «Наука и здравомыслие»[52], в которой он утверждал, что познание людей ограничено, во-первых, структурой их нервной системы и, во-вторых, структурой их языка. Знаменитое выражение А. Кожибски «карта не есть территория» предполагает, что наше восприятие и наш язык всегда обманчивы в отношении «фактов», с которыми нам приходится взаимодействовать. Структура нашей нервной системы не соответствует тому, что происходит в действительности. Поэтому он настаивал на более осознанном подходе к вопросу несоответствия нашего описания реальности, наших гипотез и теорий о реальности и самой реальности.

Основоположник генеративной лингвистики Ноам Хомский разработал учение о глубинной и поверхностной структуре языка[53]. Его основная идея состоит в том, что когда мы говорим, никто из нас не дает полное описание мыслей, стоящих за словами, и если бы мы попытались полностью описать наши мысли, мы никогда не закончили бы говорить просто потому, что вербальное описание не может рассказать об опыте все. Внутренняя репрезентация индивидуального опыта неисчерпаема, поэтому мы вынуждены сокращать описание. Благодаря Н. Хомскому в лингвистике существуют понятия «глубинной структуры» и «поверхностной структуры» языка. Глубинная структура неосознаваема, поскольку некоторая ее часть располагается на уровнях, предшествующих словам и мыслям, некоторая – вообще за пределами того, что можно описать словами. В итоге поверхностные структуры (слова) не могут полностью передать информацию от одного субъекта другому.

Поразительно, но это тот редкий случай, когда в познании человеческой природы гуманитарии опередили биологов. Нейрофизиологи подтвердили правильность выводов А. Кожибски и Н. Хомского. Было установлено, что в нашем мозгу мысли и воспоминания как таковые нигде не локализованы. Образы предметов и понятий мы собираем (реконструириуем или конструируем с нуля) из архивов памяти, каждый раз создавая не существующий в реальности объект. Поэтому если кто-то в нашем присутствии произносит, например, слово «яблоко», то в сознании возникает собирательный образ яблока, который на самом деле никакого отношения к «реальным яблокам» не имеет. Пройдет время, и при последующем произнесении слова «яблока» в нашем сознании возникнет уже другой образ данного фрукта. Одно дело, яблоко, которое можно попробовать на вкус, почувствовать его консистенцию, плотность, цвет, запах и т.д., совершенно другое дело, когда мы говорим об абстракциях, как то: государство, уголовная ответственность, террористический акт и т.д. Но не это самое главное. Само главное, что мы свои мыслеобразы облекаем в словесную оболочку, чтобы поделиться информацией с окружающими нас людьми, то есть придаем им языковую форму. И когда «на том конце» от нас слышат те же слова, там происходит уже своя репрезентация мыслеобразов, которая никогда не совпадает с нашей. Следовательно, с содержательной точки зрения, когда мы произносим для другого человека какие-то слова, мы общаемся не с нашим визави, а с его образом в нашей голове.

Физикам и многим другим представителям естественных наук повезло в том, что у них есть язык формул – математика. Интеграл одинаково будет понят во всех уголках Земного шара. Что примечательно, в природе никаких чисел и математических выражений не существует. В природе нет геометрических понятий – точки, прямой, луча, гипотенузы, «Земной оси» и т.п. Все это, как сказал бы Платон, идеи. Главное, что представители естественных наук получили в свое пользование универсальный язык общения, что и обусловило их чрезвычайно высокую эффективность – промышленную, а затем и научно-техническую революцию. Как сказал Г. Резерфорд: «Вся наука — или физика, или коллекционирование марок». Даже биология после открытия структуры ДНК и обретения собственной азбуки (аденин, гуанин, цитозин, тимин) начала развиваться семимильными шагами.

Гуманитариям, в том числе юристам-криминологам, повезло меньше. Не имея сродни математике универсального для общения языка, под одной и той же категорией они могут подразумевать совершенно разные вещи. Чего стоят только понятия «общественной опасности», «справедливости», «личности преступника», «оскорбления чувств», «надругательства», «унижение чести и достоинства», «жестокости» и т.д. Часть терминов, не будучи верифицированной, находит отражение в законодательстве. Для устранения разногласий приходится уповать на некую третью сторону, которая бы на основе объективности и беспристрастности смогла установить точку обзора между позициями конфликтующих сторон и вынесла решение. Речь идет о суде и других юрисдикционных органах. Проблема, однако, в том, что эти органы, даже если они и имеют свою собственную точку обзора, почти никогда не могут обосновать ее в своем решении с помощью языка. В противном случае не было бы никакого смысла в более высоких инстанциях. В основной массе приговоров попытка обоснования даже вида и размера назначаемого наказания сводится к шаблонному: «Суд, учитывая характер и степень общественной опасности преступления, личность виновного, в том числе обстоятельства смягчающие и отягчающие наказание, влияние назначенного наказания на исправление осужденного и на условия жизни его семьи…». Если и имеет место некоторая конкретизация критериев назначения наказания через перечисления ряда обстоятельств, открытым остается вопрос: «Как каждое из них конкретно повлияло на назначенное наказание?».

В свое время Э. Ферри предложил свою классификацию фаз развития доказательств виновности. Он, разделив исторический период на четыре этапа, предложил пятый, научный. Первая фаза была названа им первобытной, когда доказательства подчинялись наивному эмпиризму личных впечатлений, а их оценка направлялась почти всегда против преступника. Во второй, религиозной, фазе призывалось вмешательство божества для указания виновника преступления. В третьей фазе, названной легальной, значение доказательств и степень их доказанности устанавливалась самим законом. Четвертая фаза названа сентиментальной, в которой наблюдалась иная крайность, когда при помощи внутреннего убеждения совесть судьи, присяжных заседателей освобождалась, по сути, от обязанности в отношении доказательств обвинения. Предложенная им пятая фаза характеризовалась как последовательной и методической оценкой различных экспериментальных данных самого преступления, так и особенностями исследования индивидуальных и социальных обстоятельств, относящихся к личности подсудимого. При этом исследования не должны ограничиваться моментом совершения преступления, а захватывать предшествующий период его жизни[54]. Однако, при всем уважении к Э. Ферри, «пятая фаза», как впоследствии будет показано, – всего лишь более глубокое развитие фазы четвертой и ничего нового в имеющемся понимании дать не способна.

Точка обзора. Весьма перспективным представляется такое направление эпистемологии[55], как психологизм. Так, А.В. Курпатов и А.Н. Алехин в одной из работ по данному направлению вводят понятие «точки обзора», которое в рассматриваемом (методологическом) отношении выглядит весьма своевременным[56].

Что такое «точка обзора»? Это центр системы познания, которой вне всякого сомнения должен являться человек. «Точка обзора – это прерогатива, а вместе с тем и сковывающий ограничитель процесса человеческого познания… Она определяет прежде всего самого познающего – то, что он есть, каким образом он реализует возможности своего познания, каковы они, как он видоизменяет внешнее, дабы сделать его доступным для себя, для собственного познания… Точка обзора не есть характеристика пространства, она характеризует отношение познающего к познаваемому»[57].

Смысл точки обзора состоит в том, что любые знания могут быть только субъективными. Говоря другими словами, любое познание несет на себе груз личного психологического опыта познающего, поэтому никакого «объективного» знания нет и быть не может. Религиозное, философское, научное и иное познание – это всегда индивидуальное познание, а различаются они только тем, куда смещена «точка обзора» познающего – в весь окружающий мир, в Бога, в стороннего для субъект-объектных отношений наблюдателя или куда-то еще. Даже научное познание, при всех его достоинствах, не может преодолеть ограничений чисто человеческого познания.

Особое звучание в этой связи приобретает категория опыта. Исследователь никогда не начинает познание с чистого листа. Все преподаватели знают, как сложно бывает добиться вовлечения студентов младших курсов в научную деятельность. Дело, конечно же, не в личных качествах, а в отсутствии необходимых базовых знаний. Впрочем, это относится ко всем без исключения сферам познания.

Однако, вопрос о том, насколько достоверны основания получаемого опыта, остается вне поля зрения. Поэтому необходима перепроверка гносеологического основания, то есть сам опыт и его познание должны быть камнем преткновения гносеологии. Здесь как раз и проявляет свое значение точка обзора, ибо ее изменение во всех без исключения случаях приводит к изменению опыта. К примеру, с точки зрения позитивизма преступлением является то, что запрещено уголовным законом под угрозой наказаний (формальный подход – первая точка обзора), а с точки зрения социологического подхода преступление – это то, что причиняет или может причинить вред правоохраняемым ценностям (материальный подход – вторая точка обзора). Надо признать, что оба этих подхода – формальный и материальный – не дополняют друг друга, они существуют сами по себе. Суммирование точек обзора не просто ничего не дает, оно невозможно, поскольку за каждой из них скрыт свой опыт. Как говорится, система – это больше, чем сумма составляющих ее элементов. Так что «два ученых – три мнения» – это не более чем вынужденный компромисс думающих людей. Практического воплощения сумма либо не получит, либо получит, но при первом приближении к изменению реальности начнутся разногласия. В этой связи применение к коллегии присяжных эпитета «толпа» – не такое уж преувеличение[58]. Познание может быть только индивидуальным. С этих позиций можно было бы обсудить институт демократии, точнее, всеобщего избирательного права, и много чего еще, на что мы с легкостью навешиваем ярлыки «объективности».

Отсюда очевидным становится кризис собственно юридической криминологии. Знания, стоящие на разных фундаментах, обречены на недостовер

Криминологические основы уголовного права в эпоху постмодерна


26-27 мая в Москве состоялся Х Конгресс уголовного права. Материалы Конгресса со дня его проведения оказались «библиографической редкостью». Предлагаю опубликованные, но недоступные большинству мои тезисы. Прошу извинить за неизбежные повторы с ранее представленными моими текстами,  связанными с обществом постмодерна. Зациклился я, господа...

 

Я.И. Гилинский

 

Криминологические основы уголовного права в эпоху постмодерна

 

Уголовное право и криминология существуют и развиваются относительно автономно. Между тем, эффективное противодействие преступности предполагает криминологическое обоснование уголовной политики, включая законотворческую деятельность. Со временем сближение криминологии и уголовного права становится все более насущной задачей, что определяется небывало динамичным развитием социальных, экономических, политических процессов, обусловливающих тенденции развития преступности, а, следовательно, и тенденции противодействия ей (социального контроля над преступностью).

Нередко забывается, что современное человечество живет и развивается в эпоху нового общества – общества постмодерна. Не все склонны так его обозначать. Профессор И.Л. Честнов предпочитает говорить о современном постклассическом обществе.[1] Хотя и он в своих работах не чуждается термина общество постмодерна. Главное другое: как бы ни называть современное общество, оно обладает свойствами, чертами, не известными ранее и определяющими развитие всех социальных процессов (в широком смысле слова, включая экономические, политические, демографические, культурологические).

Остановимся кратко на некоторых характеристиках общества постмодерна, влияющих на преступность, а потому необходимых учитывать в уголовно-правовой политике, в законотворческой деятельности.[2]

Глобализация всего и вся — финансовых, транспортных, миграционных, технологических потоков, достижений науки и искусств. Соответственно происходит глобализация преступности (прежде всего, организованной – торговля наркотиками, оружием, людьми, человеческими органами, а также коррупции и терроризма). Это означает необходимость взаимодействия правоохранительных органов разных стран и относительное (с учетом специфики каждого государства) «согласование» уголовно-правовых мер социального контроля.

Как результат массовой миграции неизбежен «конфликт культур»[3] и цивилизаций со всеми вытекающими криминогенными последствиями, включая ксенофобию, межэтническую и межконфессиональную рознь, терроризм, «преступления ненависти» (Hate crimes[4]). Это должно найти отражение в уголовном законодательстве (примером служат диспозиции ст. 105, ч.2, п. «л»; ст.111 ч.2, п. «е» УК РФ и др.).

«Виртуализация» жизнедеятельности. Мы шизофренически живем в реальном и киберпространстве. Без интернета, мобильников, смартфонов и прочих ITне мыслится существование. Как одно из следствий этого — киберпреступность и кибердевиантность[5]. Задача криминологии – активное изучение этого вида преступности эпохи постмодерна. Задача уголовного права – адекватнее реагировать на новеллы киберпреступности. Думается, что гл. 28 УК РФ нуждается в изменениях.

Фрагментаризация общества постмодерна, сопутствующая глобализации, а также взаимопроникновение культур приводят к размыванию границ между «нормой» и «не-нормой», к эластичности этих границ. Сколько групп единомышленников («фрагментов») столько и моральных императивов, столько и оценок деяний, как «нормальных» или «девиантных» (преступных). Очевиден разрыв между нормами молодежных субкультур и нормами мира «взрослых», между нормами исламского мира и мира «европейского».

Одна из характерных особенностей постмодерна -  стирание границ между дозволенным / недозволенным, разрешенным / запрещенным. Проституция в сфере сексуальных услуг – девиантность или бизнес, трудовая деятельность? Наркопотребление – девиантность или, наряду с алкоголем, удовлетворение потребности снять напряжение, «взбодриться», утолить боль? Где грань между «порнографией» и литературой (произведения Дж. Джойса, Г. Миллера), искусством, Modern Art?

Уголовное право не может игнорировать процессы фрагментаризации. Общая тенденция, заслуживающая всяческой поддержки, минимизация запретов, расширение степеней свободы. «Разрешено все, что не запрещено!». Запрещать надо только действительно, объективно (а не по идеологическим, политическим, религиозным соображениям) опасные деяния. Излишняя криминализация «аморальных» поступков, гражданско-правовых деликтов, «преступлений без жертв» (потребление алкоголя, наркотиков, занятие проституцией, производство абортов и т.п.)[6] известна большинству стран. Проявляется это и в законотворческой деятельности Государственной Думы. Криминализация все новых и новых деяний превращает каждого гражданина в преступника.

 Консьюмеризациясознания и жизнедеятельности[7]. «Общество потребления» характеризуется криминальными и некриминальными, но негативными способами обогащения – от проституции до «теневой экономики». Провести четкую правовую границу между нелегальным предпринимательством и неформальной экономической деятельностью практически невозможно[8]. Консьюмеризм привел, с одной стороны к «гуманизации преступности» (В.В. Лунеев), сокращению доли насильственных преступлений при росте корыстных. С другой стороны, относительно растет уровень различных правонарушений, включая криминальные, направленные на обогащение. Мимо этой тенденция не могут пройти криминология и уголовное право.

Существенные новеллы стратегии, мер и средств социального контроля происходят в мире постмодерна. Прежде всего – повсеместный категорический отказ от смертной казни, как преступления, убийства. С обоснованной критикой смертной казни мы встречаемся, начиная с Ч. Беккариа (1764). Вся отечественная профессура до 1917 г. выступала против смертной казни. По словам М.Н. Гернета, смертная казнь — это «институт легального убийства». В 1993 г. на специальном заседании Европарламента рассматривался вопрос об отмене смертной казни во всем мире к 2000 году. К сожалению, это благое пожелание не было реализовано, но постепенно расширяется круг государств, отменивших смертную казнь[9].

Начало постмодерна (1970-е – 1980-е годы) совпало с пониманием «кризиса наказания», неэффективности его традиционных форм и, прежде всего, лишения свободы[10].  Тюрьма никогда никого не исправляла. А вот искалечить (нравственно, психически и физически), повысить криминальную профессионализацию – да. Неэффективность наказания, «вредоносность» лишения свободы понимают и отечественные ученые.  А.Э. Жалинский, один из блестящих российских исследователей, писал: «Действующая в современных условиях система уголовного права, очевидно, не способна реализовать декларированные цели, что во многих странах откровенно определяется как кризис уголовной юстиции… Наказание – это очевидный расход и неявная выгода… Следует учитывать хорошо известные свойства уголовного права, состоящие в том, что оно является чрезвычайно затратным и весьма опасным средством воздействия на социальные отношения»[11]. Исследованию неэффективности лишения свободы посвящен ряд отечественных исследований[12].

Сегодня мировое криминологическое сообщество крайне обеспокоено «кризисом наказания» и его неэффективностью. Не удивительно, что в эпоху постмодерна выдвигается предложение об отмене уголовного права, как несовместимого с правами человека и гражданина[13]. Пока же это не произошло, необходимо совершенствовать уголовное законодательство и правоприменение по пути декриминализации незначительных по тяжести деяний; исключения смертной казни из перечня наказаний; сокращения оснований и сроков лишения свободы; либерализации условий отбывания наказания в пенитенциарных учреждениях; исключение пыток и иных методов воздействия на психику и физическую неприкосновенность человека[14].




[1]Честнов И.Л.  Постклассическая теория права. – СПб: Алеф-Пресс, 2012; Он же. Правовая политика в постклассическом измерении // Российский журнал правовых исследовании. №2 (3). 2015. С. 33-44.


[2]Подробнее см.: Гилинский Я. Преступность, социальный контроль над ней и проблемы криминологии в обществе постмодерна. В: Гилинский Я. Очерки по криминологии. – СПб: Алеф-Пресс, 2015. С.84-110.


[3]Селлин Т. Конфликт норм поведения. В: Социология преступности. — М.: Прогресс, 1966. С. 282–287.


[4]Hall N. Hate Crime. Willan Publishing, 2005; Jacobs J., Potter K. Hate Crimes. Criminal Law and Identity Politics. Oxford University Press 1998; Гилинский Я.И. Криминология: теория, история, эмпирическая база, социальный контроль. 3-е изд. — СПб: Алеф-Пресс, 2014 (глава 7 § 3 «Преступления ненависти»: теория и российская реальность). С. 265–279.


[5]Киберпреступность в России // www.tadviser.ru/index.php/Статья:Киберпреступность_в_России(дата обращения: 20.11.2015); Ларина Е., Овчинский В. Кибервойны XXIвека. О чем умолчал Эдвард Сноуден. — М.: Книжный мир, 2014; Humphrey J. Deviant Behavior. N. J., 2006. Chapter13. Cyberdeviance. P. 272–295.


[6]Schur E. Crimes Without Victims. Englewood Cliffs, 1965.


[7]Девиантность в обществе потребления / ред. Я. Гилинский, Т. Шипунова. — СПб: Алеф-Пресс, 2012; Ильин В.И. Потребление как дискурс. — СПб ГУ, 2008.


[8]См.: Тимофеев Л.М. Теневые экономические системы современной России. Теория – анализ – модели. — М.: РГГУ, 2008.


[9]Квашис В.Е. Смертная казнь: мировые тенденции, проблемы и перспективы. — М.: Юрайт, 2008; Лепешкина О.И. Смертная казнь: опыт комплексного исследования. — СПб: Алетейя, 2010; Hood R. The Death Penalty. A World-wide Perspective. Oxford: Clarendon Press, 1996.


[10] В частности: Mathisen T. The Politics of Abolition. Essays in Political action Theory // Scandinavian Studies in Criminology. Oslo-London, 1974; Rotwax H. Guilty: The Collapse of Criminal Justice. NY: Random House, 1996. 


[11]Жалинский А.Э. Уголовное право в ожидании перемен. Теоретико-инструментальный анализ. 2-е изд. — М.: Проспект, 2009. С.31, 56, 68.


[12]Олейник А.Н. Тюремная субкультура в России: от повседневной жизни до государственной власти. — М.: ИНФРА-М, 2001; Ромашов Р., Тонков Е. Тюрьма как «град земной». — СПб: Алетейя, 2014.


[13]Jescheck H.-H. Lehrbuch des Strafrechts. Algemeiner Teil. 4 Aufl. Berlin: Duncker&Humblot, 1988. S. 3.


[14]Подробнее см.: Гилинский Я.И. Социальный контроль над преступностью: понятие, российская реальность, перспективы // Российский ежегодник уголовного права. №7. 2013. СПб ГУ, 2014. С.42-58.

 



ПАССИОНАРНОСТЬ ПРАВА

 

Пассионарность права. The right passion

 

Аннотация:статья посвящена историческому анализу взаимосвязи и взаимозависимости формирования российского права и деятельности пассионариев – ярких представителей общества, способных нарушать инерцию агрегатного состояния среды, стремящихся к изменению окружения.

Summary: the article is devoted to the historical analysis of the interrelation and interdependence of formation of  Russian law and the activities of passionaries – bright members of society, able to break the inertia of aggregate state of the environment, seeking to modify the environment.

Ключевые слова:российское право, исторический взгляд, пассионарность права, изменение окружения, конституционные принципы, права и свободы.

         Keywords: Russian law, a historical view, the right passion, the changing environment, constitutional principles, rights and freedoms.

Снова и снова пытаясь осмыслить роль права и роль личности в истории нашей страны мы вынуждены замечать эту взаимосвязь и взаимозависимость, которая где-то позитивно, а где-то трагически отразилась и продолжает отражаться на формировании российского права, оказывая значительное влияние на судьбу каждого соотечественника и всего российского народа.

Фундаментальным нормативно-правовым актом современности является действующая Конституция Российской Федерации. Когда мы вспоминаем исторические события, которые предшествовали ее принятию: перестройка в СССР, демократизация государственного управления и общественных отношений, гласность, многопартийность, новый, мирный мировой порядок, первый съезд народных депутатов СССР, неудачная попытка августовского переворота 1991 года, распад СССР и т.д. мы понимаем, что текст Конституции России буквально «выстрадан» нашим многонациональным народом.

Принятие Конституции России на Всенародном референдуме 12 декабря 1993 года было бы невозможно без непреодолимого желания и способностей широких слоев населения нашей страны к изменению окружающего мира к лучшему. Стремление к лучшей, мирной, более справедливой и достойной жизни составляет добродетельное направление общественного развития. Однако движение к лучшему было бы трудно себе представить без ярких представителей общества, обладающих такими качествами, как энергичность, честолюбие, гордость, целеустремленность, способность к убеждению, самоотверженность и самопожертвование.

Такими личностями в различные исторические периоды были: Брут, благодаря которому был изгнан царь Тарквиний Гордый и в Древнем Риме почти на пятьсот лет установилась республиканская форма правления, император Константин, провозгласивший принцип «одна страна, один народ, один Бог!», распространивший христианство на все римские владения, 19-летняя Жанна д Арк, спасшая Францию от английской интервенции.

В России – это деятельность равноапостольного князя Владимира, коренным образом изменившего жизненный уклад древнеславянских племен, это гражданский подвиг «декабристов», являвшихся авторами проектов первых российских конституций, требовавших отмены крепостного права и введения законодательных представительных органов государственной власти. Только после революции 1917 года под руководством В.И. Ленина было провозглашено равноправие граждан и отменена частная собственность на средства производства, а в результате реформ М.С. Горбачева, направленных на построение социалистического государства «с человеческим лицом» у нас стало формироваться новое мышление и понимание роли нашей страны в деле сохранения мира и безопасности всего человечества и гуманистическом саморазвитии человека. Знаменитое произведение М.С. Горбачева так и называлось: «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира» [1].

Все эти люди, и многие другие, с легкой руки Л.Н. Гумилева являются пассионариями, так как способны менять мир. Пассионарность – это «нарушение инерции агрегатного состояния среды, способность и стремление к изменению окружения». По мнению Л.Н. Гумилева пассионарии оказывают огромное влияние на других людей, они могут способствовать прогрессу и процветанию, а могут и препятствовать этому.

В связи с чем нельзя не вспомнить крылатые строки Б.Л. Пастернака: «Не потрясенья и перевороты для новой жизни открывают путь, а откровенья, бури и щедроты души воспламененной чьей–нибудь».

Сложно представить себе ситуацию, когда пассионарии не стремились бы изменить действующее законодательство в целях достижения главной цели права – максимум достижения счастья для большинства граждан.

Действующая Конституция Российской Федерации – коллективный плод пассионариев, таких как С.С. Алексеев, С.М. Шахрай А.А. Собчак и др. Благодаря «полету их творческой мысли» мы имеем столь прогрессивный основной закон нашего государства. Но если во времена своего принятия Конституция России воспринималась многими как сугубо консервативный нормативно–правовой акт – сейчас многие современники считают ее излишне либеральной. Авторы предвидели такое отношение в будущем и заложили в текст Конституции Российской Федерации ограничения, связанные с невозможностью внесения изменений в 1,2 и 9 главы, чем защитили гарантированные основы конституционного строя, права и свободы человека и гражданина.

Пассионариями являлись двадцатитрехлетний Дмитрий Комарь, тридцатисемилетний Владимир Усов и двадцативосьмилетний Илья Кричевский, которые 20 августа 1991 года отдали свои жизни ради повсеместного утверждения прав и свобод, впоследствии включенных во вторую главу действующей Конституции Российской Федерации. Конституция России является нашей основной защитой от злоупотреблений и правонарушений, она гарантирует нам незыблемые «прирожденные» и социальные права и свободы, без которых нормальная человеческая жизнь была бы невозможна, она подчеркивает ценность свободы [2, 60-80.] и ценность добросовестности в праве [3, 291-293].

В свое время Вольтер сказал: «Лишь только тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!».

На формирование права огромное влияние оказывали творческие достижения пассионариев, их мысли и чаяния впоследствии отражались в законодательстве. Так известно, что рекомендованный Вольтером Екатерине IIзнаменитый труд Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях» (1764 г.) был в значительной степени использован в ее Наказе (1767 г.), данном Комиссии для составления проекта нового Уложения, что стало отправной точкой для беспрецедентной систематизации и кодификации отечественного законодательства и создания Свода законов Российской империи (1832 г.).

Считаем, что формирование и реформирование права пассионариями может иметь как положительный, так и отрицательный эффект, так как право не статичное явление, а динамичное, зависящее от конкретных временных, территориальных, социальных, демографических, психологических, экономических, политических и других аспектов, в отличие от постулатов права – основных правовых принципов, которые общество, все же старается сохранить без изменений. По всей видимости динамичный процесс правотворчества неоднороден и имеет разное «волнообразное ускорение» применительно к отдельным принимаемым нормативно-правовым актам и ко всей совокупности этих актов в различные временные периоды.

В криминологии есть понятие «виктимности», то есть предрасположенности тех или иных лиц, при определенных условиях становиться жертвами преступления, в экономике – понятия «ликвидности» и «волатильности». Предлагаем ввести в научный оборот термин «пассионарность права». По нашему мнению пассионарность права – это чрезмерная подверженность правового пространства волевым радикальным изменениям. Введение данного термина позволило бы комплексно, с точки зрения эффективности в правовом регулировании и пользы для общества, оценивать законодательные инициативы и положительный эффект от их реализации в различных странах мира с определением индекса пассионарности, наподобие индекса Хирша, предложенного для оценки научной деятельности.

В работе В.М. Баранова и В.В. Трофимова говорится о том, что личное (но не личностное) начало особенно рельефно проявляется при реальном продвижении тех или иных законодательных инициатив. «Скоростное» продвижение инициативы или законопроекта при личной заинтересованности власти становится возможным и не испытывает никаких затруднений, может осуществляться чуть ли даже не в течение одного рабочего дня парламентской деятельности (в частности, нижней из палат парламента). С другой стороны, характерно и многомесячное или даже многолетнее «торможение» – при личном неприятии властным лицом тех или иных законодательных инициатив. Роль личного начала в правотворчестве может превалировать настолько, что способна кардинально поменять конфигурацию того или иного сегмента правового регулирования, если не трансформировать весь юридический контекст, изменив доктрину законодательного регулирования (от одной модели нередко к прямо противоположной). Не случайно по этому поводу высказался германский юрист Ю. Кирхман: «три слова правки законодателя – и целые библиотеки превращаются в макулатуру» [4, 10].

Остается лишь спросить, что скрывается за формулировкой «личная заинтересованность власти»? В ст. 3 Конституции России говорится о том, что «единственным источником власти в РФ является ее многонациональный народ». Так какую «личную заинтересованность власти» имели ввиду авторы указанной работы? Не проявление ли это личной власти отдельных пассионариев, которые снова и снова предлагают свои законодательные правки на благо общества?  

 

        Литература (источники):

1.  Горбачев М.С.  Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. М.: Политиздат, 1988. 271 с.

2.  Чашин А.Н. Юридическая аксиология и ценность свободы // Советник юриста. 2015. № 4.

3.  Лазаренкова О.Г. Принцип добросовестности как соответствие представлениям современной цивилистичееской доктрины //  Образование и наука в современных условиях. 2015. № 1 (2). 

4.  Баранов В.М., Трофимов В.В. Личное в правотворчестве: утопия, антропологический ресурс или необходимое технико-юридическое средство повышения качества // Юридическая наука и практика. Вестник Нижегородской академии МВД России. 2015. № 2 (30).  

Причинение смерти при крайней необходимости

Друзья! приглашаю вас посетить мой сайт http://goncharovd.wix.com/scientists-site-ru В его разделах — публикации, блог, практика, ближайшие события.

В блоге — реакция научной общественности на статью о крайней необходимости и многое другое.

В статье: Гончаров Д., Гончарова С. Причинение смерти при крайней необходимости как форма легитимации насилия (Уголовное право. 2015. № 3) сцелью выяснения природы отношений при причинении смерти одним лицам во избежание опасности для жизни других лиц исследованы уголовно-правовые нормы о крайней необходимости, а также иные нормы российского законодательства, практика их применения. Сделан вывод о фактической легитимации правоприменительными органами причинения смерти лицам, чье поведение не представляет общественной опасности при отсутствии однозначной юридической легитимации такого насилия.

Есть, думается, основания утверждать, что понимание теорией и практикой сути крайней необходимости сдвигается в сторону признания возможности причинения смерти невиновным лицам для устранения опасности, непосредственно угрожающей личности и правам этих или иных лиц, охраняемым законом интересам общества или государства.

Примеры признания причинения смерти другому человеку правомерной крайней необходимостью обнаруживаются в судебной практике, многократно упомянутой в учебной и научной литературе.Так, машинист Б. во время движения электропоезда со скоростью 70 км/час заметил в сорока метрах от электровоза неожиданно выехавшую на неохраняемый переезд автомашину. Машинист принял решение не применять экстренное торможение, так как это вызвало бы крушение поезда с пассажирами. Для того, чтобы смягчить удар при столкновении поезда и машины, Б. применил простое торможение. В результате столкновения электропоезда с автомашиной ее водитель погиб, один пассажир поезда получил ранение средней тяжести, несколько человек получили ушибы. Техническая экспертиза подтвердила правомерность принятого Б. решения. Суд признал, что Б. осуществлял акт крайней необходимости, а, следовательно, его действия общественно полезны. В данном случае существовала реальная угроза гибели значительно большего числа людей, если бы опасность не была предотвращена[1]. «В этом и подобных случаях, возникающих в экстремальных условиях, превышения пределов крайней необходимости не будет» –пишут ученые[2].

А.В. Наумов указывает на то, что «уголовная ответственность за причинение вреда при превышении крайней необходимости может наступать лишь при наличии умысла». Автор приводит следующий пример. Водитель автомобиля С., предотвращая наезд на внезапно появившегося на проезжей части улицы подростка, сделал крутой поворот, выехал на тротуар и сбил проходивших А. и Т., от чего первый скончался, а второму были причинены тяжкие телесные повреждения. «Очевидно, что у С. по отношению к наступившим тяжким последствиям отсутствовал умысел, в связи с чем в его действиях нет состава преступления (превышения вреда при превышении крайней необходимости)» – комментирует ситуацию ученый[3].

При этом по правилам крайней необходимости следует оценивать действия лица, причинившего вред под воздействием преодолимого физического и любого психического принуждения. Так, например, вердиктом присяжных заседателей установлено, что Е. и другое лицо принудили Я. лишить жизни А., для чего Е. передал ему нож. Я., находясь под психологическим воздействием этих лиц, которые пообещали оставить его в живых в случае, если он лишит жизни А. или Я.Н., нанес А. удары ножом, после чего задушил ее руками. Признав доказанным совершение подсудимым Я. действий, повлекших за собой смерть А., коллегия присяжных заседателей оправдала Я., дав отрицательный ответ на вопрос о его виновности в этих действиях. Тем самым, коллегия присяжных заседателей признала, что Я. действовал в условиях, исключающих преступность содеянного им. В связи с этим в отношении Я. вынесен оправдательный приговор. Основываясь на этом, суд пришел к выводу о том, что исполнителем убийства А. является Е., который совершил не пособнические действия, как это было расценено государственным обвинителем[4]


[1] Курс уголовного права. Общая часть. Т. 1: Учение о преступлении. Учебник для ВУЗов / Под ред. Н.Ф. Кузнецовой, И.М. Тяжковой. М. Зерцало. 2002. с. 485. Цит. по: Морозов В., Хаметдинова Г. Некоторые аспекты уголовной ответственности при превышении пределов крайней необходимости // Уголовное право. 2005. № 1. С. 57.

[2] Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Второе издание, переработанное и дополненное / Под общ. ред. В.М. Лебедева. М. Норма. 2004. С. 103. Цит. по: Морозов В., Хаметдинова Г. Указ. соч. С. 57.

[3] Российское уголовное право: курс лекций: в 3 т. Т. 1: Общая часть / А.В. Наумов. – 5-е изд., перераб. И доп. – М.: Волтерс Клувер. 2011. С. 527.

[4] Кассационное определение Верховного Суда Российской Федерации от 2 декабря 2005 года. Дело № 48-о05-109сп.




 

Ушел из жизни криминалист Вениамин Константинович Гавло

Раздел: Новости
03.06.2016 07:41

Уважаемые коллеги!

 

2 июня 2016 года российская криминалистика, вся научная юридическая общественность России и СНГ понесли тяжелую утрату.

На 80-м году жизни от нас ушел большой ученый, талантливый Учитель и Наставник, доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, заслуженный юрист РФ, член-корреспондент Сибирской академии наук высшей школы, почетный профессор Алтайского государственного ун-та

Вениамин Константинович Гавло.

 

Вениамин Константинович родился 27 августа 1936, в г. Карасук Новосибирской области. В 1963 году окончил Юридический факультет Томского государственного университета. С 1963 осуществлял научно-педагогическую деятельность: ассистент кафедры уголовного процесса и криминалистики ТГУ (1963 – 1966), аспирант очной аспирантуры Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова (1966 – 1969), доцент кафедры уголовного процесса и криминалистики ТГУ (1969 – 1973). С 1973 – работал на юридическом факультете Алтайского государственного университета: доцент, декан факультета, заведующий кафедрой уголовного процесса и криминалистики (с 1983). В 1969 защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата юридических наук по теме: «Расследование и предупреждение хищений, совершаемых должностными лицами, на предприятиях молочной промышленности», в 1988 – диссертацию на соискание ученой степени доктора юридических наук по теме: «Теоретические проблемы и практика применения методики расследования отдельных видов преступлений». Основные направления научных исследований: криминалистическая тактика, методика предварительного расследования и судебного разбирательства. Являлся одним из первых разработчиков теории следственных и судебных ситуаций. Опубликовал более 200 научных и учебно-методических работ.

Подготовил 5 докторов и более 40 кандидатов юридических наук, сотни раз выступал официальным оппонентом по защите докторских и кандидатских диссертаций.

 

Вениамин Константинович являлся ответственным редактором раздела «Юриспруденция» журнала «Известия АлтГУ», выпусков ежегодного сборника научных трудов «Уголовно-процессуальные и криминалистические чтения на Алтае». Был председателем диссертационного совета при АлГУ, членом ряда иных диссертационных советов. С 2007 исполнял обязанности представителя Президента РФ в квалификационной коллегии судей по Алтайскому краю.

Награжден орденом Почета, другими государственными наградами.

Основные научные труды: «Расследование и предупреждение хищений, совершаемых должностными лицами на предприятиях молочной промышленности» (1978); «Теоретические проблемы и практика применения методики расследования отдельных видов преступлений» (1985), «Криминалистическая методика расследования преступлений» (1991), «Расследование преступлений, сопряженных с отчуждением жилья граждан» (1998, в соавт.); «Судебно-следственные ситуации: психолого-криминалистические аспекты» (2006, в соавт.); «Расследование фактов, безвестного исчезновения женщин при подозрении на их убийство» (2006, в соавт.); «Расследование и предотвращение убийства матерью новорожденного ребенка» (1998, 2006, в соавт.); «Криминалистика» (2008, в соавт.); «Проблемы теории и практики расследования хищений денежных средств в сфере банковского кредитования» (2009, в соавт.), «Криминалистическая методика предварительного расследования и судебного разбирательства вовлечения несовершеннолетних в совершение преступления (ст. 150 УК РФ) (2011, в соавт.)[1] и многие другие.

Почетные звания и иные заслуги:

Заслуженный юрист РФ (1994 г.),

Заслуженный деятель науки РФ (2006 г.),

Орден почета РФ (2000 г.),

Почетный знак Минобразования СССР «За отличные успехи в работе» (1983 г.),

Почетная грамота Алтайского краевого Законодательного Собрания (2010 г.),

Медали «За долголетний добросовестный  труд», «Ветеран труда СССР» (1986 г.), «За заслуги в труде» (2011 г.),

Почетный профессор Алтайского государственного университета.

 

Но главное, что останется в памяти его родных и друзей, коллег, благодарных учеников, это то, что Вениамин Константинович был светлым, по-настоящему интеллигентным и добрым человеком! Всегда мягкий и улыбчивый, он в любой момент был готов прийти на помощь, поддержать добрым словом, делом и мудрым советом!

Множество успешных и талантливых людей в юридической науке и правоприменительной практике навсегда останутся благодарными ему за внимание и дружескую поддержку!

 

Выражаем искренние соболезнования супруге, родным и близким Вениамина Константиновича, всем тем, кто знал это замечательного, мудрого и доброго Человека!

 

Церемония прощания с Вениамином Константиновичем пройдет в субботу, 4 июня 2016 года в г. Барнауле, от здания Юридического факультета АлГУ.

Слова соболезнования можно направить на кафедру уголовного процесса и криминалистики АлГУ по адресу:

656049 г. Барнаул, пр. Социалистический, 68.

 

Ученики и коллеги,

Доктор  юридических наук, профессор С.И. Давыдов

Доктор  юридических наук, профессор Д.В. Ким

Доктор  юридических наук, профессор И. М.Комаров

Доктор  юридических наук, профессор Я. М. Мазунин

Коллектив кафедры уголовного процесса и криминалистики АлГУ

Кандидат юридических наук, доцент Л.П. Чумакова

Кандидат юридических наук А.А. Кириллова

Кандидат юридических наук Е.И. Попова

 

 

Доктор  юридических наук, профессор Ю.П. Гармаев