Теория личности («преступника»)

Теория личности («преступника»)

 

Криминолог, занимающийся предупреждением преступлений, должен применять какую-то структурированную систему знаний о человеке. Однако, имеющиеся на этот счет представления закрыто-системны, поскольку представляют собой набор характеристик, которые уложены каждым автором в прокрустово ложе своих представлений и о сущности преступления, и о деятеле. Иными словами, не существует такой теории личности преступника, которая рассматривала бы человека целиком. Но ведь люди существуют не частями – преступного и непреступного, а целиком для себя и обычно непротиворечиво.

Эта методологическая проблема настолько очевидна, что представителями криминологической мысли обходится стороной, ведь, во-первых, зачем на ней акцентировать внимание, если ее все равно не решить, во-вторых, не криминологам ее и решать, поскольку имеющееся на сегодняшний день разделение наук, а криминология вроде как должна действовать в рамках так называемого ограниченного детерминизма, не позволяет ухватить проблему личности целиком. В результате происходит механическое складывание отдельных знаний о механизме преступного поведения, о личности преступника в системе различных ее социальных статусов и ролей, о характеристиках деятелей применительно к тем или иным разновидностям преступности и преступлений и т.д.

Увы, но имеющийся методологический аппарат криминологии не позволяет ей работать с открытыми системами, не расчленяя человека как объект изучения словно лягушку на препаровальном столе. Постфактум, когда разговор идет о конкретном совершенном преступлении и преступнике, мы многое можем понять и объяснить, но это не тот метод, который позволяет нам обращаться к живому человеку, хотя, казалось бы, именно ради него заварилась вся эта каша.

Ответственность за разработку необходимого методологического инструментария лежит, естественно, на методологах, однако пока что состояние дел в этой сфере не ах. Многие из нас по привычке называют криминологию философией уголовного права, но философия давно отказалась от роли вагоновожатого научного знания, ушла сама в себя и поэтому рассчитывать на ее помощь не приходится.

Методология открытых систем, надеемся, способна решить эту задачу. Основываясь на теории принципа, предлагается структурировать знания человека на не содержательной, а структурной основе, а уже затем на этот остов можно будет навесить какое угодно содержание. Такой подход позволяет нам сохранить в человеке все «живое», видеть в нем не состояние, не «преступника» и даже не представителя контрольной группы, в общем, не застывший объект, а процесс.

В конечном итоге криминология придет к необходимости выработки рекомендаций для работы человека с человеком. Это происходит уже сейчас, когда предлагаются различные процедуры медиации, правила поведения потенциального потерпевшего в криминогенной ситуации, методики индивидуального предупреждения преступлений и пр. Но пока вектора, по которым должна проводиться соответствующая работа, расчерчены слабо. Попробуем осветить эту проблему. На выходе получается довольно замысловатая конструкция, но определение всех ее звеньев уже сейчас может оказаться весьма продуктивным.

 

Органопсихический вектор[1]

 

По органопсихическому вектору человек рассматривается как биологическое существо, но с присущими именно ему особенностями. По этому вектору можно проследить метаморфозы информации, происходящие в нервной системе человека. Причем, речь идет не только и не столько о той информации, которая находится за пределами оболочки человеческого тела, но и о той, которая претерпевает своего рода уровневые переходы внутри нас. Здесь, правда, нас поджидает довольно интересный парадокс, поскольку возникает закономерный вопрос о том, кто же отслеживает процессы этих самых метаморфоз информации внутри нашей психики? Что ж, с учетом предложенных ранее принципов познания можно сказать, что этой самой познающей субстанцией является наш же познающий центр (принцип центра). Именно он, как мы сейчас увидим, способен отслеживать происходящие в наших психике и в теле процессы.

Поступающая к нашему познающему центру информация совершает несколько уровневых переходов. Причем, поскольку речь идет о векторе (единонаправленности), совершая очередной переход подобного рода, информация уже не может вернуться на предыдущий уровень, точно так же как «фарш невозможно провернуть назад».

1.                Первым уровнем, первым результатом отношения нашего познающего центра с поступающей к нему информацией является ощущение. На этом этапе мы можем только сказать о том, что произошел некий контакт нас с чем-то внешним.

2.                На втором этапе происходит первичная оценка поступившей информации. Овеществление результатов познания происходит по некоей модальностной шкале, которая уже индивидуальна, хотя для большинства индивидов эти шкалы расположены очень близко друг к другу. Так, для одного человека чай с температурой +60 оС покажется очень горячим, для другого «нормальным», для третьего «можно бы и подгорячить». Однако дело не в этом, а в том, что уже здесь субъект способен дать первичную оценку полученному ощущению по принципу удовольствия-неудовольствия. Понятно также, что в силу индивидуальности оценок на одно и тоже раздражение могут быть прямо противоположные реакции, но, как показывает опыт, только в том случае, когда интенсивности таких раздражителей не располагаются на крайних полюсах модальности (любому нормальному человеку чай с температурой +95 оС покажется слишком горячим). Данный этап также получил название первичного аффекта, поскольку он здесь и сейчас относительно пассивен по отношению к внешнему стимулу.

В зависимости от качественной оценки ощущения как положительного или отрицательного будет зависеть дальнейшая, в большей степени количественная, характеристика сигнала. Как видим, уже на втором этапе иногда психологический опыт может существенно влиять на реакцию на стимул.

3.                Создание образа. Важно отметить, что образ создается уже не только на основе непосредственно полученной информации, он как бы достраивается нашей психикой, опять же, на основе имеющегося опыта. Когда мы еще только видим цветы, например, даже еще не понюхав веточку сирени, прежний положительный опыт отношений с данным объектом уже предопределяет, как он должен пахнуть – приятно, и даже насколько сильно. Точно так же и профессиональный «домушник», всего лишь узнав о «квартире, где деньги лежат», начинает представлять, где и как это вожделенное имущество может находиться, так сказать, на автомате. На этапе создания образа разворачивается трехмерное и временное изображение.

4.                Дальше происходит вторичная оценка, на которой «зарождается» сознание. Полученный образ оценивается с позиции возможных реакций реагирования на его возникновение. Выделение данного этапа позволяет нам понять, почему на одни и те же довольно невинные стимулы одни люди реагируют так, а другие – иначе, например, почему один на оскорбление реагирует как на проявление неадекватности со стороны контрагента взаимоотношения, а другой готов его «порвать на части», даже не поняв, что произошло на самом деле. На этом этапе сила внешнего стимула уже практически перестает играть ведущую роль, на авансцену выходит психологический опыт реагирования (к вопросу об «оскорблении всяких чувств»).

5.                Эмоция. Представляет собой реакцию «меня» как на «не-меня», как вторично оцененный образ, разворачивающийся в пространстве (отношения человека с этим самым образом), времени (образ сличается с прошлым и проецируется на будущее), в модальности  и интенсивности.

6.                На шестом уровне органопсихические процессы могут быть отрефлексированы. Именно здесь внешне эмоциональная реакция может подлежать контролю: либо не подать виду, либо «развести таку беду, чтобы знали наших», либо отреагировать внешне как-то нейтрально.

7.                Понимание. Здесь человек уже оказывается способен выработать сознательное отношение к эмоции, понимая, чем она на самом деле вызвана. Понимание рождается из взаимодействия органопсихики и рефлексии предыдущего этапа.

8.                Чувство. Эмоция во взаимодействии с понятийным аппаратом рождает этот последний этап органопсихического процесса. Поскольку чувство рождается в переплетении самых различных компонентов индивидуального опыта человека, говорить о чувствах можно до бесконечности, ведь каждый из нас в то или иное чувство вкладывает самое различное содержание.

В результате работы огранопсихического вектора мы имеем три заслуживающих особого внимания уровня:

1) ощущение;

2) эмоция;

3) чувство.

 

Гносеологический вектор[2]

 

Содержит три уровня отношения с информацией:

1.     Субъект. Просто воспринимающая субстанция, которая от объекта отличается только тем, что именно в нее помещается точка обзора. На этом уровне объект от субъекта отличается только тем, что мы считаем реципиентом информации. Есть только «стимул – реакция».

2.     Субсубъект. Не просто констатирует факт присутствия объекта в поле восприятия, но и на основе самополагания включает информацию в систему причинно-следственных связей, то есть определяет ее место в системе собственного мировосприятия. Способен устанавливать связи между несколькими объектами. Есть «стимул – решение – реакция».

3.     Трисубъект. Занимает активную позицию в отношении информации. Не ограничиваясь самополаганием, отрывает информацию от реальности и потому оказывается способным оперировать ею в сфере абстракции. Есть «стимул – решение – реакция – трансляция (для других)».

 

Онтологический вектор[3]

 

Три уровня:

1. Бытие. Представляет собой результат отношения человека с Сущим. Вещи, принадлежащие бытию, лишены специфики; они, хотя и существующие, но лишенные отношений с другими вещами, существуют лишь в сфере возможности. Бытие – это пространство мира, которое еще не обрело никаких содержательных черт.

2. Реальность. Для человека реальными оказываются лишь те вещи, которые укладываются в его способ существования, которые хоть как-то могут быть им восприняты. Это мир, еще не поименованный, но с которым мы уже потенциально можем вступить в отношение.

3. Индивидуальная реальность. Охватывает собой весь психологический опыт человека, все, что он знает, все, что когда-то оценил. Для нас это поименованный мир.

 

Личностный вектор[4]

 

Личность рассматривается как результат социализации ребенка. Однако на формировании личности его развитие не заканчивается. Сформированная личность претерпевает последовательные изменения, при которых личностно-социальные конструкты начинают разрушаться.

Если социализация человека довольно сильно связана с возрастом (от рождения до юношества), то процесс дальнейшего развития личности четкой возрастной привязки не имеет.

Каждый из нас обладает тем, что можно назвать первичным центром, нашей сущностью. Это самое глубокое «Я», которое изъяснить мы не можем. Благодаря сущности каждый из нас способен вступать в глубокие – индивидуальные – отношения с сущностями других людей, мира (как бытия), себя, хотя не каждый из нас реализует такую возможность, по крайней мере, систематически.

В самом раннем детстве все мы вступали в сущностные отношения с миром, однако процесс социализации и выстраивающиеся в соответствии с ним контуры личности заслоняли для нас такую возможность, причем все больше и больше по мере социализации. Чем более социализирована личность, тем сложнее ей оказывается войти в сущностные отношения, что сказывается на адаптационных способностях индивида. Вернуть такую способность можно, только если мы пройдем определенный процесс развития личности (после социализации), хотя упомянутое развитие является факультативным. По достижении указанного результата происходит то, что в гуманистической психологии получило название самоактуализации.

Социализированная личность обычно пребывает не в индивидуальных, а в формальных отношениях с другими людьми и миром в целом. Формальные отношения затрагивают и весь спектр наших эмоций, и интеллекта, и чувств, в том числе тех, которые мы называем высшими, однако наша сущность в них оказывается нетронутой.

Формальные отношения бывают двух типов: 1) формально-личностные, рождающие я-отождествленные социальные роли, и 2) транзиторно-формальные, приводящие к появлению я-неотождествленных ролей. Первый тип отношений, как нам кажется, возникает из наших желаний и влечений (роли родителя, ребенка, мужа или жены, друга и т.п.), второй мы ощущаем как официальные, искусственные и противоестественные, обусловленные исключительно необходимостью играть определенные роли (роль начальника или подчиненного, гражданина, члена корпорации и т.п.).


 

Рис. 1. Системы отношений личности

 

Таким образом, структура личности состоит из трех контуров:

1) внутреннего (порождает безролевые индивидуальные (сущностные) отношения);

2) среднего (порождает формально-личностные отношения в я-отождествленных ролях);

3) внешнего (порождает транзиторно-формальные отношения в я-неотождествленных ролях).

 

Соотношение структурных элементов

 

Каждый соответствующий уровень одного вектора соответствует уровню другого вектора (рис. 2):

1)                ощущение – субъект – бытие – сущность;

2)                эмоция – субсубъект – реальность – я-отождествленные роли;

3)                чувство – трисубъект – индивидуальная реальность – я-неотождествленные роли.

 

Структурные элементы

 


 

Рис. 2. Открытая система психологии человека

 

Человек как процесс представляет собой, во-первых, тенденцию (внутренний контур), которая, овеществляясь в различных содержательных сферах (средний контур), в конечном итоге опредмечивается в систему различных понятий (внешний контур).

Итак, для чего описаны все эти вектора? Это сделано для того, чтобы показать, в каком направлении нам следует действовать.

Преступное, как и любое иное, поведение представляет собой способ удовлетворения актуализированной на данный момент времени потребности. Исходя из теории возможности и приведенных принципов, должно быть понятно, что у человека всегда имеются возможности для удовлетворения любой потребности. Но это, так сказать, если подходить с внешней стороны. «Изнутри» же, субъективно, для многих людей данный момент совсем не очевиден, что в условиях наличия потребности и отсутствия видимых способов ее правомерного удовлетворения подталкивает лицо либо к фрустрации, что подавляет человека, либо потребность вырывается наружу в форме дезадаптивного поведения, одной из разновидностей которой как раз и является преступление.

Что же не позволяет или хотя бы в значительной степени мешает увидеть существующие возможности удовлетворения социально-значимой потребности? Главным препятствием на данном пути служат социальные роли (я-отождествленные и я-неотождествленные) – средний и внешний контур. Исполнение социальной роли накладывает на личность определенный отпечаток, развивает у нее одни качества и подавляет другие. При этом А.И. Долгова криминологически значимыми называет следующие социально-ролевые ситуации:

1) человек не занимает многих социальных позиций, которыми позволили бы ему ознакомиться с нормативными предписаниями и вести себя в соответствии с ними и требованиями морали;

2) человек занимает одновременно позиции, которые связаны с противоречивыми требованиями, нормами поведения, т.е. налицо конфликт социальных позиций и ролей;

3) человек занимает такие позиции, которые прямо диктуют противоправное, преступное поведение;

4) отсутствие преемственности ролей и позиций, в результате чего отмечается неподготовленность лица к соблюдению правовых норм в соответствующей социальной позиции;

5) человек занимает одни социальные позиции, а ориентируется на другие;

6) конфликт уже исполняемых и ожидаемых в будущем ролей[5].

Виной всему является наша способность отождествляться с тем, чем мы в своей сущности не являемся, но без такого отождествления личность невозможна. Если человек полагает, что дома и на работе он должен вести себя по-разному, это свидетельствует о наличии у него отождествления с какой-либо социальной ролью. Каков выход?

Самый радикальный: аннигиляция личности в виде отказа от отождествления с какой-либо социальной ролью. Только так можно добиться внутренней целостности и непротиворечивости, резко увеличив шансы на адаптацию.

На первый взгляд может показаться, что данный подход – полная утопия, по крайней мере, потому, что человек – существо биосоциальное (с акцентом на вторую половину). Однако тут же заметим, что речь идет лишь об отказе от отождествления с той или иной ролью, а не об отказе от исполнения ролей, что для любого нормалного человека в принципе невозможно.

Другим контраргументом, со стороны хотя бы тех психологов, может послужить тезис о том, что, отказавшись от внутреннего отождествления себя с социальными ролями, в особенности от я-отождествленных ролей, например, от роли родителя, мужа/жены, друга/подруги и т.п., индивид начнет чувствовать себя одиноким. Но это одно из самых сильных заблуждений. Дело в том, что многие из нас живут в иллюзии наличия взаимопонимания в силу внешней близости отношений. На самом деле, единственным, кто может нас полностью понять, являемся только мы сами. Каждое слово, которым мы оперируем в собственной речи, с другим лицом – тем, с которым мы общаемся, воспринимается исключительно по-своему. Даже если наш визави сообщает о полном понимании того, что мы ему сообщили, это происходит из точно такого же заблуждения относительно истинности коммуникации, но уже с его стороны. Правда, тезис об одиночестве человека следует понимать только в контексте я-отождествленных и я-неотождествленных ролей, что же касается индивидуальных (сущностных) отношений с самим собой, с другими людьми и миром, то они-то как раз и являются нашей вожделенной целью, поскольку избавляют от одиночества: сущностно мы находимся в отношениях со всем (принцип целостности).

Индивидуальные отношения по определению не обладают свойством нормативности, поэтому к праву и криминологии вроде как не имеют никакого отношения. Но кто сказал, что преступность – это сугубо юридическая или даже криминологическая проблема?

Более того, одиночество возникает исключительно из противопоставленности миру. Когда же речь заходит об индивидуальных, сущностных отношениях, отношениях центров, в силу несодержательности этих понятий никакого противопоставления быть не может, на смену ему сразу приходит полная конгруэнтность бытию, выражающаяся в абсолютной адаптированности к миру. С другой стороны, именно содержательное несовпадение между потребностями среднего и внешнего контуров порождает агрессию, которая всегда дезадаптивна и служит тем, что в криминологии принято называть формированием мотивации, в том числе преступной.

В наше время человек, возможно, как никогда, настолько устает от огромного количества своих формальных отношений, что сам того не осознавая мечтает об отшельничестве, социальном дауншифтинге, иногда проявляющемся даже в наркомании и алкоголизме. Ни о какой адаптации в таком случае говорить нельзя. Это как топором по перхоти. В ожидании тепла и поддержки, которые могут дать только индивидуальные отношения, он пытается заработать много денег, обрести как можно больше власти над другими людьми, вступает в беспорядочные сексуальные связи и т.п., но все это тщетно, поскольку возникающие при таком подходе отношения остаются формальными, и в сущностные не превращаются. Вырваться из этого плена можно только через аннигиляцию личности, перерождения конвейерного продукта под названием «личность» в индивидуальность.

Однако, как добиться такого эффекта? Наиболее подходящим из известных на сегодняшний день понятий служит «внутренняя свобода», дающая возможность разотождествиться с содержанием своей психики в виде социальных ролей и поставить психические процессы в человеке под его контроль.

Внутреннюю свободу принципиально нельзя смешивать с той свободой, которую мы обычно привыкли понимать как возможность реализации любых потребностей по той простой причине, что многие потребности противоречат друг другу. Это отчетливо проявляется в своеобразной шизофреничности нашей культуры, когда считающий себя патриотом человек крадет у своего государства (у нас с вами) миллиарды и предпочитает покупать недвижимость за границей, там же еще учить своих детей, когда берет взятки и по долгу службы вынужден разрабатывать концепции и программы развития общества, когда должен чему-то научить студентов и вместе с тем озаботиться сохранением их контингента, когда предлагает наказывать смертной казнью убийц и т.д. В отличие от животных только человек может находиться во внутреннем смятении относительно того, сделать или не сделать, наказать или простить, промолчать или признаться, уехать или остаться. Что поделать, но все наши социальные роли противоречивы, всем сразу не угодить.

От понимания внутренней свободы нас также может отдалить лингвистически схожая, но внутренне совсем иная, категория – свобода выбора. Учитывая, что поведение есть сумма психологического опыта плюс ситуация, оказываясь в определенной конфигурации обстоятельств, человек вряд ли может поступить иначе, чем он это делает (детерминизм). Точнее сказать, он даже не может поступить иначе. Поэтому очередной иллюзией является представление о том, что если все взвесить и как следует подумать, если человека окружить огромным количеством внешних возможностей, то можно выбрать иной вариант поведения. На деле оказывается, что именно спонтанность, естественность поведения позволяет человеку получить необходимый субъективный опыт. Иллюзия же свободы воли возлагает на него всю меру ответственности за содеянное, что в реальности ничего не меняет и в качестве психологического последствия может породить в лучшем (и в лучшем ли?) случае чувство вины. Случайно ли, что некоторые люди в попытке избегнуть ответственности подспудно ставят себя в обстоятельства, требующие беспрекословного подчинения начальнику. Возможно, получив таким образом освобождение от ответственности, человек становится в какой-то мере даже счастливым. Но плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, в противном случае заполученная определенность в своем положении является признаком тупика в личностном развитии, служит симптомом ригидности его мышления и заскорузлости внутренней организации, выраженной затрудненности последовательного течения мыслей, действий.

Внутренняя свобода представляет собой способность подниматься над обстоятельствами, под которыми понимаются как внешние, так и внутренние факторы. Конечно же, желаемое внутреннее состояние не избавляет от реальных проблем и страданий, только восприниматься они начинают уже не как проблемы, а как задачи, и не дает впасть в зависимость от собственных социальных ролей, очевидно усиливая адаптивность. В состоянии внутренней свободы желания и потребности перестают противоречить доступным возможностям, а по отношению к другим людям возникает паттерн доверия, признательности и почтения просто за то, что они есть.

Почему-то, когда говорят о свободе, многие люди узревают какие-то проблемы морального свойства, будто свобода непременно реализуется в аморальном, в перспективе, даже в противоправном, поведении. В силу хорошо известной в классической психологии способности человека к проецированию, думать так могут только те, кто внутренне несвободен, и считают человека изначально плохим. Рассуждать подобным образом могут только лица, отождествляющие себя с определенной социальной ролью, т.е. сами с низким уровнем адаптации и, соответственно, с высоким уровнем агрессивности. Чтобы избавиться от такого отношения к понятию свободы, необходимо самому изменить отношение к другим, к себе и к миру, но принять такой подход через интеллектуальность недостаточно и даже бессмысленно, ибо интеллектуальность работает во внешнем контуре гносеологической системы человека, лишь изредка затрагивая верхние слои среднего контура. По-настоящему задача решается только через воздействие на внутренний контур.

Инициировать процесс развития личности с внешней стороны невозможно, можно только назвать некоторые внешние проявления такого процесса. В качестве примера «симптоматики», свидетельствующей о движении в верном направлении, с определенными оговорками могут подойти описательные характеристики самоактуализирующихся личностей, которые называл А. Маслоу:

1) более эффективное восприятие реальности и более комфортабельное отношение с ней;

2) принятие (себя, других, природы);

3) спонтанность, простота, естественность, стремление быть, а не казаться;

4) центрированность на задаче, а не на себе;

5) некоторая отъединенность и потребность в уединении;

6) автономия, независимость от культуры и среды, мультикультурализм;

7) постоянная свежесть оценки;

8) мистичность и опыт высших состояний;

9) чувства сопричастности, единения с другими;

10) более глубокие межличностные отношения;

11) демократическая структура характера;

12) различение средств и целей, добра и зла;

13) философское, невраждебное чувство юмора;

14) самоактуализирующееся творчество;

15) сопротивление аккультурации, трансцендирование любой частной культуры, космополитизм[6].

В современной психотерапии отчетливо различают лечение невроза и процесс развития личности с его кризисами. Причем последний возможен только при избавлении от значительной части невротических симптомов[7]. Там так же считается, что процесс развития личности – это процесс практически неизбежный, хотя в силу тех или иных внешних причин он может приостановиться или даже после социализации (ребенка) не начаться вовсе. Кардинально повлиять на процесс развития личности (в сторону аннигиляции) с внешней стороны мы не можем, в лучшем случае его можно как-то катализировать, и то при наличии интенции к самоактуализации самого человека. Процесс развития личности также не связан с какими-то сроками. Однако мы можем существенно повысить вероятность таких изменений, если уже в процессе социализации ребенка перестанем его нервировать, навязывая отождествление с той или иной социальной ролью. Но и тогда нельзя переоценивать возможности индивида в направлении самоактуализации, поскольку речь не идет о лечении какого-то заболевания.

 

Продолжение следует…




[1]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Индивидуальные отношения: теория и практика эмпатии. – ОЛМА-ПРЕСС, 2007. – С. 10-13.


[2] См. там же. – С. 13-14.


[3] См. там же. – С. 14-15.


[4] См. там же. – С. 15-18.


[5]См.: Криминология. Учебник для юридических вузов. Под общей редакцией д.ю.н, проф А.И. Долговой. – М.: Издательская группа НОРМА–ИНФРА•М, 1999. – С. 283-284.


[6] Дж. Фрейдимен, Р.Фрейгер. Теория и практика личностно? ориентированной психологии. Т.2. – М.: «Три Л», 1996. – С. 100-101.


[7]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 32.


Монография «Уголовно-релевантное непреступное поведение».

Уважаемые коллеги, предлагаю вашему вниманию вышедшую монографию. Выходные данные:

Рыбак, А.З. Уголовно-релевантное непреступное поведение: монография / А.З. Рыбак; Сев. (Арктич.) федер. ун-т им. М.В. Ломоносова. – Архангельск: САФУ, 2016. – 391 с.

Прикрепляю.

С уважением, Алексей Рыбак

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. НОВЫЙ ЯЗЫК: ПРИНЦИПЫ

Начало изложения (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)
 
Предыдущая публикация:  Криминология в человеческом измерении: Новая методология. НОВЫЙ ЯЗЫК: ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ БЕЗДНУ

 

Принципы

 

Начинаем рассмотрение азбуки новой методологии – принципов, начало исследования которых положено в работах А.В. Курпатова и А.Н. Алехина.

Как уже было сказано ранее, при отлучении вещи от сознания она становится для познающего ничем.

Вспомним «Луну Эйнштейна». Естественно, при отлучении от нее нашего сознания в реальности она никуда не девается (если вдруг не сойдет с орбиты и не улетит в дальний космос), поэтому правильнее говорить о том, что Луна (любая вещь) становится для нас ничем, пока мы не обратим на нее внимание снова. Однако, уже когда-то, всего лишь раз появившись в нашем сознании, вещь будет вносить свою лепту в познание других вещей (например, пытаясь узнать что-то об одном из спутников Марса, том же Фобосе, мы невольно будем сравнивать его с Луной: Фобос небольшой спутник (по сравнению с Луной), обращается он вокруг Марса на такой-то орбите, не такой, как у Луны, и вообще, сначала именно Луну нарекли спутником, а уже потом стали искать спутники у других планет, и т.д.). Как видим, при обычном подходе к познанию (в рамках прежней методологии) мы как таковую вещь и не познаем, ибо сразу же запечатываем ее в свой психологический опыт, фактически лишая права на всякую самость. Поскольку человек для нашего сознания такая же вещь, то мы также склонны судить по нему описательно, определяя его пол, возраст, телосложение, национальность, наличие у нас с ним родственных связей, мимику и жестикуляцию при общении, и т.д., а для криминолога, если разговор заходит о реальном или потенциальном преступнике, важными оказываются еще наличие/отсутствие криминального прошлого, характер совершенного преступления (насильственное, корыстное, террористическое и т.д.), и мн.др. Таким образом, мы познаем не самого человека, а лишь его внешние характеристики.

В приведенной выше теории возможности также было отмечено, что для того чтобы была вещь, необходима возможность ее существования (как присущее вещи предсуществование, не зависящее от отношений с другими вещами). Таким образом, возможность – это и есть ничто со странными свойствами.

Теперь настало время разобраться с «принципами». Что же это такое? Принцип – это способ существования возможности, ее структура. Если несодержательна возможность, то и принцип также несодержателен, и в силу чрезвычайной очевидности описать его невозможно, он есть механизм развертки возможности в нашем мире вероятностей. Однако принцип существует независимо от вещей, иначе бы нам пришлось признать, что все возможности всех вещей уже реализованы и мир застыл бы как каменный от взгляда Медузы Горгоны.

Чтобы принципы не показались какими-то идеалистическими абстракциями, нужно сказать, что применительно к человеческому познанию (а каким оно еще может быть в рамках гносеологии?) они имеют самую прочную материальную основу. Сейчас, конечно, можно было бы пуститься в нейрофизиологические объяснения, рассказать о том, как в нашем мозгу возникают образы, углубиться в описание механизма работы т.н. кортикальных колонок (колонок неокортекста) – групп нейронов, часть которых отвечает за формирование представления о вещи как о прямой, другие части отвечают за представление вещи как об изогнутой, тяжелой, красной, кислой, доброй, «прикольной» и т.д. Но в методологическом отношении для нас такое углубление будет излишним усложнением, так же как изучение основных принципов работы компьютера можно усложнить (почем зря) постоянным удержанием в голове механизма p-n-переходов в полупроводниках, из которых сделан процессор компьютера.

Принцип реализует возможность по-своему, он является тем, в связи с чем функционирует весь познаваемый нами мир. Принцип – это метод мышления, поэтому вполне уместно говорить о методе принципа.

Технологически данный метод очень похож на применение аналогий и экстраполяций. Но в содержательных системах они часто дают сбой. Так, увидев в живой природе, как взрослая особь огрызается на своего заигравшегося отпрыска, или зверь, защищая свою территорию, свирепо рычит на конкурента по экологической нише, мы можем счесть, что таким образом одно животное, порождая в другом страх, «наказывает» сородича. Казалось бы, чем не примеры, подкрепляющие веру в естественность уголовного права с его непременным атрибутом – институтом наказания? Однако тут же возникает ряд вопросов: а почему именно наказания, а не меры пресечения из уголовного процесса? Или не акта необходимой обороны (крайней необходимости)? Ни один из ответов не является окончательно правильным, поскольку на содержательном (вероятностном) поле мы сможем найти черты и того, и другого, и третьего, и т.д., хотя бы и в разных их соотношениях. Некоторые любители аналогий и экстраполяций заходят еще дальше, полагая, будто та же смертная казнь является своего рода «необходимой обороной» общества от преступности, и так вплоть до развязывания агрессивной войны как упреждающего удара по внешним врагам. Но что для организма есть страх, как не механизм адаптации, позволяющий выработать иной способ удовлетворения актуализированной потребности? Если не отдаляться от первого примера, выходит, что устрашение, выработка «страха» – это принуждение индивида к иному способу выживания. Ведь глупо думать, будто эволюция сформировала у животных страх, чтобы умертвить их потребности.

В «принципе», ограничение индивида в способах удовлетворения потребностей – совершенно нормальный подход, только если мы вдруг, ополоумев, не начнем бороться с потребностями, что совершенно бесперспективно и только лишает нас возможности узнать о реальном состоянии дел в сфере людских чаяний. Борьба с потребностями – это и есть борьба с преступниками, а не с преступностью. К тому же страх не может быть бесконечным, он рано или поздно проходит, что и демонстрирует нам история бывших тоталитарных государств. Здесь, в человеческих потребностях, тоже много «собак зарыто», и они также являются порождением зачастую спекулятивных аналогий и экстраполяций. Тот же чиновник, берущий взятку, не имеет потребности нанести вред авторитету органов государственной власти, он желает всего лишь обеспечить свою личную безопасность в самых широких смыслах, тем более, когда в обществе нет нормальной системы социальных лифтов, и каждый день на работе может оказаться последним, плюс ко всему еще «и не таким рога обламывали».

В общем, методы аналогии и экстраполяции, основанные на искаженном нашим психологическим опытом абстрагировании, далеко небезупречны, нужно что-то другое, нужны принципы. Как можно выявлять принципы? Для этого необходимо в совершенно различных по содержанию системах обнаружить то, что может их объединить, но не описательно, а процессуально и нефактуально. Необходимо увидеть инварианты всех инвариантов в этой самой их нефактуальности и процессуальности.

Если в приведенных с животными примерах мы пойдем не по пути абстрагирования и экстраполяции, а наоборот, в сторону выявления всех инвариантов, то легко можем вычленить в их поведении общее – агрессию. Но агрессией обладают не только животные, она присуща растениям (росянка, «ловящая» насекомых) и даже неживым объектам (агрессивное химическое соединение). Продолжая идти дальше по пути, обратному абстрагированию и экстраполяции, т.е. по пути, напоминающему аппроксимацию, мы увидим у каждой вещи что-то наподобие инстинкта самосохранения, «страха небытия» и т.п. Однако это все равно будет игра на поле содержательности, овеществленности. Чтобы совершить скачок в сферу принципа, нам понадобится уже приведенная выше теория возможности.

Принципы, о которых пойдет речь, появляются при столкновении возможности с веществом[1]. В результате вещество получает структуру и возможность существования. При этом нам не следует забывать о том, что под веществом понимается не только материальный мир, но и идеи, а равно и человек, с которым мы можем взаимодействовать. И еще, о чем нам не следует забывать, так это о том, что разговор идет в гносеологической (методологической) плоскости, а не о каких-то самостоятельных, оторванных от познающего субстанциях «возможности» и «вещества», в противном случае сказанное превратится в чистой воды идеализм.

Принцип является истинной природой вещи, не искаженной нашим психологическим опытом. Принцип первичен относительно вещей, поскольку определяет их. Хотя принципов несколько и остается возможность открытия новых принципов, использовать их следует в совокупности, единстве. За пределами вещества и вероятностного поля, в поле возможности, существует только один Принцип. А вот в поле вероятности, когда Принцип начинает сталкиваться с веществом, можно обнаружить следы несколько принципов, но все они вытекают из одного Принципа. Сам по себе, в одиночку, овеществленный принцип не живет, так же, например, как в современной юриспруденции никогда нельзя иметь дело только с законностью, либо только со справедливостью, либо только с гуманизмом (законность – формализованная для человека справедливость, о справедливости можно говорить только в рамках имеющейся законности и применительно к кому-то конкретному, гуманизм без законности нереализуем, а без справедливости для конкретного лица может даже повредить), хотя и здесь можно найти некую аналогию Принципа, если мы будем рассматривать Законность не только как соблюдение каких-то формальных правил, а как принцип принципов.

Принцип в чем-то похож на Земную ось, на центр тяжести предметов материального мира, которые воочию увидеть нельзя, но тем самым их методологическое значение от этого ничуть не умаляется. Принцип – матрица, способ существования Сущего, сингулярность.

Принцип нельзя вывести из чего-либо другого, поскольку он служит первоосновой любого объяснения и любого взгляда. Он просто является нам вот так вот. Принцип нельзя вывести из какого-либо содержания, поскольку то всегда обусловлено нашим психологическим опытом. Уяснение принципов никак не определено профессиональным опытом исследователя, более того, одежды содержательности, из которых состоит опыт, могут только препятствовать этому. Многие специалисты в области права с раздражением относятся к так называемым «кабинетным ученым» и «кабинетной науке». Только это раздражение ничего не меняет, ибо так называемые «практики» (в хорошем смысле) оказываются в одной лодке с теми, кто о практике имеет лишь косвенное представление. Иллюзия более глубокого познания реальности практиками весьма устойчива, порой не убеждают даже ссылки на тех авторитетнейших корифеев криминалистической науки, которые к правоприменению имели крайне отдаленное отношение (если верить источникам, Н.С. Таганцев участвовал в качестве защитника всего в одном уголовном деле). Успех последних, по всей видимости, связан пусть и со смутным, но все же каким-то представлением о принципах. В конце концов, изучая право, изучаем его именно мы, а не наш опыт в данной сфере. Все изучаемые слова и термины мы примеряем под себя.

Итак, как было только что сказано, принципы проявляют себя при столкновении возможности с веществом, в результате чего безликое вещество приобретает структуру. То, что появилось в результате столкновения, не является непосредственной реализацией всей гомогенной полипотентной возможности. Например, встречаясь со своим родителем, человек независимо от возраста может начать играть социальную роль ребенка (дать родителям возможность «поучить себя жизни», проявить с их стороны нежные чувства и т.д.); входя во взаимодействие с работодателем – играет роль подчиненного («ты начальник – я дурак»), в отношениях с продавцом становится покупателем; обращаясь с компьютером становиться «юзером»; с домашним питомцем – хозяином, и т.д. до бесконечности. Во всех перечисленных и неперечисленных отношениях с другими вещами он не целокупен и не раскрывает себя полностью. Однако, будучи наедине с самим собой, человек никуда не исчезает, он, до следующего взаимодействия с очередной личностью, превращается в гомогенную полипотентную возможность. Впрочем, даже будучи в формальных отношениях с кем-либо из перечисленных контрагентов взаимоотношений, человек остается самим собой – индивидом. Именно поэтому он, несмотря на связывающие его с другим лицом отношения подчинения, зависимости или доминирования, может сказать, что «дело в принципе» и, например, разрешить ссору между своим и чужим ребенком в пользу последнего. Однако, с учетом уже сказанного ранее о точке обзора, на действительно принципиальной основе этот вопрос решится, только если эта самая точка обзора находится в нем самом, в его самости, а не в социуме или другом лице. Если точка обзора окажется в социуме, так сказать, в поле социальной игры, примеренных под себя социальных ролей, которые являются лишь представлением о реальности и потому виртуальны, случится то, что мудрые люди определили следующим образом: принципиальность – высшая степень беспринципности. Поскольку же общество существует лишь в наших головах как виртуальная структура, то помещение точки обзора в социум является лишь способом отказа от своей самости (от принципов) и направлено на прикрытие подлинных интенций лица. Если вступающий в отношения человек точку обзора помещает в социальную составляющую (в личность, а не в индивида) другого человека, это окажется банальной манипуляцией, заискиванием или человекоугодием, и от действительной принципиальности опять не останется следа.

Возможность, таким образом, адаптируется к тому, что появляется, а сама адаптированность служит способом явления возможности. В данном случае принципы, о которых мы будем говорить, проявятся только в отношениях, но, опять же, существуют независимо от них как структура возможности, как единый Принцип. Поэтому во что бы то ни стало следует отделить Принцип от овеществленных принципов и принципов опредмеченных.

 

Овеществление и опредмечивание принципа

 

При соприкосновении возможности с веществом Принцип овеществляется, при этом сам в себе он не претерпевает никаких изменений. Однако овеществленный принцип теряет существенную часть своих свойств и характеристик, прекращает быть нефактуальным процессом, превращаясь в состояние. Осостоянившийся принцип от реального, живого принципа отличается так же, как непроявленный фотографический негатив отличается от самого принципа фотографирования (метафора).

Когда вещь существует в сфере возможности и не вступает в отношение с другой вещью, принцип существует как структура возможности. Если вещь всплывает в нашем сознании, она всегда это делает в каком-то контексте, который овеществляет принцип и помогает нам ощутить бытие вещи. Овеществляясь в различных сферах, принцип создает возможность проводить аналогии.

После того, как мы даем принципу конкретное название, он опредмечивается. Если вновь обратится к метафоре с фотографией, то опредмеченным принципом окажется проявленный негатив или фотография. Поэтому, когда называются конкретные принципы, речь будет идти не о самом Принципе (как уже было сказано, определить Принцип невозможно), а о его проявлении в мире знаков.

Рассмотрим опредмеченные принципы.

 

Принципы центра и отношения

 

Еще древние мыслители, например, Демокрит, говорили о наличии неделимых частиц (атомов), из которых состоит весь видимый мир. Святая инквизиция в Средние века сделала многое для того, чтобы естествоиспытатели перестали употреблять слово «атом», поэтому последним пришлось пойти на хитрость и использовать другие обозначения, например, слово «корпускула». Спустя еще какое-то время ученые убедились в том, что и атомы (корпускулы) делимы. Изучение строения атома показало, что он состоит из различных частиц: кроме атома водорода, точнее, его изотопа – протия, состоящего из одного протона и одного электрона, атомы химических элементов состоят из протонов и нейтронов (в совокупности образующих ядро атома), а также как будто находящихся на какой-то орбите вокруг этих ядер электронов. Далее было открыто еще огромное количество различных элементарных частиц, которые опять оказались не такими уж элементарными. В 1960-х «появился» кварк, оказавшийся примерно в 20 тысяч раз меньше протона. В XXIвеке физики все увереннее стали говорить, что и кварки также придется «дробить».

Есть ли конец такой редукции? По всей видимости, нет. Дело вовсе не в том, что материальный мир содержит или не содержит какие-то наименьшие частицы сущего, до них можно копать и копать. Дело только в том, что мы не можем понять материальный мир вне каких-то представляемых частиц. Предположим, пройдет какое-то время, и ученые найдут частицы, из которых состоят те частицы, из которых состоят… кварки. Однако, они все равно останутся для нашего сознания частицами, а любая частица должна иметь какую-то представляемую нашим сознанием внешнюю характеристику. Но ведь что-то же должно придавать эту самую внешнюю характеристику частицы, так сказать, изнутри. А «изнутри» – это снова деление. И так до бесконечности.

Таким образом, мы снова видим, что за пределами возможности познания мир является ничем со странными свойствами. Информация вне потенциально информируемого – ничто. Для того чтобы как-то познать вещь, нам необходимо войти с ней в отношение, а у нее, в свою очередь, также должна быть тенденция к взаимодействию, она должна быть конгруэнтна нашим гносеологическим системам.

Следовательно, в практическом отношении бессмысленно искать какую-то глубокую истину и глубокую реальность. Критерием достаточности углубления является возможность ответить на вопросы «Зачем?» и «Как?», его-то и принято называть аппроксимацией (вспомним рассуждения о длине береговой линии, зависящей исключительно от длины отрезка, с помощью которого производится измерение, поэтому для измерения берется та длина отрезка, которая обеспечивает решение практических задач). Кондитеру, готовящему яблочный пирог, вовсе не обязательно знать особенности влияния на организм человека аскорбиновой кислоты, ему достаточно сделать продукт вкусным и аппетитно выглядящим. Теперь, перекидывая мост на криминологическую сферу, можно утвердительно заявить, что тому же правоприменителю нет никакого дела до какой-то там «общественной опасности», как «истинной природы» преступления. Применяющий уголовно-правовую норму преследует свои сугубо индивидуальные цели и для их достижения (не важно, по каким мотивам) он готов установить наличие или отсутствие формального нарушения закона. Такой подход к фигуре правоприменителя является единственно адекватным.

Найти общие интересы правоприменителя и общества можно только через установление причинения деятелем вреда конкретному лицу, с которым этот самый деятель вступил в непосредственное отношение. Поскольку общественные отношения, если они оторваны от реальных вещей (индивидов), – пустая и виртуальная структура, существующая исключительно в наших головах, то и вред им, общественным отношениям, никаким образом причинен быть не может. Там, где не причиняется вред конкретному лицу, никакой реальной опасности нет, есть лишь наше представление об опасности, находящееся в поле вероятности, а не возможности.

Так что же такое центр?

Центр представляет собой первичную индивидуальность вещи, которую мы часто называем «сутью», «сущностью». Именно он, будучи ничем, содержит всю индивидуальность вещи, проявляющуюся в наличествующих или в будущих отношениях при условии, что ни в одном отношении вся индивидуальность вещи как гомогенная и полипотентная возможность раскрыться не может.

Описать центр, также как найти самую-самую элементарную частицу, невозможно, метафорой чему может послужить цитата из произведения У. Эко: «Маятник говорил мне, что хотя вращается все – земной шар, солнечная система, туманности, черные дыры и любые порождения грандиозной космической эманации, от первых эонов до самой липучей материи, – существует только одна точка, ось, некий шампур, Занебесный Штырь, позволяющий остальному миру обращаться около себя. И теперь я участвовал в этом верховном опыте, я, вращавшийся как все на свете, сообща со всем на свете, удостаивался видеть То, Недвижимое, Крепость, Опору, светоносное явление, которое не телесно и не имеет ни границы, ни формы, ни веса, ни качества, и оно не видит, не слышит, не поддается чувственности и не пребывает ни в месте, ни во времени, ни в пространстве, и оно не душа, не разум, не воображение, не мнение, не число, не порядок, не мера, не сущность, не вечность, оно не тьма и не свет, оно не ложь и не истина»[2]. С точки зрения методологии, центр – это даже не неточка, а некое бытийствующее явление. Все имеет центр – любая вещь, система или процесс.

Но если центр – ничто, если все центры одинаковы, откуда же берется индивидуальная вещь? Вещь появляется в нашем сознании благодаря принципу отношения, вне которых она так и останется ничем. Это как если мы вдруг у себя дома поднимем с пола случайно обнаруженную «пимпочку», она для нас будет этим самым «ничто» до тех пор, пока мы не догадаемся, от чего она «отлетела».

Чем является хобот слона? Даже Р. Киплинг знал, что хобот – это «нос» слона. Откуда у него возникла такая убежденность, ведь если отталкиваться от описаний «нормальных» носов, то хобот совсем на него не похож? Более того, даже если бы мы нос увязали с его главной функцией – служить своего рода каналом для вдыхаемого воздуха, то и здесь бы мы столкнулись с определенной сложностью, поскольку, во-первых, вдыхаемый воздух проходит не только через нос, но и через трахеи и бронхи, во-вторых, слон может какое-то время, например, при насморке, лишиться возможности дышать через него или, в случае с эмбрионом слона, нос еще не начал выполнять свою функцию, но от этого он не перестает быть носом, он не превращается в рот, ухо или еще что-то. Казалось бы, носом можно называть все, что находится ниже линии, проведенной через глаза и выше рта, но ведь не факт – «Земля» не без «уродов». Значит, есть какая-то сущность носа, которую мы как очертания овечек в облаках можем рассмотреть и в клюве попугая, и в свином рыле.

Гёте, помимо всего прочего, был выдающимся ботаником. Он совершенно верно подметил, что правильное определение «листа» состоит не в том, что это плоский «зеленый объект», а определение «стебля» – не в том, что это «вытянутый цилиндрический объект». Гёте строит определения на основе отношений между частями растения:

«Стебель – это то, на чем растут листья».

«Лист – это то, у чего в основании находится почка».

«Стебель – это то, что когда-то было почкой в этом месте»[3].

Поэтому ботаники знают, что малюсенькие косточки у клубники и земляники – плоды-орехи, сама сочная мякоть – не плоды, а разросшиеся цветоложа, клубень картофеля – это стебель, а не корневище, хотя и расположен он под землей.

Если перекинуть мост на исследование человека, то центр – это та самая точка, которая служит оплотом нашего существования, которая отличает нас от других людей. Мы можем измениться и постоянно меняемся (за два года благодаря обмену веществ в организме человека заменяются все молекулы), но наш центр, наша сущность остается неизменной. Это то, что мы по привычке называем индивидуальностью.

 

— Предлагаю вам взять несколько журналов — в пользу детей Германии! По полтиннику штука! 

— Нет, не возьму. 

— Но почему вы отказываетесь? 

— Не хочу. 

— Вы не сочувствуете детям Германии? 

— Сочувствую. 

— А, полтинника жалко?! 

— Нет. 

— Так почему же? 

— Не хочу.

(М. Булгаков, «Собачье сердце»)

 

Центра без отношений не существует, и именно так проявляется взаимосвязь овеществленных принципов. Все, что мы ощущаем, существует лишь благодаря отношениям. Вещь, оказавшаяся там, где никакие отношения с ней оказываются невозможными, не существует. Увидеть можно только то, что находится в каких-то отношениях. Если есть два центра, есть отношение, для которых не требуется наличие какого-то передаточного звена или посредника (так работает Принцип, поэтому, еще раз, вывести его из чего-то или объяснить/описать невозможно, он – сама естьность, естественность).

Важно также уточнить, что существуют отношения, но существуют и результаты отношений. То, что мы воспринимаем, центрами нам никак не кажется. Происходит это только из-за того, что мы видим не центры, а искаженные нашим восприятием результаты отношений центров, точнее, то, что оседает на центры. Перепутав отношения с их результатами в общественных науках мы потеряли самого человека. Типичный пример – теория общественных отношений как одна из теорий объекта преступления. Точка обзора оказалась помещенной в виртуальные общественные отношения, все это усугубилось созданием бесчисленного количества абстракций, одной из которых является пресловутая «общественная опасность», а на таком зыбком фундаменте строить эффективные модели взаимодействия людей друг с другом и их коллективов никак нельзя. Человек как индивид оказался никому не нужен, в итоге ненужными оказались ему и другие индивиды. Коммуникация нарушилась ассоциативным зашумлением. Только когда точка обзора помещается в индивида, в его самое само, а не в личность как результат общественных отношений, возникает настоящий гуманизм. «Звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас» (И. Кант).

Из принципов центра и отношения также вытекает, что изменять личность (то, что нанизано на индивидуальность) нужноне через изменение самого индивида, а через изменение его социального окружения, контекста. «Вместо взгляда на некоторых людей как «плохие яблоки» или как причиняющих другим яблокам вред, критические криминологи видят в обществе «плохую корзину», в которой все больше яблок будет портиться… Решение – только в новой корзине»[4]. Врачи-наркологи при неэффективности традиционных методов лечения наркотической зависимости советуют родителям детей-наркоманов сменить всей семье постоянное место жительства, в идеале – уехать в страну с другими языком и культурой. Работает.

К. Роджерс определил свободу как самосознающий феномен: после того как его ученик В. Келл исследовал множество случаев подростковой преступности, обнаружилось, что поведение подростков не могло быть предсказано на основе обстановки в семье, школьных или социальных переживаний, соседских или культурных влияний, медицинской карты, наследственного фона и др. (привет приверженцам теории личности преступника). Гораздо лучшее предсказание давала степень самопонимания, обнаруживающая с последующим поведением корреляцию 0,84. Причем, как отмечает В. Франкл, самопонимание в данном случае подразумевает самоотстранение[5]. Ю.Г. Марков также говорит о том, что «источник личности следует искать не внутри объекта, а в ее отношениях с другими объектами в окружающей среде»[6].

 

Принципы третьего и целостности

 

Принцип третьего наиболее сложен для усвоения.

В мире существуют все возможные отношения, лишь часть из которых овеществляется. Образование чего бы то ни было невозможно без отношений. Отношение центров рождает третье – новый центр. Это и есть принцип третьего, точнее, один из его овеществленных аспектов. Именно принцип третьего подталкивает нас к употреблению слова «неограниченный»[7]. Примеры: протон и электрон в отношении рождают самый простой атом, человек и пища – аппетит, преступление и наказание – уголовное право, два человека – индивидуальное отношение и т.д.

Однако следует иметь в виду, что принцип третьего «срабатывает» лишь при условии, когда взаимодействуют не две вещи, наполненные содержательностью нашего психологического опыта, а когда во взаимодействие входят именно центры вещей. Так, когда только что приводился пример «рождения» уголовного права из взаимодействия преступления и наказания, имелось в виду взаимодействие центров, сущностей преступления и наказания. Если взять да и произвольно «отщипнуть» от институтов преступления и наказания какие-либо несущностные их части, может появиться вовсе не уголовное право. Например, если в отношения вступит общественная опасность (признак преступления) и изоляция от общества (содержание сразу нескольких видов уголовного наказания), могут получиться совершенно другие новые вещи: 1) институт принудительных мер медицинского характера, 2) преследование по политическим соображениям и даже 3) моральное осуждение.

Именно принцип третьего заставляет нас во время научных изысканий выделять сущностные черты (центры) тех или иных явлений.

Собственно, а почему именно принцип третьего, а не четвертого, пятого и т.д.? Во-первых, дело в том, что для возникновения отношения (третьего) необходимым и достаточным является наличие двух центров. Более того, и это, во-вторых, в данный конкретный момент мы можем установить отношение только между двумя вещами, в том числе между собой и еще одной вещью. Например, когда мы из-за кафедры во время выступления на научной конференции наблюдаем за почтенной публикой, мы (т.е. первая вещь) в этот момент времени устанавливаем отношение либо со всей аудиторией сразу (вторая вещь), и тогда уже можно навесить на эту публику сущность аудитории (центр второй вещи) какие-то содержательные ярлыки («интеллигентное» сообщество, доброжелательная атмосфера и т.д.), либо же мы находим в группе людей какую-то одну персону и как будто все сообщение адресуем только ей. В этом как раз состоит смысл приглашения на защиту диссертации кого-либо из близких лиц или целой группы поддержки (возрастает вероятность поймать доброжелательный взгляд), данный эффект хорошо известен в бизнесе как портрет клиента, спортсмены хорошо знают цену игры на своей территории и высоко ценят поддержку болельщиков. В общем, независимо от количества собравшихся, отношение существует между двумя центрами – нами и еще какой-то сущностью. Сущностное общение, при котором только и имеет место быть коммуникация, возможно лишь между двумя центрами. Мы этого обычно не замечаем только по причине чрезвычайной процессуальности нашего познания (принцип процесса).

Сказанное очередной раз подчеркивает умозрительность категории «общество», если под ним понимается совокупность индивидов, объединенных какими-либо связями. Мы в каком-то смысле «одновалентны». Связь (здесь и сейчас) у нас может быть только одна, между нами и еще какой-то сущностью, все остальное – иллюзия, возникающая из-за развертки наших представлений в координатах пространства-времени, которые мы договорились покинуть еще во время логического опыта с тремя моделями. Прекратившиееся мгновение назад отношение создает в нашем сознании своего рода шлейф, и нам кажется, что мы одновременно находимся в нескольких отношениях, но это не так.

Кстати, это – еще одно обоснование конфликтности коллектива, состоящего из трех человек: двое смогут войти в отношение, третий «лишний». Однако, конфликтность между людьми возможна лишь в поле содержательности, конфликты могут быть лишь контекстуальными. На уровне сущностных взаимодействий (в отношениях между центрами) конфликты невозможны, ведь центр – ничто, а одно ничто другому ничто противоречить не может. Человек по определению хорош (именно «хорош», а не «хороший» (или «плохой») – исходящие из содержательности оценки), поскольку ему имманентно присуще желание вступить в индивидуальные отношения с другим индивидом, желание наладить коммуникацию и тем самым вызвать к жизни другой центр. Индивиды не конфликтуют, конфликтуют только социальные роли, хотя внешняя острота конфликтов социальных ролей и их последствия меньшими от этого не становятся, вплоть до мировых войн.

Принцип третьего нельзя путать с логическим ассоциированием, когда в знаковой системе выводится третий знак-элемент, как это имеет место в любой типологии и классификации[8]. Принцип третьего отражает реальный механизм рождения нового центра из самого отношения (реально имеющее место отношение становится самостоятельным центром). Логическое мышление склонно к произвольному установлению причинно-следственных связей между явлениями и поэтому выводит пустое «псевдо-третье», не раскрывая при этом сути явления[9] (опять пример с обществом).

Другим аспектом овеществленного принципа третьего является тезис о том, что нечто, вступающее в отношения со мной, будет таким только для меня. Поэтому любое наше отношение с вещью всегда сугубо индивидуально.

Если два индивида вступают в отношения друг с другом, между ними рождается нечто третье. Это тот самый случай, когда два дискутирующих друг с другом человека ощущают незримое присутствие третьего, который как будто всегда готов вклиниться в дискуссию и указать, кто прав, а кто заблуждается. Необходимость наличия независимой судебной власти, способной разрешить правовой конфликт между двумя равноправными сторонами (состязательность процесса) проистекает именно из принципа третьего. Если судебная власть оказывается тенденциозной, то есть готовой защищать содержательные интересы одной из сторон в ущерб интересам другой стороны, из-за нарушения принципа третьего вся гносеологическая конструкция и коммуникация рушатся. Последнее также происходит в случае, когда судья при разрешении спора исходит не из интересов сторон, а собственных интересов (теперь мы знаем цену соломонова решения). Вот почему такую высокую эффективность показывают институты медиации и восстановительного правосудия – ведь там есть место подлинной коммуникации! Задача посредника (медиатора) в данном случае сводится к установлению отношения именно между центрами заинтересованных сторон. А. Мовчан в этой связи весьма точно (если не считать некоторые контекстуальные терминологические противоречия, вытекающие из понятий личности, объекта и пр.) определяет сказанное: «Нормальный современный человек испытывает психологический запрет на насилие в отношении того, кого он признает другой личностью, но не стороннего объекта. Это создает эффект «границы субъективизации»: для того чтобы применять насилие, мы должны перестать видеть в жертве личность, как бы забыть о ее разумности и одушевленности, овеществить ее. Напротив, одушевление потенциальной жертвы, признание ее личностью заставляет нас сопереживать и блокирует насилие… Борьба с насилием не может быть эффективной, если будет локальной, если будет основываться на насилии, если сведется к борьбе с насильниками – как борьба с комарами не может ограничиваться сетками, кремом от комаров и фумигаторами (конечно, и сетки, и крем, и фумигаторы нужны – но не только). И в том, и в другом случае надо осушать болота»[10]

Было бы ошибкой считать существование неких исходных отношений между центрами, то есть наличие нескольких сортов отношений. Любая вещь порождается отношениями со всеми другими вещами. Именно так проявляет себя другой принцип – принцип целостности. Согласно ему все находится в отношениях со всем сразу. Любая вещь в нашем сознании – отражение всего нашего психологического опыта.

Деление и разделение в сущем возникает из-за содержательного отождествления вещи с другой вещью. Принцип отношений показывает, что любое не вызванное необходимостью отождествление – это ошибка нашего мышления. Так возникает агрессия. Ревнивый муж отождествляет себя со своей женой, олигарх – со своей собственностью, радикально настроенный политик – со своей идеологией, завистник – с материальным благополучием своего соседа. Мы приписываем агрессию даже химическим соединениям, например, кислотам, положительно заряженный ион водорода которых (Н+) стремится соединиться с любым отрицательно заряженным ионом наших внутренних сред, разрушая тем самым материю, из которой состоит наш организм. Правда, природе до наших ярлыков нет никакого дела, в ней происходят лишь процессы установления отношений. Лев не убивает зебру во время охоты. Во время поедания жертвы внутренняя среда его организма всего лишь входит в отношение с внутренней средой организма зебры, тем самым обеспечивается относительное постоянство внутренней среды организма хищника. «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать» (И.А. Крылов, басня «Волк и Ягненок»).

Отождествление, представляя собой опредмечивание принципа отношений, связывает вещь «по рукам и ногам», лишая возможности вступить в новые отношения.

В последние десятилетия очень много говорят о зашкаливающем уровне материального расслоения населения. Однако в самом материальном расслоении ничего плохого нет. «Владелец заводов, газет, пароходов» не потребляет свои миллиарды, так сказать, внутрь себя. Если он начнет съедать хотя бы на 50% пищи больше, чем необходимо для жизнеобеспечения его организма, то очень скоро умрет от ожирения и сопутствующих ему заболеваний. Обладая большими деньгами, которые все больше в современном мире имеют безналичную форму – форму банковских счетов, а еще точнее, форму сочетания ноликов и единиц на машинном носителе информации, он, создавая рабочие места, дает возможность заработать своему обслуживающему персоналу (от садовника до финансового консультанта), тем самым служа примером для других, инвестируя деньги в производство или сферу услуг, короче, стимулируя экономический рост и давая возможность зарабатывать на жизнь другим. Проблемы в отдельно взятой стране начинаются лишь тогда, когда деньги зарабатываются нечестным путем, демотивируя остальных людей на развитие, когда капиталы уходят за границу и граждане своей страны все сразу теряют часть общих финансовых ресурсов и т.д., в общем, когда нарушается принцип целостности. Но поскольку целостность нельзя уничтожить, ее можно только нарушить в отдельно взятом месте, в целом для человечества и это не представляет проблемы. Проблема существует только для тех лиц, социальных слоев, стран, которые находятся в зависимости от финансовых вливаний со стороны, не имея при этом возможности осуществить свое право на развитие (зачем, если и так дадут?). Как ни странно, но восстановить «мировую справедливость» можно только одним способом – отказаться от идеологии потребительства и перестать увязывать все проблемы только с материальным достатком.

Еще одним примером нарушения целостности является кампанейщина в противодействии нежелательным социальным явлениям, хотя, по правде говоря, противодействие – это уже нарушение целостности. Так, борясь с преступностью и выделяя на эту борьбу человеческие, организационные, материальные и иные ресурсы, мы, как социум, всегда себя ограничиваем в иных сферах. Равномерное поступательное развитие, о котором давно говорят криминологи, – одно из проявлений (опредмечиваний) принципа целостности.

Можно привести и другие примеры проявлений принципа целостности. Так, находясь в местах не столь отдаленных, ограничивается количество связей человека с внешним миром. Но поскольку количество связей в целом (целостность) остается прежним и, по большому счету, обусловлено ресурсом нашего мозга, в человеке начинают выстраиваться связи внутренние. В результате может произойти взрыв творческих способностей. На этом же моменте основана аскеза и пр.

Принцип целостности показывает, что у нас всегда есть все необходимые ресурсы для чего бы то ни было, и только отождествление с чем-либо сковывает их поиск. Многим современным цивилизованным людям, представителям индустриального общества и общества потребления понять это бывает достаточно сложно, однако понимание и реализация данного постулата способны существенно улучшить качество жизни. Все остальные проблемы решатся как бы сами по себе.

 

Принцип способа существования

 

Это самый простой для уяснения принцип: если что-то существует, оно имеет только присущий ему (этому что-то) способ существования. Сказанное в равной степени относится и к атому, и к человеку, и ко всему остальному. Принцип способа существования вытекает из остальных принципов и их же определяет.

Из него, в свою очередь, следует бессмысленность поиска какого-то пути, смысла жизни (жизнь – это целостность), копирование чужих способов решения собственных проблем и т.д., поскольку каждый человек находится только в своей системе отношений с миром. Любое навязывание извне нарушит и установленные отношения, и не даст войти в индивидуальные отношения с другим центром (нарушение принципа третьего), и тем самым разрушит целостность.

У нас остались еще принципы процесса и развития. Поскольку они довольно сложны и гораздо более многоаспектны, чем вышеприведенные принципы, рассмотрим их в следующей публикации. После рассмотрения принципов процесса и развития мир не должен показаться нам исчадием хаоса, а предстанет перед нами как изумительно красивая и гармоничная структура. 

 




[1]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 127.


[2]Эко У. Маятник Фуко. Роман. / Пер. с итал. И послесловие Е.А. Костюкович. – СПб.: Издательство «Симпозиум», 1999. – С. 12.


[3]См.: Бейтсон Г. Природа и разум. Необходимое единство. – Новосибирск, 2005. – С. 15.


[4]Einstadter W., Henry S. Criminological Theory: An Analyses of Its Underlying Assumption. Fort Worth: Harcourt Brace College Publishers., 1995. – P. 227.


[5] Вознюк А.В.  Педагогическая синергетика: монография. – Житомир: Изд-во ЖГУ им. И. Франко, 2012. – С. 13.


[6]Марков Ю. Г. Функциональный подход в современном научном познании. – Новосибирск: Наука, 1982. – С. 239.


[7] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 151.


[8]См. там же. – С. 127.


[9] См. там же. – С. 135.


[10]Мовчан А. Хрестоматия насилия: от #янебоюсьсказать к #очеммыговорим [Электронный ресурс] URL: https://snob.ru/selected/entry/110824 (дата обращения: 12.07.2016).

НОРМА ОБ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ПРИЧИНЕНИЕ ИМУЩЕСТВЕННОГО ВРЕДА ПУТЕМ ОБМАНА ИЛИ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЯ ДОВЕРИЕМ_Ошибки в толковании и применении

Предлагаю коллегам обсудить черновик моей новой статьи. Надеюсь, ваши замечания и суждения помогут в дальнейшей работе над текстом.

Предварю черновик вопросами, чтобы облегчить вхождение в роль рецензента. На исчерпывающие ответы не претендую. Но если какие-то ответы есть, оставляйте комментарии.

— Насколько точно название статьи отражает её содержание? Если Вас не устраивает её нынешнее название, какие варианты видите более удачными?

— Есть ли замечания по структуре изложения? Следует ли поправить или полностью заменить заголовки разделов статьи? Если да, почему и как?

— Целесообразно ли дополнить статью новыми разделами? Если да, какими?

— Может быть, где-то автор слишком подробно излагает свои мысли, и текст следует сократить? Коли так, укажите этот фрагмент?

— Какие положения статьи представляются Вам неточными или недостаточно обоснованными и почему? Заметили ли где-либо непоследовательность изложения или логические противоречия? Какие опечатки обнаружили и где?

— Возможно, какие-то идеи, правовые позиции автор оставил за рамками статьи, но, по Вашему мнению, их целесообразно отразить?

— Для какого журнала или журналов статья подошла бы, на Ваш взгляд?

 

______________________________________________

ЧЕРНОВИК СТАТЬИ

Пояснение для точности понимания текста: значки сносок взяты в скобки; сами сноски в конце статьи.

 ОШИБКИ В ТОЛКОВАНИИ И ПРИМЕНЕНИИ УГОЛОВНО-ПРАВОВОЙ НОРМЫ ОБ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ПРИЧИНЕНИЕ ИМУЩЕСТВЕННОГО УЩЕРБА (ст. 165 УК РФ)

 Уголовное законодательство содержит запрет на причинение имущественного ущерба в крупном размере собственнику или иному владельцу имущества путем обмана или злоупотребления доверием при отсутствии признаков хищения – см. ст. 165 УК РФ. Нарушение запрета влечет уголовное наказание.

 

Место запрета, предусмотренного в ст. 165 УК РФ,

в системе уголовно-правового обеспечения возвратности долгов

Запрет сформулирован весьма широко, распространяется как на случаи причинения прямого ущерба, так и ущерба косвенного. Следовательно, запрет этот применим и к злонамеренному должнику, когда тот, ведя себя умышленно, своевременно и в полном объеме не погашает долг и причиняет тем самым имущественный ущерб кредитору (используя для этого обман или злоупотребление доверием). Запрет действует независимо от того, состоялось ли, вступило ли в законную силу судебное решение о взыскании задолженности. Стоит также упомянуть, что очерченная в ст. 165 УК РФ норма является общей по отношению к ряду специальных норм, описывающих так называемое криминальное банкротство (ст. 195-197 УК РФ), и подкрепляет их, заполняя возможные пробелы в сформулированных там запретах. Кроме того, она заполняет некоторые пробелы уголовно-правовой защиты прав и законных интересов кредитора, остающиеся за пределами действия смежной уголовно-правовой нормы — запрещающей незаконное получение кредита (ст. 176 УК РФ), и др.

1 января 2017 г. исполнилось 20 лет с момента начала действия современного Уголовного кодекса, который заменил УК РСФСР. Тогда видные российские специалисты в области уголовного права Гаухман Л.Д. и Максимов С.В. назвали предусмотренную в ст. 165 УК РФ норму «золотой» с позиции пострадавших, поскольку она позволяла привлекать к уголовной ответственности злоумышленников даже в тех случаях, когда в их деянии не удавалось обнаружить состава хищения чужого имущества (мошенничества, присвоения или растраты и др. – П.С.). При этом отмечалось, что хотя сходную норму содержал и прежний УК (ст. 148.3), в новом Кодексе был исправлен один из наиболее существенных недостатков рассматриваемой нормы – чрезмерно мягкая санкция (1).

Таким образом, закрепленная в ст. 165 УК РФ норма потенциально является важнейшим элементом системы уголовно-правового обеспечения возвратности долгов, под которым понимаетсяпринятие и реализация уголовно-правовых запретов на некоторые общественно опасные деяния должников, грубо нарушающие обязанности, возложенные на них судом или вытекающие из требований закона либо условий договора с кредиторами (2).

 

Причины ограниченного применения ст. 165 УК РФ

Однако практика показала, что те надежды на усиление уголовно-правовой защиты, которые пострадавшие кредиторы вправе были связывать с рассматриваемой нормой, не оправдались.

Результаты правоприменения оказались более чем скромными, если принять во внимание массовое неисполнение должниками своих обязательств, которое к тому же усиливается вследствие экономических кризисов (1999-1999, 2008-2009, 2014-2015 гг.).

В упомянутой выше работе указывался комплекс причин, обусловливающих незначительный объем уголовных дел, возбужденных по признакам рассматриваемого преступления.

Во-первых, это невидение потерпевшими уголовно-правовых возможностей для защиты своих имущественных интересов (к сказанному надо добавить, что это и невидение лицами, оказывающих потерпевшим юридическую помощь – П.С.).

Во-вторых, неверие в перспективы реализации этих возможностей.

В-третьих, снижение до критически низкой отметки уровня профессионализма оперативных и следственных работников (к сказанному надо добавить также прокуроров и судей – П.С.), при котором исключается любая инициатива в толковании новых законодательных решений.

В-четвертых, это технические и иные недостатки самой уголовно-правовой нормы, которые делают бесперспективным возбуждение соответствующих уголовных дел (3).

Данный перечень и в настоящее время сохраняет своё значение. Вместе с тем, он не полон. Помимо тех примечаний, которые уже сделаны по ходу изложения, необходимо указать на две самостоятельные и важные причины.

Одна (пятая, если продолжать приведенный перечень) — предопределенная критериями деятельности и другими обстоятельствами система мотивации оперативных работников, дознавателей и следователей органов внутренних дел, которая зачастую не стимулирует их к активной и наступательной работе по выявлению, документированию, пресечению и расследованию преступлений в сфере гражданского оборота и экономической деятельности. Помимо тех общих мотивов? которые уже выявлены, объяснены и систематизированы в ранее опубликованных работах (4), следует указать на важный тезис современной уголовной политики, который в публичных выступлениях обычно формулируется как запрет для правоохранительных органов вмешиваться в споры хозяйственные и имущественные споры. При этом зачастую перед глаголом «вмешиваться» опускается наречие «необоснованно» (5), что резко меняет смысл, запрет становится тотальным (6). В результате сдерживается активность правоохранительных органов в выявлении и пресечении преступлений, которые совершают друг против друга участники имущественных споров (в т.ч. должники и кредиторы), а также лица, им содействующие.

Другая  (шестая, если продолжать тот же перечень) обусловлена ошибками в истолковании уголовно-правовой нормы потерпевшими, органами предварительного расследования, прокурорами и, что очень важно, судами.

 

Главная ошибка в истолковании ст. 165 УК РФ

Пожалуй, главная ошибка связана с толкованием использованных законодателем в диспозиции преступления признаков потерпевшего — «собственник» или «законный владелец» некого «имущества», а также с определением того, что есть предмет преступления по смыслу ст. 165 УК РФ.

Культурологические аспекты противодействия преступности


Уважаемые коллеги! Статья была опубликована в журнале «Вестник Краснодарского университета МВД России». 2016. № 2 (32). С. 21-28. 

Возможно,  она  вас заинтересует.

С уважением, О.Н. Бибик.

 

Культурологические аспекты противодействия преступности

 

 

Противодействие преступности представляет собой систему мероприятий, осуществляемых органами власти, физическими и юридическими лицами, по профилактике, выявлению и пресечению преступлений, применению мер государственного принуждения, в целях не допустить совершение указанных деяний в будущем. Данная деятельность неразрывно связана с культурой, представляющей собой совокупность искусственно созданных человеком артефактов материального и нематериального содержания. В этой связи в уголовном праве и криминологии закономерно возникает интерес к рассмотрению соответствующих проблем через призму культуры [2; 4, с. 15, 39; 11].

Культура имеет фундаментальное значение для формирования психики человека, мышление и поведение которого опосредованы культурой [3, с. 569, 590–596; 7, с. 155]. Исходя из предложенного подхода, очевидно, что культура наряду с обществом должна оказывать существенное влияние на противодействие преступности. Проанализируем основные направления, в рамках которых это влияние проявляется в наибольшей степени.

Прежде всего, культура определяет основные параметры системы противодействия преступности. В частности, субъекты, осуществляющие противодействие, — общество и государство — играют данную роль постольку, поскольку она зафиксирована в культуре. Посредством культуры закрепляются цели (восстановление социальной справедливости, предупреждение преступлений, ресоциализация виновного) и средства противодействия, одним из которых является уголовное наказание. Культура детерминирует представления об объекте противодействия, поскольку преступность выступает как исключительно антропологический, искусственный, надприродный феномен. Деяние характеризуется в качестве преступного именно с точки зрения культуры, ведь природа таких критериев не создает. Криминализация деяний неизбежно осуществляется на основе культурных ценностей, определяющих объекты и приоритеты уголовно-правовой охраны.

Культура играет важную роль в процессе профилактики преступлений, которая предполагает устранение причин и условий их совершения. В основном именно культура обеспечивает выработку у общества «иммунитета» к преступной деятельности. Поскольку личность создается посредством культуры, воспитание человека, приобщение к культуре (инкультурация) оказывает серьезное влияние на предупреждение преступлений, формирование модели правопослушного поведения человека.Культура должна рассматриваться как основное средство противодействия преступности, поскольку именно она знакомит человека со стандартами поведения, принятыми в обществе, в том числе уголовно-правовыми запретами.

Влияние культуры на профилактику преступлений является в некоторых случаях отрицательным, поскольку она нередко либо прямо санкционирует, либо одобряет преступления, относится к ним снисходительно. В особенности негативное влияние в этом плане оказывает массовая культура. Так, кинематограф зачастую используется для трансляции ценностей криминальной субкультуры. Как следствие, существует немало примеров совершения преступлений, мотивированных подражанием тем или иным киногероям (copycat crimes). СМИ популяризируют преступников, пропагандируют преступный образ жизни.

Выявление, пресечение преступлений также зависит от культуры, что находит свое проявление не только в совершенствовании навыков, знаний сотрудников правоохранительных органов по регистрации, расследованию преступлений (указанные знания, подобно открытиям У. Гершеля в области дактилоскопии, безусловно, являются частью нематериальной культуры), но и в стимулировании участия негосударственных субъектов, общественности в этой деятельности. Общественная поддержка является важнейшим условием эффективности противодействия преступности [6, с. 120-126]. Вместе с тем нередко препятствием для этого являются специфические культурные ценности.

Например, в России существует стойкое неприятие сотрудничества с государством при выявлении, пресечении преступлений. Причиной тому являются авторитарная модель управления, порождающая  иждивенчество, пассивность граждан, пренебрежительное отношение к защите публичных интересов, прочно укоренившееся отношение к взяточничеству, мздоимству как к неизбежному злу. Помощь правоохранительным органам в изобличении, поимке преступника нередко рассматривается как предательство (феномен «стукачества»). Кроме того, дело осложняется тем, что в России в принципе имеют место неуважительное отношение к закону, недоверие к правовым институтам, отвечающим за его реализацию, включая полицию, готовность решать спорные ситуации посредством насилия.

Применение уголовной репрессии чрезвычайно драматично связано с культурой. Примером указанной взаимосвязи могут быть многочисленные особенности систем уголовных наказаний, существующих в мире, детерминированные культурными различиями. Так, есть страны, в которых применяются телесные, позорящие, членовредительские  наказания, отрубание головы, казнь на электрическом стуле. Более содержательно культура связана с целями наказания, поскольку обусловливает их приоритетность. Практически во всех правовых системах признается в качестве первоочередной такая цель, как восстановление социальной справедливости, возмездие. При этом в некоторых случаях, преимущественно в отношении несовершеннолетних, государственное принуждение нацелено, прежде всего, на ресоциализацию преступника.   

Культура детерминирует идеологию уголовного права как систему взглядов и идей, относящихся в сфере уголовно-правового регулирования, противодействия преступности. В конечном итоге, уголовное право (как национальное, так и международное) – это наиболее рельефное, наглядное отражение культуры, специфических ценностей, традиций и обычаев, нелицемерное свидетельство истинного уровня развития общества. Эволюция уголовно-правовых теорий, концепций является наглядным тому подтверждением. В некоторых случаях они основываются на устаревших или неточных данных, стереотипах, возникших на более раннем этапе. Преодоление этих стереотипов – важная задача на пути повышения эффективности противодействия преступности. В этой связи можно отметить, по крайней мере, четыре современных стереотипа, нуждающиеся в преодолении, переосмыслении.

Стереотип № 1. Основная роль в сфере противодействия преступности должна отводиться уголовной репрессии. Наиболее репрессивные наказания являются (по мнению обывателей и даже некоторых теоретиков, практиков) наиболее эффективными. В этом плане смертная казнь есть едва ли не панацея от всех бед.

Как утверждают эксперты Всемирной организации здравоохранения, состояние здоровья человека на 50 процентов зависит от образа жизни, на 20 процентов – от состояния окружающей среды, на 20 процентов – от наследственных факторов и лишь на 10 процентов — от системы здравоохранения, качества обслуживания медицинскими работниками [10]. Аналогичным образом обстоит дело и в сфере противодействия преступности, эффективность которого в большей степени зависит от результатов инкультурации (в том числе социализации) индивида. Коэффициент полезного действия уголовной репрессии, который еще предстоит более точно оценить криминалистам и криминологам, вряд ли будет превышать 15-20 процентов.

Социологические опросы показывают, что только около 20 процентов граждан не совершают преступлений, боясь наказания, тогда как практически все остальные не делают этого в силу воспитания, различных моральных причин [8, с. 50-51; 12, с. 270-271]. То есть до 80 процентов граждан не готовы совершать преступления ввиду успешной инкультурации, усвоения соответствующих культурных ценностей. При этом доля рецидивной преступности колеблется в пределах около 30 процентов. Если исходить из того, что подавляющее большинство преступлений приходится на «неблагонадежных» лиц из числа тех, кто ранее не решался совершить деяние испытывая страх перед наказанием, то получается, что вклад в противодействие преступности в результате применения уголовной репрессии составит менее 15 процентов.

Если иметь в виду, что значительная часть осужденных могла избежать в будущем рецидива преступлений без фактического исполнения наказания, то эффективность уголовной репрессии будет еще меньше. Учет личности при назначении наказания, который как раз и призван решить указанную задачу, осуществляется совершенно формально. В уголовном деле попросту нет достаточных сведений для учета личности преступника при выборе меры государственного принуждения. К этому нужно еще добавить отсутствие научно обоснованных санкций в Особенной части УК РФ. Их установление больше напоминает рулетку, когда законодатель пытается попасть пальцем в небо. В результате уголовная репрессия применяется «на глазок», что закономерно снижает ее и без того низкую эффективность.

Стереотип № 2. Основным субъектом противодействия преступности должно быть государство.

Как отмечалось выше, подавляющее большинство людей не совершают преступлений ввиду своего воспитания, правильного усвоения правил поведения в обществе, успешной инкультурации. Отсюда, главную роль в профилактике преступности играют субъекты, обеспечивающие инкультурацию индивида, включая его социализацию. К таковым следует отнести семью, социальные группы, формирующиеся в учебных заведениях (от детского сада и до вуза), трудовые коллективы, «производителей» культуры (включая СМИ, телевидение, киноиндустрию и т.п.). По подсчетам исследователей, от 60 до 90% уголовно-правовой информации люди получают в рамках школьного и профессионального образования [5, с. 15].

Задача социальной группы – привить субъекту правомерную модель поведения, обеспечить его инкультурацию. В психологии отмечается, что из форм коллективной жизни возникает индивидуальная реакция, развитие идет не к социализации, а к превращению общественных отношений в психические функции, поскольку именно коллектив создает у индивида (ребенка) высшие психические функции. Средством для выполнения указанной задачи и выступает культура. «Врастая» в культуру, индивид начинает выполнять ее установки интуитивно, даже не осознавая этого [1, с. 178-180, 210; 3, с. 618].

Примером существенного влияния социума посредством культуры на решение вопросов противодействия преступности является Япония, в которой достигнутый уровень преступности во многом обусловлен наличием общинной психологии, традиционной системы регулирования общественных отношений (чувство стыда, чести и достоинства, требование самоотречения, самовоспитания, гордость, ценностные ориентации, предусматривающие вместо соперничества гармонию, сочувствие к человеку); особенностями национальной культуры, которая включает в себя высокоразвитое сознание солидарности в семье, локальном обществе, высокий уровень образования и трудолюбия [9, с. 139-141].

Успешная инкультурация человека в современном мире зависит в некоторой степени от государства, которое создает условия для повышения эффективности этого процесса (например, посредством защиты интересов семьи, несовершеннолетних граждан). Вместе с тем  ведущую роль играют все же негосударственные субъекты.

Стереотип № 3. Эффективность противодействия преступности в решающей степени зависит от совершенства уголовного законодательства, практики его применения.

По крайней мере, о наличии указанного выше стереотипа в науке свидетельствует содержание многих публикаций, в которых в центре внимания оказываются проблемы квалификации деяний, совершенствования системы уголовных наказаний, практики их назначения. Вместе с тем куда более важной представляется проблема несовершенства регулятивных отраслей права, которые через бланкетные нормы связаны с применением уголовной репрессии.

Например, изъяны налогового законодательства стимулируют хозяйствующих субъектов «оптимизировать» платежи в бюджеты всех уровней, что оборачивается уголовным преследованием за уклонение от уплаты налогов, сборов. Отсутствие внятных правил предоставления земельных участков обусловливает злоупотребления чиновников, коррупционную преступность. Решение проблемы нелегального предпринимательства в нашей стране осуществляется посредством уголовного запрета (ст. 171 УК РФ). При этом в РФ имеются существенные бюрократические барьеры для ведения бизнеса. Несовершенство регулятивного законодательства вкупе с коррупцией представляется более действенным стимулом к занятию незаконным предпринимательством, нежели уголовное наказание – стимулом к легальной деятельности.

Стереотип № 4. Любое преступление есть абсолютное зло, за причинение которого должно следовать справедливое возмездие.

Цель возмездия характерна для самых разных уголовно-правовых систем и, по сути, представляет собой культурную универсалию. Обеспечивая социальную стабильность, достижение указанной цели одновременно сопровождается причинением обществу серьезнейшего ущерба, который впоследствии дает о себе знать не только в виде рецидивной преступности, но и в ухудшении условий для нормальной жизнедеятельности членов семьи преступника, а в конечном итоге в замедлении темпов социально-экономического развития общества. На проверку идея возмездия оказывается лишь самым примитивным вариантом решения проблемы поддержания стабильности общественных отношений.

Современная культура, «обложившая» общество красными флажками идеи возмездия, не дает выйти за эти рамки, заставляя применять уголовную репрессию сверх необходимых объемов. Небольшой прогресс в этом плане достигнут лишь в отношении противодействия преступности среди несовершеннолетних, где общество оказалось готово (в большинстве случаев) поставить на первое место не восстановление социальной справедливости, а ресоциализацию виновного.   

Выход из создавшейся ситуации видится в том, чтобы изменить культурные стереотипы: возмездие, восстановление социальной справедливости должно по мере развития общества уступать место цели ресоциализации.

Общество не всегда пытается понять преступника, что приводит к необдуманному применению репрессии. Наиболее показательными в этом плане являются преступления, обусловленные особенностями культуры. Существует немало примеров совершения подобных деяний. Так, индус был пойман в Нидерландах за тем, что бросал «мусор» в реку. Выяснилось, что он выполнял ритуал поминовения усопших, в котором остатки сожженных в ходе ритуала деревьев и цветов бросают в поток воды. В Германии врач был обвинен в причинении телесных повреждений 4-летнему ребенку из мусульманской семьи, которому он сделал обрезание по религиозным канонам [13, S. 121–122; 14, p. 3–4, 21–22].

Преступления, совершаемые по причине несогласия с господствующей идеологией, также не всегда в реальности представляют общественную опасность. Вряд ли обоснованным будет считать, что, например, подвергшиеся уголовной репрессии, высланные из Советского Союза представители русской, советской интеллигенции (Н. А. Бердяев, С. Л. Франк, И. А. Ильин, А. И. Солженицын и др.) вызывали подобные последствия своими действиями. Попытка государственного переворота рассматривается как преступление либо как революция в зависимости от успеха переворота – как известно, победителей не судят. М. Лютер, решившийся на противостояние с католической церковью, был признан еретиком. Но вряд ли кто-то сможет опровергнуть среди прочих огромные гуманистические достижения Реформации. Объявленный преступником Галилей, который поддерживал гелиоцентрическую картину мира, вовсе не являл собой пример абсолютного зла — его «недостаток» был лишь в том, что великий ученый опередил современников в познании физических явлений.

В отношениях «преступник — государство» требуется адекватно реагировать на попытки людей решить проблему криминальным путем, попытаться их понять. Только при преодолении культурного стереотипа восприятия преступника как врага, которого следует уничтожить или которому, по крайней мере, необходимо сурово отомстить, можно надеяться на благоприятные результаты.

Помимо преодоления указанных выше стереотипов, перед всеми науками криминального цикла стоит насущная задача по внедрению в теорию и практику противодействия преступности накопленных знаний о культуре. В этом плане можно отметить, по крайней мере, несколько наиболее перспективных направлений.

Во-первых, противодействие преступлениям экстремистской и террористической направленности, «преступлениям ненависти». Можно с уверенностью утверждать, что современный экстремизм, терроризм детерминирован культурными различиями и противоречиями. Еще в 1938 г. в своей работе «Конфликт культур и преступность» Т. Селлин обоснованно предположил о наличии в обществе антагонистических нормативных систем отдельных групп (например, иммигранты и прочие меньшинства), которые могут вступать в конфликт с господствующей культурой, поскольку они противоречат требованиям закона. Данные отклонения приводят к совершению преступления, в зависимости от степени расхождения и столкновения с правовыми нормами, потребностями и ценностями господствующей культуры.

На всем протяжении истории человечества идет процесс глобализации, который многократно ускорился в начале XXI в. В настоящее время глобализация осуществляется на основе европейских ценностей, таких как демократия, политический плюрализм, свобода совести, индивидуализм и т. д. Вследствие подобного монокультурного подхода она с неизбежностью повлекла конфликт Запада и Востока. Достаточно вспомнить, какой общественный резонанс произвели размещенные в датской газете карикатуры на пророка Мухаммеда. Можно привести массу других примеров исламофобии – формирование в СМИ негативного стереотипного отношения к мусульманам и исламу, широкий показ художественных и документальных фильмов, в которых мусульмане ассоциируются исключительно с насилием и терроризмом, и т. п. Имеются и многочисленные примеры исламского экстремизма.

Провал политики мультикультурализма привел к криминализации ряда культурных практик. Принимаются законодательные меры по введению уголовной ответственности за наиболее серьезные нарушения требований доминантной культуры, например, ношение паранджи и других аналогичных головных уборов. Такие законы приняты и уже применяются в Европе, в частности, во Франции и Бельгии, в интересах обеспечения общественной безопасности, соблюдения прав женщин.

Между тем, как уже выше отмечалось, уголовная репрессия есть неэффективное средство противодействия совершению подобных деяний ввиду неполного усвоения субъектами соответствующих культурных ценностей, их незавершенной инкультурации. Поэтому усилия общества и государства должны быть направлены на устранение причин и условий, приводящих к конфликту культур, б?льшую интеграцию индивидов на добровольных началах в доминантную культуру. Актуальным в этой связи представляется применение концепции диалога культур, сформулированной М. М. Бахтиным и В. С. Библером.

Какими бы ни были расхождения между Западом и Востоком, нужен диалог культур, диалог цивилизаций, который способен противостоять поляризации общества, росту экстремистских настроений. Даже после кровавых террористических атак, совершенных в том числе в России, США, Западной Европе, на Ближнем Востоке, указанному диалогу нет эффективной альтернативы.  

Во-вторых, учет особенностей культуры виновного, потерпевшего, проявившихся при совершении преступлений, в процессе квалификации деяний, назначения уголовного наказания. Указанные особенности смогут пролить свет на характер и степень общественной опасности преступления, его мотивы и цели, наличие квалифицирующих признаков (например, применительно к убийствам на почве кровной мести), серьезность последствий нанесенного потерпевшему ущерба, обусловить как смягчение, так и усиление уголовной ответственности. Кроме того, названные особенности могут рассматриваться как доказательства, подтверждающие обстоятельства, имеющие важное значение для расследования и рассмотрения уголовного дела.  Отечественная судебная практика содержит множество примеров упоминания культурных особенностей индивидов, которые оценивались в процессе правоприменения, что лишний рад доказывает актуальность их подробного изучения.

Само по себе наличие культурных особенностей в преступлении не свидетельствует об их значимой роли. Такой подход может существенно исказить правоприменительную практику, поскольку он основан на стереотипах (например, принадлежность к какому-либо этносу порождает представления о наличии мотива кровной мести или слабом интеллектуальном развитии). Вместо этого необходим анализ внутреннего отношения виновного, потерпевшего к культурным особенностям, характер и степень их влияния на лицо при совершении преступления.

XXI век – это эпоха нового великого переселения народов. И дело не только в миграционных процессах, происходящих в Европе. Развитие информационного общества, глобализация подталкивают людей к поискам лучшей доли за пределами своей страны. В этих условиях в уголовном праве и криминологии должна быть выработана стратегия противодействия преступности, детерминированной особенностями культуры. В противном случае эффективность уголовно-правового регулирования существенно  уменьшится.

В-третьих, совершенствование традиционной системы мер государственного принуждения в уголовном праве с учетом существующих культурных практик, прежде всего, института примирения. Необходимо более широкоиспользовать механизм примирительных процедур, учитывающий менталитет соответствующего этноса, с тем, чтобы цели мер государственного принуждения были соблюдены в отношении как официальной, так и этнической культуры. Например, в УК РСФСР 1960 г. была норма (ст. 231) об уголовном наказании за уклонение от примирения. Возможно, ее отсутствие в действующем УК РФ должно рассматриваться как упущение.

Примирение – эффективная процедура, потребность в которой доказана практикой. По этой причине данная процедура оказалась востребованной на современном этапе развития российской государственности. В частности, в Ингушетии, Чечне были сформированы примирительные комиссии, куда вошли также представители органов власти, духовенства. В российской судебной практике отмечаются случаи применения наказаний, не связанных с лишением свободы, условного осуждения, при совершении тяжких и особо тяжких преступлений против личности, что было продиктовано примирением враждующих семей и связано с желанием сохранить достигнутый мир и взаимоотношения.

Учитывая распространенность обычаев, связанных с кровной местью, в некоторых регионах России, помимо применения уголовной репрессии к виновным эффективным представляется использование тех культурных практик, которые распространены в соответствующем этносе, в целях недопущения совершения новых общественно опасных деяний. Следует отметить, что в зарубежных странах успешно применяются различные процедуры медиации, обусловленные традициями и обычаями проживающих в них народов.

В-четвертых, исследование и преобразование материальной культуры в целях противодействия преступности. В криминологии уже обращалось внимание на то, что научно-техническая революция, вызывающая серьезные социальные последствия, в том числе индустриализацию, урбанизацию, автомобилизацию, миграцию, является комплексной причиной преступности. Вместе с тем роль материальной культуры в этом процессе намного более значительная. В частности, она детерминирует совершенствование, эволюцию орудий и средств, способов и методов совершения преступлений. В конечном итоге, развитие материальной культуры влияет на структуру преступности. Достаточно для примера отметить технические, компьютерные преступления, включая интернет-преступность.

Зачастую технические изобретения имеют «двойное назначение», их с успехом можно применять как на благо, так и во зло, при совершении преступлений. Развитие материальной культуры, появление новых материальных артефактов должно сопровождаться их криминологическим исследованием на предмет возможного использования данных артефактов в противоправных целях, выработкой адекватных мер профилактики и предупреждения соответствующих деяний.

Материальная культура не только детерминирует изменения в преступности, ее структуре, но и во многом обусловливает выбор средств противодействия преступности, формы, методы деятельности правоохранительных органов. Внедрение достижений научно-технического прогресса способно существенно повысить безопасность общественных отношений. Так, использование средств технического контроля за поведением граждан (в том числе средствами видеонаблюдения) в зарубежных странах дало серьезный положительный результат, позволив увеличить раскрываемость преступлений, снизить уровень преступности. В нашей стране аналогичная программа «Безопасный город», осуществляемая с 2014 года, только набирает обороты.

Необходимо реализовать идеи по противодействию преступности, заложенные в  концепции защищаемого пространства (Defensible Space) О. Ньюмана, экологической криминологии (Environmental Criminology), которая заключается в усилении неформального социального контроля, взаимопомощи посредством рациональной организации окружающей материальной среды. Например, изменение архитектуры города способно уменьшить число преступлений, поскольку население изменит свое поведение и обеспечит защиту территории от них. Это может быть осуществлено, в частности, за счет повышения возможности естественного наблюдения путем размещения окон в зданиях, определения маршрутов движения пешеходов, уличного освещения, видеонаблюдения, контроля доступа в помещение и т. п. За рубежом также активно разрабатываются различные стандарты, используемые в строительстве недвижимости, производстве товаров, оказании услуг, которые снижают риск совершения преступлений (Crime Prevention Through Environmental Design).

В России концепция CPTED практически неизвестна, а потому не получила распространения. В связи с этим зачастую нарушаются ее рекомендации и требования, в том числе в отношении проектирования и строительства жилых домов (например, жилые дома располагаются «слепыми торцами» на улицу, отсутствует разграничение по зонам и степеням приватности). Состояние анонимности играет только на руку злоумышленникам. Плохая освещенность улиц напрямую коррелирует с количеством совершаемых преступлений против личности, собственности. Особенности застройки (например, узкие улицы, исключающие использование автомобилей, наличие большого количества закоулков, проходных дворов и т. п.) существенно затрудняют действия правоохранительных органов.

В отечественном законодательстве за редкими исключениями отсутствуют положения, содержащие требования к помещениям в целях их защиты от преступных посягательств. Федеральный закон от 17 ноября 1995 г. № 169-ФЗ «Об архитектурной деятельности в Российской Федерации» (ст. 2) вообще не предъявляет к архитектурному проекту требования по безопасности от преступной деятельности.

За рубежом (например, в Великобритании) полиция активно консультирует организации и граждан с тем, чтобы защитить их от преступлений, создать безопасную окружающую материальную среду. В России пока, к сожалению, в данном вопросе не наблюдается эффективное взаимодействие, что приводит к многомиллиардным убыткам, другим общественно опасным последствиям, которые вполне возможно минимизировать. В системе МВД РФ должно быть создано подразделение, которое будет вырабатывать правила, позволяющие защищать граждан и организации от преступников. В отношении организаций, финансируемых из бюджетов всех уровней, это должны быть обязательные требования, а в отношении граждан, частных компаний – рекомендации. 

Материальная культура должна не только выступать объектом преступных посягательств, но и эффективно использоваться для предотвращения данных деяний, а достижения научно-технического прогресса — своевременно вовлекаться в процесс противодействия преступности.

Предложенные выше рекомендации не гарантируют результатов в краткосрочной перспективе. Вместе с тем не вызывает сомнений тот факт, что противодействие преступности – это, говоря спортивным языком, забег на длинную дистанцию, марафон, а вовсе не спринт, который мы, к сожалению, наблюдаем в современном российском уголовном законодательстве и правовой литературе.

 

Пристатейный библиографический список

 

1.     Александров Ю. И., Александрова Н. Л. Субъективный опыт, культура и социальные представления. М.: Институт психологии РАН, 2009.

2.     Бибик О.Н. Введение в культурологию уголовного права. М.: Юрлитинформ, 2012.

3.     Выготский Л. С. Психология.  М.: Эксмо-Пресс, 2000.

4.     Гилинский Я. И. Криминология: курс лекций. СПб.: Питер, 2002.

5.     Горячев И. Н. Презумпция знания закона и принцип несущественности юридической ошибки в уголовном праве России: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Екатеринбург, 2010.

6.     Квашис В.Е., Морозов Н.А.  Полиция Японии: организация, функции, эффективность // Научный портал МВД России. 2015. №1 (29).

7.     Коул М. Культурно-историческая психология: наука будущего. М.: Когито-центр, 1997.

8.     Марцев А. И. Избранные труды. Омск: Омская академия МВД России, 2005.

9.     Морозов Н. А. Преступность и борьба с ней в Японии. СПб.: Юридический центр Пресс, 2003.

10.                               Образ жизни и здоровье человека URL: www.relga.ru/Environ/WebObjects/tgu-www.woa/wa/Main?level1=main&level2=articles&textid=3426 (дата обращения 13.07.2016).

11.                              Симоненко А.В. Криминологическое познание культуры в контексте теоретического наследия отечественной криминологии // Вестник Нижегородской академии МВД России. 2015. № 2 (30).

12.                              Шаргородский М. Д. Наказание, его цели и эффективность // Избранные работы по уголовному праву. СПб.: Юридический центр Пресс, 2003.

13.                               Fateh-Moghadam B. Religi?se Rechtfertigung? Die Beschneidung von Knaben zwischen Strafrecht, Religionsfreiheit und elterlichem Sorgerecht // Zeitschrift f?r rechtswissenschaftliche Forschung. 2010. Heft 2.

14.                              Van Broeck J. Cultural Defence and Culturally Motivated Crimes (Cultural Offences)  // European Journal of Crime, Criminal Law and Criminal Justice. 2001. Vol. 9 (1).

Эффективность уголовного права и современное мироустройство

Статья представляет собой тезисы презентации на пленарном заседании Ассоциации уголовного права Украині (Харьков, Октябрь, 2016). Опубликована «Вісник асоциації кримінального права України» — № 2 — 2016 — С.28-35.

 

Проблема глобализации современного мироустройства, взаимодействия позитивных и негативных аспектов развития и преступности в контексте перспектив научного и мировоззренческого анализа эффективности уголовно-правового воздействия является одной из наиболее актуальных для дисциплин криминально-правового цикла. Исходя из этого, с учетом проблематики нашего научного форума, хотелось бы высказать некоторые соображения, касающиеся парадигмального анализа уголовно-правового воздействия.

1. Эффективность права определяется возможностями достижения целей правового регулирования, направленных на обеспечение безопасности, охрану и защиту субъектов соответствующих правоотношений. При этом мировые, региональные и национальные особенности реализации охранительных и профилактических правоотношений влекут неизбежную дифференциацию оценки эффективности мер воздействия в зависимости от характеристик субъектов воздействия, объектов и потребностей иных участников уголовно-правовых отношений (потерпевшие, третьи лица, социальные общности, государства, международные и транснациональные объединения и т.п.). Таким образом, эффективность уголовно-правового воздействия дифференцируется с учетом характеристик сложного комплекса факторов и отношений и не может быть сведена исключительно к понятию эффективности уголовно-правовой нормы в целом в государстве. Она связана с оценкой уголовно-правового регулирования, уголовно-политической обстановкой, особенностями правореализации и правопонимания на нескольких уровнях социального взаимодействия, корреспондируя ощущениям безопасности субъектов уголовно-правовых отношений. Недаром, степень пораженности криминальностью в государстве на сегодняшний день рассчитывают исходя из индексов преступности и индексов безопасности (последний отражает степень виктимных перцепций потенциальных жертв). К сожалению, по данным показателям к середине 2016 года Украина вышла на первое место в Европе, опередив Черногорию, Россию, Молдову, Ирландию, Албанию (Europe: Crime Index by Country 2016 Mid Year – electronic resource [mode of access] — www.numbeo.com/crime/rankings_by_country.jsp?title=2016-mid&region=150)/). Конечно, мы не Венесуэла, Папуа/Новая Гвинея или Гондурас с Южным Суданом, но степень распространения криминальности, падение индексов раскрываемости, массовое пренебрежение нормами Уголовного кодекса  в рамках коллизионных правоотношений заставляют задуматься.

2. Попытки правового контроля над преступностью носят единообразно глобальный характер и, как правило, безуспешны. Даже удачные модели (США, Канада, Япония, показавшие стандартную тенденцию к понижению преступности десятилениями) к середине второй декады ХХIвека выражают свою относительную неэффективность применительно к определенным субкультурам  и особенностям взаимоотношений гражданского общества и органов охраны правопорядка. Сравним современные банды Чикаго и волнения в Фергюсоне в США и украинские гибридные вооруженные формирования и беспорядки во Врадиевке – разница лишь в степени сплоченности протестного движения, определяемой не столько феноменами конформизма, заражения и подражания, сколько рефлексиями индивидуальной оценки значимости гражданских прав для индивида и степенью его защищенности.

 3. Уголовно-правовое воздействие сегодня есть попытка преодолеть бифуркационный излом индивидуализации общества в сторону управляемой институционализации и распределения ресурсов в рамках современных моделей либеральной демократии. Цели устойчивого развития ООН сориентированы на защиту прав и свобод человека, борьбу с неравенством и дискриминацией, поддержание мир и безопасности внутри и между государствами. Между тем, с учетом активных процессов самоорганизации общества, нелинейного характера закономерностей связей между индивидами в информационном пространстве, гибридности правового воздействия в транснациональном контексте, эти задания методологически порочны. Говорят, что в прошлом веке в Израиле пока в течение месяца бастовали врачи, количество госпитализированных больных сократилось на 85%. При этом, по сведениям Иерусалимского похоронного общества, уровень смертности в Израиле за данный период снизился на 50 процентов. Самоорганизация общественного организма, в противовес сориентированной на благо человека политике, может играть злую шутку с ее устроителями. «Институт права как субинституциональное образование государства демонстрирует в нашей стране свою высокую неэффективность, выражающуюся в неисполняемости законов, судебном произволе, что стало уже мало кого удивляющей повсеместной практикой. На примере действия этого института наиболее наглядно демонстрируется утверждение, что организационно фиксированные институциональные отношения оказываются неработающими в случае отсутствия резонанса с самоорганизационно устанавливаемыми правовыми нормами, и вопросом является то, какие из них имеют большую реальную легитимность. Самоорганизационно возникающие параллельные правовые отношения в результате оказываются доминирующими и подчиняют своим игровым порядкам даже тех, кто, казалось бы, должен был им противостоять (государственных деятелей, чиновников, представителей правоохранительных органов). В случае же совпадения организационной и самоорганизационной составляющей правовых отношений, усилий по охране правопорядка от государства требуется значительно меньше — самоорганизация выполняет эту функцию с помощью своих культурных и психологических механизмов, помещающих точку социального контроля во внутреннее пространство индивида» (Бевзенко Л.Д. Социальная самоорганизация. Синергетическая парадигма: возможности социальных интерпретаций. — К.: Институт социологии НАН Украины, 2002. — 437с. – С.297-298)

 5. Центральная проблема современного глобального мироустройства состоит в том, что новации и креативность информационного общества создают новую среду, в которой время и пространство не фрагментированы анклавами правовых семей и государственными границами, а подчиняются новым, относительно непознанным «волнам» энергетического воздействия движения средств, образов, капиталов, людей, будучи связанными (селективно, но всеобще) информационными мемами,  организующими и направляющими это движение.  

Государства в отдельности, да и мир в целом, оказались бессильны перед пониманием неизбежности приматакультивируемых информационными сетямииндивидуальных оценок добра и зла и воздаяния за поступки, мысли и действия социальных субъектов, все более ориентирующихся на собственные (групповые) представления о благе и зле, о фундаментальных правах и свободах, чем на веками выпестованные нормы регуляторы. Коллективный эгоизм, гедонизм и аномия, генерируемые новыми коммуникативными связями, становятся отсюда нормой современного миропорядка. Концепт индивидуальной безопасности становится важнее безопасности социальной, и силы самоорганизации в угоду целесообразности разрушают нормативность мироустройства.

Особенно ярко это наблюдается в период социальных революций и реформ. Энтропия права, смешение смыслов, диверсификация конфликтности законов и  правил человеческого общежития становятся нормой. Концепт закона уходит на второй план. Идея политической целесообразности, связанности коммуникативным смыслом – на первый.

6. Мы привыкли к мысли о том, что устойчивость структур и систем управления генерирует  управляемость системных процессов социального контроля. Между тем, миром правит хаос. Правда, настолько самоорганизованный, что современные воззрения о добром и сущем, модели восприятия должного, добра и зла, блага и вреда, права и неправа, теряют свою первоначальную сущность, размываются в виртуальности оценок и многополярности подходов. Дополненная реальность духа, мысли и действия процветает на фоне сумерек регуляции гражданских прав и свобод, когда веками декларируемые постулаты и ценности свободы, равенства и братства оказались подорваны изнутри самопроизвольно расширяющейся трактовкой базовых принципов развития индивида, социума, государства в угоду обеспечения безопасности индивидуальности. Концепт примата личной безопасности и личных прав над безопасностью общественной сыграл с миром злую шутку: Пелевинское Generation«Пи» сменилось нелинейно функционирующими рефлексирующими самоорганизованными в виртуальном пространстве массами индивидов, для которых поймать Покемона и значит, — создавать новые ощущения и образы мира; убить полицейского: выступить в защиту попираемых веками интересов расы; создать государство без границ и систем управления в ландшафте фундаменталистских вероучений: обрестина векасчастливое будущее.

7. Современное государство и право, как и концепт мироустройства,становятся все более виртуальными, а их функции все чаще замещаются процессами гибридной самоорганизации, основанными на рефлексии сетевых аттракторов. Субститутом государственного суверенитета становятся мобильные группы, чьи экстерриториальные властные полномочия диктуются на рефлексии целесообразности, определяемой социальными сетями или авторитетом самих сетевых структур и образований (от Европейского союза, транснациональных корпораций и организаций до сетевых сообществ гражданского общества и террористических объединений). Злоупотребление властью с целью получения преимуществ для укрепления собственного служебного положения и политической выгоды, троллинг в социальных сетях, злоупотребление правом на свободу слова с целью идентификации образа врага с помощью мемов, смешение концептов и механизмов регулирования в рамках моделей политической, административной и уголовной ответственности есть не просто реалии эпохи, но стандартные формы жизнедеятельности социума сегодня. Ложный принцип равенства и диверсификация интерпретации ландшафта фундаментальных прав и религиозных оценок, дисперсия моральных ценностей, автономность воли и растворение ответственности в сетевом поведении, «джинса» в  политико-правовом менеджменте характеризуют не просто общество – они элемент целеполагающей деятельности управленческих структур, для которых гибридность и аморфность правовой формы – поле реализации новых возможностей.

 Сказанное предполагает необходимость изучения процесса эффективности уголовно-правового воздействия в современных условиях с точки зрения:

·       Рефлексии  и взаимодействия концептов моральности и правонарушения в нормативных и самоорганизованных правовых системах;

·       Равенства участников первичных и секундарных уголовных правоотношений с точки зрения идеологии, принципов, языка закона и его социальной (индивидуальной/сетевой) поддержки/одобрения, прав участников;

·       Новой универсальной языковой парадигмы уголовного закона, основанной на моральной поддержке и единообразии восприятия зла/воздаяния/компенсации и реституции.

 Современное мировое сообщество все более ориентируется на целесообразность и индивидуальное благо, чем на генерируемые идеологами социальные интересы.  Целесообразность уголовно-правового воздействия связывается не с элементами уголовной политики, а с эффективностью альтернативных подходов в области распределения справедливости, генерируемых сетями и информационным взаимодействием.Отсюда элементами сегодняшнего уголовно-правового режима в стандартной форме выступают гибридность в праве и неправе, злоупотреблениях правом, носящих криминальную окраску (могущих быть оцененными и квалифицированными каккриминальные правонарушения или пограничные ситуации в зависимости от статуса, обстановки и политических установок правоохранительных органов). Причем на индивидуальном, общественном и социальном уровнях указанные процессы носят различный по степени очевидности, но достаточно отчетливый характер. Самое главное в том, что институты публичного права в гибриде не влияют в полном или ожидаемом объеме на социальные процессы в силу фиктивности смыслов, двойной морали, разрушения коммуникативных контактов. Происходит диверсификация образов и смыслов, нормативных характеристик и идей, поступков и ответственности за них.Определение преступления и наказания за него есть прерогатива государства в позитивистском понимании права. Однако переход на иные уровни правопонимания открывает перед нами несколько иные плоскости для анализа. В уголовно-правовой форме в результате преобразований и доминирования скрытых коммуникативных идей (государственная безопасность против личной безопасности) мы сталкиваемся с проблемами дисфункциональности юридизации смыслов и сужением правового ландшафта. Инфляция существующей модели фундаментальных прав человека, основанная на дисфункциональности возможностей ее защиты, становится все больше, а концепт криминального правонарушения все расплывчатее. Это приводит к растворению, смешению отдельных элементов в институте, гиперболизации одного явления, доминированию иных форм, а в упрощенной форме – к нарушению гомеостаза информации и энергии в мире, стремящемся от устойчивости к энтропии. Сегодняшний всплеск преступности, жестокость и черствость, аморальность и девиации – лишь реакция на параллельное сосуществование тотальных злоупотреблений правом и гибридизации правовых и механистических механизмов управления на политическом, социальном и индивидуальном уровнях.

 

Понимание сущности которых и открывает в некотором роде перспективу дальнейших уголовно-правовых исследований.

ТРИ ИЗМЕРЕНИЯ ДЕЛИКТА И ПОПЫТКА ИНТЕГРАЛЬНОГО ОПРЕДЕЛЕНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

ОПУБЛИКОВАНО:

Поклад В. Три измерения деликта и попутка интегрального определения преступления// Протидія злочинності в Україні: кримінально-правові та кримінологічні аспекти: матер. Всеукр. наук.-практ. семінару (м. Миколаїв, 26 травн. 2016 р.); упоряд. д.ю.н., доц. Є.О. Письменський. – Миколаїв: Луган. держ. ун-т внутр. справ ім. Е.О. Дідоренка, 2016. – С. 177-182.

 

Всякая наука оперирует своей собственной системой понятий и их определений. Научные понятия, с одной стороны, отражают некий достигнутый уровень познания  тех или иных объектов, с другой, — являются инструментом дальнейших исследований и построения объяснительных моделей.

          В системе понятий криминологии ключевым, естественно, является понятие «преступление».  Однако единой криминологической дефиниции преступления не существует. Российский криминолог Я. Гилинский выделяет ряд подходов к определению преступления:юридический (преступление есть нарушение закона), политический (преступления суть акты, воспринимаемые властью как прямая или косвенная угроза ее интересам), социологический (преступление есть такой антисоциальный акт, который естественно вызывает репрессию или предполагает необходимость защиты существующей социальной системы), психологический (преступление есть форма социального неумения приспособиться к окружающей среде, которое может быть определено как более или менее резко выраженные затруднения, которые индивид испытывает при реагировании на влияние/стимулы своего окружения) [1, с. 191].

          Множественность определений отражает качественную неопределенность самой преступности, отсутствие у нее явных онтологических оснований, разнородность поступков, определяемых как преступления. Возможно ли вообще при таких условиях единое (интегральное) определение преступления? Попытаемся найти ответ на этот вопрос.

          Всякое преступление, на наш взгляд, представляет собой явление, осуществляющееся в трех измерениях – личностном, социальном и правовом. Иначе говоря, для того, чтобы некий поступок был назван преступлением необходимы, во-первых, индивидуальное (коллективное) поведение; во-вторых, несоответствие индивидуального (коллективного) поведения социальным нормам, и, в-третьих, уголовно-правовой запрет определенных видов поведения. Очевидно, что все эти три стороны должны найти свое отражение в дефиниции.

          Родовым понятием в определении преступления выступает некая человеческая активность — поступок, поведение, действие, деяние. Наиболее корректным из приведенного ряда терминов является, на наш взгляд, понятие «действие», как единство внутренней (потребности, мотивы, интересы, цели) и внешней сторон человеческой активности. «Поступок», «поведение» обычно используются для характеристики внешней стороны деятельности. «Деяние» — специфическое юридическое понятие, отражающее личностно «ответственную деятельность», т.е. поведение, за которое индивид полностью берет ответственность на себя. Это необходимо для квалификации преступления, но недостаточно для его криминологического познания и объяснения. Как писал Ф. Знанецкий, «юридические определения не основаны на результатах предшествующих исследований и формулируются не для того, чтобы служить целям будущих изысканий; вследствие этого они не претендуют на ценность ни в качестве научных обобщений, ни даже в качестве эвристических гипотез» [см.: 2, с. 61].

Согласно определению классика мировой социологии М. Вебера, «действием» мы называем действие человека (независимо от того, носит ли оно внешний или внутренний характер, сводится к невмешательству или терпеливому принятию), если и поскольку действующий индивид или индивиды связывают с ним субъективный смысл. «Социальным» мы называем такое действие, которое по предполагаемому действующим лицом или действующими лицами смыслу соотносится с действием других людей и ориентируется на него. [3,с. 602]. В определении М. Вебера мы также обнаруживаем и необходимое нам второе логическое измерение деликта – его связь с обществом.

Дальнейшее конструирование дефиниции предполагает дополнение родового понятия («социальное действие», понимаемого как осознанное поведение, связанное с поведением других людей), видовыми отличиями деликта как социального действия.

          В отечественной юридической науке (и в зависимой от нее версии криминологии) существует традиция в качестве социальнозначимогопризнака преступления использовать понятие «общественная опасность», что нашло свое закрепление и в уголовном законе. Впервые — в Уголовном кодексе РСФСР 1922 года, в соответствии со статьей 6 которого, «преступлением признается всякое общественно — опасное действие или бездействие, угрожающее основам советского строя и правопорядку, установленному рабоче-крестьянской властью на переходный к коммунистическому строю период времени» [4]. Данная формулировка была четким воплощением государственной уголовной политики, поскольку предыдущая статья 5 Кодекса провозглашала: «Уголовный Кодекс Р.С.Ф.С.Р. имеет своей задачей правовую защиту государства трудящихся от преступлений и от общественно — опасных элементов и осуществляет эту защиту путем применения к нарушителям революционного правопорядка наказания или других мер социальный защиты» [4]. В этом определении присутствует некоторая манипуляция, суть которой в отождествлении общества с государством: общественно опасным объявляется действие, направленное против государства.

          Последствия данной манипуляции для криминологии общеизвестны: деление преступников на «социально-близких» и «социально-чуждых» [см.: 5], термин «враги народа», применяемый исключительно по отношению к оппонентам государственной идеологии и т.п.

          Уголовное право и уголовная политика зависимы от общей государственной политики. И если в советское время несущей конструкцией внутренней политики была схема «идеология = государство  =  общество», то в ХIХ  веке существовала всем известная формула «православие — самодержавие — народность». И в первом, и во втором случае мы видим приоритет различных форм общественного, что, естественно, отражало состояние социума. Явной функцией такого закрепления было сохранение и усиление интеграции социума, латентной — различные манипуляции по отождествлению общества и государства, государства и власти.

В ХХI веке, в эпоху глобализации и постмодерна, на первый план выходит личность, индивидуализм, креативность. В западных обществах это получило институциональное закрепление несколько раньше, у нас это актуализируется сейчас. По моему мнению, закрепление общественной опасности в качестве одного из основных признаков преступления отодвигает на второй план реализацию принципа приоритета прав личности. И кроме того, с гносеологической точки зрения термин «общественная опасность» чрезмерно абстрактен, трудно измеряем и, как показал наш исторический опыт, легко используем для манипуляций (чаще всего наиболее «общественно» опасным оказывалось то, что угрожало власти).

Более корректным для криминологического понимания и изучения преступления представляется термин «вред» («ущерб»). «Преступление, — пишет, в частности, В. Коган, — независимо от его вида, образуется соединением побуждения, которое само по себе непреступно, с операцией, которая сама по себе непреступна, если такое соединение причиняет вред либо создает угрозу объектам, поставленным в связи с их социальной ценностью под уголовно-правовую охрану, и при этом запрещено уголовным правом» [6, с. 89]. Н. Орловская также обращает внимание на смысловое различие понятий «социальная вредность» и «общественная опасность». По ее мнению, «социальная вредность» связана напрямую с социальными ценностями, а «общественная опасность» отражает интерпретацию законодателем социальной значимости тех или иных ценностей с целью закрепления в законе [7, с. 672].

          В конце концов, общественная вредность (ущерб) более доступна для эмпирических измерений, нежели общественная опасность. Среди основных показателей преступности используется «цена преступности», понимаемаякак ущерб, прямо или косвенно причиняемый преступной деятельностью, а также состоящей из расходов на содержание правоохранительных органов, судов и других органов, чья деятельность связана с предупреждением преступности [8,  с. 15].

И, наконец, третье измерение преступления – правовое. Поскольку мы живем в цивилизованном обществе, постольку принцип  «nullum crimen sine lege» не подлежит сомнению. Существенной характеристикой преступления традиционно считается не столько сама юридическая характеристика поступка, сколько санкция, вынесенная в результате его оценки. «Мы называем преступлением всякое наказуемое действие», — писал Э. Дюркгейм. [9, c. 48]. И далее: «не наказание создает преступление, но лишь посредством его преступление обнаруживается внешним образом, и от него поэтому мы должны отталкиваться, если хотим дойти до понимания преступления» [9, c. 54].

Общепризнанным критерием отграничения преступления от всех других видов юридически значимых проступков является лишение (ограничение) свободы. И правомочным субъектом такого наказания в современном обществе может быть только государство.

Резюмируя все изложенное выше, можно предложить следующую криминологическую  дефиницию преступления: преступление – это социальное действие (осознанное поведение, связанное с поведением других людей), приносящее вред другим людям и наказуемое государством лишением (ограничением) свободы.

 

Литература

1.              Гилинский Я. Девиантология: социология преступности, наркотизма, проституции, самоубийств и других «отклонений» [Текст]: Монография / Я.И. Гилинский. — 2-е изд., испр. и доп. – СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2007. – 520 с.

2.              Таппен П.У. Кто такой преступник? / П.У. Таппен // Социология преступности: современные буржуазные теории: сб. статей / под ред. Б.С. Никифорова. – пер. с англ. – М.: Прогресс, 1966. – С. 60–72.

3.              Вебер М. Основные социологические понятия / М. Вебер // Вебер М. Избранные произведения. Пер. с нем. / Сост., общ. ред. и послесл. Ю. Н. Давыдова; предисл. П. П. Гайденко. – М. : Прогресс, 1990. — С. 602-643. 

4.              Уголовный кодекс РСФСР редакции 1922 года // Юридическая Россия. Федеральный правовой портал. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа:   www.law.edu.ru/norm/norm.asp?normID=1241523.

5.              Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ — [Электронный ресурс]. – Режим доступа:   lib.ru/PROZA/SOLZHENICYN/gulag.txt.

6.              Коган В.М. Социальный механизм уголовно-правового воздействия [Текст] : монография  / В.М. Коган  - М.: Наука, 1983. – 182  с.

7.              Орловська Н. А. Соціальна шкідливість та суспільна небезпека: концептуальні аспекти співвідношення у контексті побудови кримінально-правових санкцій / Н. А. Орловська // Форум права. – 2011. – № 2. – С. 672–680 [Електронний ресурс]. – Режим доступу: www.nbuv.gov.ua/ejournals/FP/2011-2/11onakpc.pdf..

8.              Долотов Р. Цена преступности как криминологический показатель: некоторые методологические аспекты / Р. Долотов // Криминологический журнал Байкальского государственного университета экономики и права. – 2012. — 3 (21). – С. 15-21.

9.              Дюркгейм Э.Социология. Ее предмет, метод, предназначение [Текст] : монография  /Э. Дюркгейм. — Пер. с фр., составление, послесловие и примечания А. Б. Гофмана.— М.: Канон, 1995.— 352 с.— (История социологии в памятниках).

 

 

О НЕОБХОДИМОСТИ ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОЙ КОНВЕНЦИИ (НА ПРИМЕРЕ ОБЩЕЙ ТЕОРИИ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЙ)

 

О НЕОБХОДИМОСТИ ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОЙ КОНВЕНЦИИ (НА ПРИМЕРЕ ОБЩЕЙ ТЕОРИИ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЙ)

 

Н.В. Щедрин – доктор юридических наук, профессор (Сибирский федеральный университет, заведующий кафедрой деликтологии и криминологии)

Опубликовано: Щедрин Н. В. О необходимости терминологической конвенции (на примере общей теории предупреждения преступлений) // Российский криминологический взгляд: ежеквартальный научно-практический журнал. – 2014. – № 1. – М.: МГЮУ им. О. Е. Кутафина (МГЮА), 2014. – С. 280-285.

 

Критика «темных сил», которые недооценивают значение российской криминологии, и не учитывают ее рекомендаций, стала в нашем профессиональном сообществе общим местом. Есть за что ругать, и сам в этом грешен.

Но значительную часть претензий криминологическое  сообщество должно адресовать себе. Мы требуем от всех ветвей власти того, чего еще сами у себя не вполне  выработали – «криминологического взгляда». По многим волнующим россиян проблемам у нас – криминологов он тоже недостаточно сфокусированный, и почти у каждого свой. Причем не только там, где криминология приблизилась к грани, отделяющей знание от незнания, но и по поводу элементарных, «кочующих» из учебника в учебник понятий и категорий.

Исход складывающейся ситуации спрогнозировал еще И.А. Крылов: «Когда в товарищах согласья нет…». А у российского криминологического товарищества согласия нет даже в терминологии.  Одно и то же понятие мы маркируем разными терминами или, наоборот, употребляя одинаковые  термины, мы вкладываем в них разное содержание.  В результате дискутируем почти по каждому тезису, отпугивая работодателей, и вводя в ступор студентов, прочитавших больше одного учебника по криминологии.

Попытаемся выявить «уровень согласия» применительно к одному из «первопонятий» криминологии, которым обозначается полный комплекс мер антикриминального воздействия, независимо от уровня, масштаба, субъекта, метода и отрасли права, которая их регламентирует.

В советский период для этого чаще всего использовался термин «предупреждение преступности», под которым понимался «широкий комплекс взаимосвязанных мероприятий, проводимых государственными органами и общественностью в целях искоренения преступности и устранения причин ее порождающих». При этом подчеркивалось, что предупреждение преступности: а) представляет собой специфическую область социального управления; б) имеет многоуровневый характер…; г) осуществляется в процессе решения, как общих задач социального развития, так и специализированных задач; г) имеет «дерево целей», их иерархию, конкретизированную в территориальном разрезе, во времени и применительно к каждому звену системы; д) не сводится к деятельности милиции, прокуратуры, суда, исправительно-трудовых учреждений и других органов по борьбе с преступностью, а включает в себя более широкий круг мер, воздействующих на причины и условия преступности[1].

Словосочетание «предупреждение преступности» использовалось в большинстве советских и используется в большинстве постсоветских учебников. На наш взгляд, оно охватывает не только превентивные меры, но меры реагирования на уже совершенные преступления. Ведь одной из задач Уголовного кодекса РФ является «предупреждение преступлений» (ст. 2), а одной из целей уголовного наказания – «предупреждение новых преступлений» (ст. 43)[2]. Все меры предупреждения преступлений (преступности) можно подразделить на: а) связанные с ограничением прав и свобод (меры наказания, безопасности, реституции); б) не связанные с ограничением (социальная профилактика)[3]. Наряду с собственно мерами предупреждения следует выделять их ресурсное обеспечение. Меры предупреждения могут регулироваться не только в рамках уголовного законодательства, но и любой другой отрасли права[4].

Для обозначения полного комплекса антикриминального воздействия, в российской криминологии используются и другие термины. Так, например, А.Э. Жалинский, К.Е. Игошев, Л.М. Прозументов, О.В. Филимонов, В.А. Уткин, А.В. Шеслер в качестве синонима «предупреждение» используют  термин «профилактика»[5], в то время как ряд специалистов (А.Г. Лекарь, Г.А. Аванесов) считают профилактику разновидностью предупреждения[6].

Авторы ныне незаслуженно редко цитируемой книги «Комплексное воздействие на преступность» договорились между собой о том, что в качестве такового они будут использовать словосочетание — «система воздействия на преступность». П.П. Осипов пишет, что «под системой воздействия на преступность (СВП) следует понимать обусловленное (генетический вектор) существованием прошлой преступности сложное образование, целостную и упорядоченную совокупность социальных институтов, организация и деятельность которых имеют основным социальным назначением (функциональный вектор) внесение положительных изменений в будущее состояние этого отрицательного социального явления»[7].

С.М. Иншаков, соответствующий раздел авторского учебника назвал похоже — «воздействие на преступность»[8], но в тексте раздела как равнозначные он использовал словосочетания: «социальное отрицание преступности» и «разрушающее воздействие на преступность». По его мнению, «структура воздействия на преступность включает в себя следующие элементы:

— явление воздействующее (субъект);

— явление, на которое оказывается воздействие (объект);

— способ воздействия;

— цель воздействия»[9].

Г.А. Аванесов, С.В. Бородин самым широким понятием, охватывающим разработку уголовного законодательства, социальную профилактику, пресечение, раскрытие преступлений, розыск преступников, расследование преступлений, назначение, исполнение наказания, закрепление результатов исправительного воздействия, прокурорский надзор в этой сфере, считают словосочетание «борьба с преступностью»[10].

Президент Российской криминологической ассоциации, А.И. Долгова также настаивает на том, что обобщающим термином должно стать словосочетание «борьба с преступностью, которая представляет собой «единство трех подсистем: общей организации борьбы; предупреждения преступности и правоохранительной деятельности»[11].

Президент Санкт-Петербургского международного криминологического клуба Д.А. Шестаков критикует как понятие «предупреждение преступности», так и понятие «борьба с преступностью». Первое, по его мнению, «годится разве что к отдельным преступлениям, а не к их массовому воспроизводству», а второе «охватывает лишь одну из сторон реакции общество на преступность – репрессию»[12]. Более приемлемыми для обозначения деятельности государства и общества по отношению к преступности он считает термины «социальный контроль»,«контроль преступности» и«управление преступностью»[13].

Другой петербуржец Я.И. Гилинский для обозначения общего понятия использует словосочетание “социальный контроль над преступностью”, в объем которого включается:

— установление того, что именно в данном обществе расценивается как преступление (криминализация деяний»;

— установление системы санкций (наказаний) и конкретных санкций за конкретные преступления;

— формирование институтов формального социального контроля над преступностью (полиция, прокуратура, суд, органы  исполнения наказания, включая пенитенциарную систему и т.п.);

определение порядка деятельности учреждений и должностных лиц, представляющих институты контроля над преступностью;

деятельностьэтих учреждений и должностных лиц по выявлению и регистрации совершенных преступлений, выявлению и разоблачению лиц, их совершивших, назначению наказаний в отношении таких лиц (преступников), обеспечению исполнения назначенных наказаний;

деятельность институтов, организаций, частных лиц,  по осуществлениюнеформального контроля над преступностью (от семьи и школы до общины, клана, землячества, «соседского контроля»…;

деятельность многочисленных институтов, учреждений, должностных лиц, общественных организаций по профилактике (предупреждению) преступлений»[14].

Ряд специалистов полагает, что в основе обобщающего словосочетания следует использовать понятие «политика». Так, М.М. Бабаев, для этого предлагает использоватьтермин «уголовная политика», в объем которого он включает борьбу с преступностью, общую и специальную профилактику, пресечение правонарушений, наказание лиц, совершивших правонарушения, пенитенциарную и постпенитенциарную практику[15]. Такого же мнения придерживается и П.Н. Панченко[16]. В целом соглашаясь с ними, Г.Н. Горшенков уточняет, что  для криминолога это может быть «антикриминальная политика»[17].

М.П. Клейменов отдает предпочтение термину «криминологическая политика». По его мнению, «это научно обоснованная, соответствующая международным стандартам и требованиям национального законодательства, целеустремленная и слаженная деятельность государственных и муниципальных органов, политических институтов, субъектов предпринимательской  деятельности, общественных организаций, религиозных объединений, и граждан по сокращению преступности и декриминализации общественных социальными и правовыми средствами, обеспечению жизненно-важных интересов личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз криминального характера»[18]. Не разделяя предупреждение и профилактику, он считает предупреждение (профилактику) разновидностью антикриминальной политики[19].

В последнее десятилетие модным стал термин  «противодействие преступности», который все чаще используется не только в учебной, научной литературе, но и в законодательстве. Например, попытка всесторонне урегулировать деятельность субъектов по целенаправленному снижению коррупции и терроризма, предпринята в федеральных законах, которые так и называются: «О противодействии коррупции», «О противодействии терроризму». Д.А. Шестаков считает этот термин наиболее подходящим для обозначения реакции государства и общества на преступления и преступность[20].

Как видим, спектр словосочетаний, которые маркируется весь комплекс мер, используемых для «внесения положительных изменений в будущее состояние этого отрицательного явления», достаточно велик. И названными выше вариантами он не исчерпывается.

Подобный, если не больший разброс мнений, наблюдается применительно к другим «подчиненным» терминам. Возьмем для примера хотя бы «классическую» классификацию мер на общесоциальные и специально-криминологические. Изучив большое количество источников, невозможно понять, какое именно основание (признак) положено в основу данной классификации – цель, предназначение, уровень, объем, масштаб, субъект применения. При этом в разных источниках каждая из выделенных классификационных групп именуется по-разному: одна – «общие», «общесоциальные», «социальные», а другая – «специальные», «специально-криминологические», «криминологические». Некоторые исследователи вообще сомневаются в правомерности выделения «общесоциального предупреждения»[21].

Еще более запутанная ситуация вырисовывается при сравнении российской криминологии с зарубежной. Многие «привычные» для российских криминологов термины нигде кроме России не используются. Например, «криминологическая (специально-криминологическая) профилактика». То ли мы далеко продвинулись в этом вопросе, то ли зарубежная криминология не достигла высот, которые позволяли бы в ей в свою честь называть какую-то группу предупредительных мер?

Аналогичная терминологическая разноголосица имеет место практически по любому понятию криминологии, что создает значительные трудности в изучении дисциплины, развитии науки и практическом применении выработанных положений. Типичным отражением неупорядоченности криминологических терминов служит, например, содержание Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года: «постоянное совершенствование правоохранительных мер по выявлению, предупреждению, пресечению и раскрытию актов терроризма, экстремизма, других преступных посягательств…» (п. 36); «совершенствование нормативного правового регулирования предупреждения и борьбы с преступностью» (п.38);  «создание единой государственной системы профилактики преступности… и иных правонарушений, включая мониторинг и оценку эффективности правоприменительной практики, разработка и использование специальных мер, направленных на снижение уровня коррумпированности и криминализации общественных отношений» (п. 39); «снижение уровня организованной преступности, коррупции и наркомании, противодействие преступным формированиям…»  (п. 48).  Как соотносятся между собой «правоохранительные меры», «борьба с преступностью», «предупреждение», «снижение уровня преступности», «профилактика», «мониторинг и оценка эффективности правоприменительной практики» и «специальные меры»?  

Причин терминологической «неустойчивости» несколько. Одна из них состоит в том, что криминология является сравнительно молодой наукой, и большинство понятий и категорий, которыми она оперирует, находятся в стадии становления.

Вторая причина заключается в том, что криминология по своей природе является наукой, систематизирующей достижения в области сдерживания преступности, которые были разработаны в рамках других наук. Модели преступного поведения (преступности) и модели их сдерживания могут быть описаны на языке права, психологии, социальной психологии, социологии, экономики, этики, кибернетики, синергетики, философии… Ведь даже  «родителями» криминологии принято считать уголовное право и социологию. А «родственники» со стороны наук правового и наук социологического циклов используют разный понятийно-категориальный аппарат. Отсюда и большой разброс в трактовках как самой преступности, так и методов ее сдерживания: от догматико-правовых до вольно-социологических.

Так было и так будет. «Многоязычие» криминологии закономерно вытекает из ее статуса «обобщающей» и «координирующей» дисциплины и  науки. Поскольку «многоязычие» имеет как свои «плюсы», так и свои «минусы», перед нами стоит задача усилить позитивные и свести к минимуму негативные аспекты. Не осуждая разность подходов в объяснении феномена преступности[22], криминологическому сообществу следует серьезно поработать над наведением «терминологических мостов», в том числе и с зарубежной криминологией.

Первая рекомендация состоит в том, чтобы коллеги, при обсуждении криминологических проблем, переходя с одного «научного диалекта» на другой, каждый  раз уточняли, в понятийном аппарате какой науки они работают. Не возбраняется писать о преступности в понятийно-категориальном аппарате разных наук, но хотелось бы, чтобы пишущий, уточнял «язык», на котором пишет, а если вводит новое понятие, то «расшифровывал» для читателей его значение.

На необходимость упорядочения понятийного аппарата криминологии справедливо обращали внимание многие исследователи[23]. И многое в этом направлении уже делается. Подготовлено и издано несколько словарей криминологических понятий и терминов[24]. Диссертации, монографии и учебники уже нередко сопровождаются перечнями используемых терминов. Толкование криминологических понятий можно найти в Интернете[25]. Весьма полезным представляется начинание Д.А. Шестакова, который открыл на сайте Санкт-Петербургского криминологического клуба, страничку «Термины» и разместил на нем толкование понятий, введенных им в научный оборот[26].

Некоторые  криминологи в поиске адекватных терминов их соотношения предлагают использовать лингвистический подход. Очевидно, с точки зрения русского языка между терминами есть различия. Однако семантическое толкование терминов в нашем случае – тупиковый путь. Ведь в словарях русского языка одно спорное понятие определяется через другое.

С упорством, достойным лучшего применения, криминологи без оглядки на коллег отстаивают собственную терминологию, и ни на какие компромиссы идти не хотят. Г.Н. Горшенков, глубоко проанализировавший ситуацию в криминологии, верно отмечает: «Нужно признать, что всякая попытка доказать употребление того или иного термина как единственно правильного и однозначного обречена на неудачу. Термин может быть только конвенциальным»[27].

И действительно, единственный выход из этой, казалось бы, тупиковой ситуации – соглашение. При этом, какими словосочетаниями обозначить ключевые понятия криминологии – не так уж важно. Главное, уточнить и унифицировать их объем и содержание, а затем однозначно употреблять. В логике для этого существует специальный прием – “терминологическая конвенция”[28], когда стороны договариваются об однозначном употреблении того или иного понятия. Наше предложение «сесть за стол переговоров»[29], за пятнадцать лет стало еще более актуальным. Почему бы нам, криминологам, не сделать шаг в этом направлении, сформировать оргкомитет и уже в 2014 году провести Всероссийскую конференцию «О терминологической  конвенции в криминологии»?




[1]Теоретические основы предупреждения преступности / Под ред. В.К Звирбуля, В.В. Клочкова, Г.М. Миньковского. М.: Юрид. лит., 1977. С. 30.


[2]Щедрин Н.В. Основы общей теории предупреждения преступности: Учебное пособие /Краснояр. гос. у-нт, 1999. С. 6.


[3]Там же. С. 9-15.


[4]Там же. С. 6.


[5]Игошев К.Е. Социальный контроль и профилактика преступлений. Горький 1976. С 45.; Жалинский А.Э. Специальное предупреждение преступлений в СССР (вопросы теории). Львов: Изд-вл «Вища школа», 1976. С. 11; Филимонов О.В. Индивидуальная профилактика преступлений. Томск, 1985. С. 5-8; Уткин В.А. Правовые основы участия общественности и трудовых коллективов в предупреждении рецидива преступлений. Томск. 1990. С. 9;  Прозументов Л.М., Шеслер А.В. Криминология. Общая часть. (Учебное посбие). Красноярск: Изд-во «Горница», 1997. С. 199-200.


[6]Лекарь А.Г. Профилактика преступлений. М. 1972. С. 45.; Аванесов Г.А. Криминология и социальная профилактика. М. 1980. С. 405.


[7]Комплексное изучение системы воздействия на преступность (методологические и теоретические основы). Под ред. П.П. Осипова. Л.: Изд-во ЛГУ, 1978. С. 15.


[8]См.: Иншаков С.М. Криминология: Учебник. – М.: Юриспруденция, 2000. С. 75-127.


[9]Там же. С. 82.


[10]Аванесов Г.А. Криминология и социальная профилактика. М. 1980. С. 404-405; Бородин С.В. Борьба с преступностью: теоретическая модель комплексной программы. М.: Наука, 1990. С. 19-20.


[11]Криминология: учебник / Под общ.ред. А.И. Долговой. – 4 изд. перераб. и доп. – М.: Норма: Инфра – М. 2010. С. 425.


[12]Шестаков Д.А. Криминология: Новые подходы к преступлению и преступности: Криминогенные законы и криминологическое законодательство. Противодействие преступности в изменяющемся мире: Учебник. 2-е изд., перераб. и доп. / Предисл. В.П. Сальникова.   СПб.: Изд-во Р.Асланова «Юридический Центр-Пресс», 2006. С. 245-246.


[13]Там же. С. 246.


[14]Гилинский Я.И. Криминология. Курс лекций. – СПб.: Питер, 2002.- С. 308.


[15]Бабаев М.М. Криминальные угрозы и уголовная политика // Противодействие современной преступности: оценка эффективности уголовной политики и качества уголовного закона / Сб. науч. Трудов под ред. д.ю.н. Н.А. Лопашенко. -   Саратов: Саратовский центр по исследованию проблем организованной преступности и коррупции, Сателлит, 2010. С. 32.


[16]Панченко П.Н. Уголовная политика – основа законности борьбы с преступностью: учебное пособие. – Н. Новгород. Нижегородская высшая школа МВДРСФСР. 1991. С. 25.


[17]Горшенков Г.Н. Криминология: научные инновации: Монография. – Н.Новгород: Изд-во Нижнегородского университета, 2009. С. 186.


[18]Клейменов М.П. Криминология: учебник / М.П. Клейменов. – 2-е изд., перераб. и доп. – М.: Норма: ИНФРА-М, 2012. С. 215.  427 с.


[19]Там же. С. 222.


[20]Шестаков Д.А. Криминология… С. 246.


[21]См., например: Ларичев В.Д. Общесоциальное предупреждение преступности: миф или реальность // Преступность, уголовная политика, уголовный закон: сб. науч. тр./ под ред. Н.А. Лопашенко; Саратовский Центр по исследованию проблем организованной преступности и коррупции: – Саратов: Изд-во ФГБОУ ВПО «Саратовская государственная юридическая академия», 2013. – С. 548.


[22]См.: Стенограмма Всероссийской научно-практической конференции «Проблемы оптимизации научного обеспечения борьбы с преступностью» // Оптимизация научного обеспечения и криминологической культуры борьбы с преступностью. М.: Российская криминологическая ассоциация, 2011. С. 268.


[23]См., например: Криминология: учебник для вузов / Под общ. ред. А.И. Долговой. 3-е изд. перераб. и доп. – М.: Норма, 2005. С. 390.


[24]См.: Максимов С.В. Краткий криминологический словарь. М.: Юристъ, 1995;  Горшенков Г.Н. Криминологический словарь. Сыктывкар: Филиал Моск. спец. школы МВД России, 1995; Криминология: словарь – справочник / Составитель Х.- Ю. Кернер; пер. с нем.; отв. ред. перевода А.И. Долгова. М.: НОРМА, 1998; Криминология: словарь / Под общ. ред. В.П. Сальникова. СПб.: Изд-во «Лань», 1999;  Российская криминологическая энциклопедия: Преступность и борьба с ней в понятиях и комментариях /Авт. кол.: А. И. Алексеев, А. А. Артамонов, Х. М. Ахметшин и др.; Под общ. ред. А. И. Долговой. Российская криминологическая ассоциация. — М.: Норма — Инфра-М, 2000.


[25]См., например, www.krugosvet.ru/enc/ekonomika-i-pravo/kriminologiya :


[26]См.: Сайт Санкт-Петебургского криминологического клуба. Термины — www.criminologyclub.ru/index.php?option=com_content&view=section&layout=blog&id=9&Itemid=25


[27]Горшенков Г.Н. Криминология: научные инновации… С. 184.


[28]Свинцов В.И. Логика. М.: Высш. шк., 1987. С. 172.


[29]Щедрин Н.В. Основы общей теории предупреждения. С. 4.  


Криминология в человеческом измерении: Новая методология. НОВЫЙ ЯЗЫК: ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ БЕЗДНУ

Начало изложения (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)
 
Предыщуая публикация:  Криминология в человеческом измерении: Новая методология. В ПОИСКАХ НОВОЙ МЕТОДОЛОГИИ
 

Новый язык: переход через бездну

 

«И когда вы откажетесь от меня, я приду к вам!»

Ф. Ницще

 

«Двери счастья отворяются, к сожалению, не внутрь тогда их можно было бы растворить бурным напором, а изнутри, и потому ничего не поделаешь!»

С. Кьеркегор

 

Итак, нам предстоит познакомиться с новым языком. Никакого нового языка в лингвистическом смысле создаваться не будет. Это даже не какое-то «эсперанто», это новый язык мышления, то есть самая настоящая методология. Новый язык отвечает на вопрос о том, как мы должны изучать человека и его поведение.

Сразу следует предупредить, что переключиться на регистр мышления с использованием такого языка может быть сложно только из-за привычки мыслить содержательно, с использованием описаний и абстракций, а если еще точнее, но глубже, из-за того, что мы представления о реальности принимаем за саму реальность, считаем, что наши представления объективны и существуют вне нас такими же, какими мы их себе представляем. Однако исследования нейрофизиологов доказывают, что количество осознаваемых сигналов, поступающих от рецепторов в головной мозг, значительно, на несколько порядков меньше той информации, с которой мозг работает[1]. Мир, который содержится в нашей голове, делаемый, реальность служит не основанием, а поводом для мышления. Мозг додумывает почти все сам. В дикой природе, где главным было выжить, такой подход был единственно приемлемым. Так, сочетание желтых и черных цветов на каком-либо дорожном знаке, на рекламном щите и т.п. привлекает наше внимание потому, что для наших далеких предков данная цветовая палитра означала смертельную опасность – леопарда. Это был единственный путь, который могла предложить нам эволюция. Но такой подход оказывается совершенно неэффективным для познания реальности.

На пути знакомства с новым языком нас постоянно будет подстерегать желание пуститься в языковые игры, соскочить в знаковые (формальные) отношения с миром и тем самым вернуться на круги своя. Если это случится, ни о каком взаимодействии с реальностью говорить опять не придется, мы снова будем видеть, слышать и понимать только самих себя. Именно новый язык, как никакой другой способ мышления, позволяет передать суть понятий, ведь задача коммуникации состоит во взаимопонимании, а не в «объективации» (формализации) суждения.

Уже неоднократно говорилось, что необходимость разработки нового языка обусловлена малоэффективностью означения различных вещей и состояний. Пока дела складываются таким образом, что называние каждого феномена действительности или состояния своим именем приводит всего лишь к символизации бытия. Тогда неизбежен как на дрожжах рост количества терминов и категорий.

Казалось бы, чтобы выйти из терминологических пут, можно идти по пути систематизации, обобщений, создания классов, подклассов и т.д. Но мы уже говорили о том, что это еще больше нас отдалит от работы с реальностью.

Пока что язык означивает состояния вещей, локализует их в координатах пространства и времени, одним словом «осостоянивает» их, делая конгруэнтными нашей картине мира. Состояние вещи не позволяет иметь дело с ней непосредственно, оно – то, что осталось от вещи в координатах пространства и времени, ее тень, то, что в реальности не существует.

Но что же такое реальность?

Реальность не является нам сама по себе, она является нам вещами. Следовательно, реальность – не то, чем она является нам[2]. Все, с чем мы имеем дело в пространстве нашего мышления, существует лишь в нашей голове. Мы почти никогда не имеем дела с реальностью, мы имеем лишь представление о реальности. Задача, таким образом, сводится к улавливанию перехода реальности в представления о ней. Представление о реальности скрывает от нас фактическую реальность.

Психический аппарат человека устроен таким образом, что пытается все поступающие на рецепторы раздражители уложить в понятное и непротиворечивое представление о реальности. Имеющиеся представления о реальности служат своего рода интерпретатором, когда любой новый раздражитель попадает в систему имеющихся представлений и благодаря ей вынужден изменить свою траекторию[3]. Поэтому часть раздражителей просто не замечается, другая часть, наоборот, служит подтверждением имеющихся представлений, еще одна часть искажается, опять же, в угоду сложившимся стереотипам. Например, если я считаю кого-то «падшим» человеком, все его действия я буду склонен интерпретировать как проявления морального разложения, и мне может потребоваться некое интеллектуальное усилие для того, что увидеть в его поведении что-то иное – нейтральное или положительное.

Познать фактическую реальность мы вряд ли сможем, зато мы можем отыскать способ, с помощью которого можно будет создать некую реконструкцию реальности, гораздо больше соответствующую действительности, чем имевшаяся ранее модель. Но надо отдавать себе отчет в том, что любая модель рано или поздно становится представлением о реальности. Следуя по такому пути, мы будем создавать модели, которые будут все адекватнее реальности, но самой реальностью они никогда не станут.

Далее. Мы все время говорим — «предметы», «понятия», «категории» и т.п., но почти никогда не задумываемся, что же это такое. Они в нашей психике существуют исключительно как образы, поэтому мы и мыслим образами, а не словами (знаками), как это долгое время считалось. Однако, как формируется такой образ?

Образ формируется на основе всего предшествующего опыта индивида. Он связан со всей содержащейся в его памяти информацией, со всеми иными существующими образами, без чего невозможно ни ассоциирование, ни толкование, ни дать какое-либо определение. Странно только, что мы почему-то не замечаем, а если и замечаем, то чаще всего не придаем значения тому, что все определения даются через другие категории, а те, в свою очередь, нуждаются в своем определении, и так до тех пор, пока не будет исчерпан весь психологический опыт. Не случайно употребление в дефиниции самого определяемого считается логической ошибкой. Так и хочется вновь напомнить конструкцию состава преступления, в которой каждый из элементов может быть определен только через другие элементы.

Однако, человек – открытая система. В сознание постоянно поступает новая информация, которая изменяет, корректирует, дополняет имеющиеся образы. Поэтому образы динамичны и меняются каждый раз при получении новой информации или каких-то внутренних изменений психики.

То есть, любой образ процессуален. Правда, процессуальность образов у разных людей может быть различна, что обусловлено стереотипностью мышления, возрастом и другими особенностями психики, но он процессуален всегда, пока человек жив. Если что-то и может быть здесь статичным, так это репрезентация образа (в языке, символами), но в таком случае мы опять уже говорим не о мышлении, а о формальных операциях, например, с математическими выражениями. Признать формальные операции, которые мы по жизни называем суждениями, мышлением, сродни тому, чтобы признать калькулятор мыслящей субстанцией. Образы чужды языку, и это – принципиально важный для последующих рассуждений момент[4]. Иное – ошибка, на которой, кстати, погорело хотя бы то же самое нейролингвистическое программирование (НЛП). Впрочем, и не такие умы спотыкались. Даже А. Эйнштейн писал: «Фундаментальным оказывается следующий гносеологический постулат: понятия и суждения имеют смысл лишь постольку, поскольку им можно однозначно сопоставить наблюдаемые факты»[5]. Однако мы продолжаем говорить, что однозначная сопоставимость слова и вещи невозможны.

Тогда наша задача сводится к тому, чтобы создать такие понятийные формы, которые бы, с одной стороны, обладали процессуальностью, а с другой, были бы нефактуальны. Данный подход позволил бы нам, описывая процесс, не отказываться от конкретики мышления.

Возможно ли это сделать, оставаясь на прежних языковых позициях? Нет. Предположим, что мы начнем оперировать преимущественно глаголами и отглагольными существительными: глаголы «исправлять», «предупреждать», «привлекать» хоть и процессуальны, но фактуальны, так как отражают сам факт какого-либо действия. Понятия «предупреждение», «исправление», «восстановление», «совершение», «ресоциализация», «реализация потребности» также нам не помогут, поскольку для действия все равно потребуется пространственно-временной континуум, что придает всем упомянутым понятиям фактуальность. Вот если бы мы смогли одновременно соблюсти требования процессуальности и нефактуальности, это действительно позволило бы нам преодолеть ограничения языка[6].

Из чего же тогда должен состоять новый язык, в чем его новизна?

Любой язык состоит из трех компонентов:

1) знак;

2) обозначаемое;

3) понимание.

Проблема явно не в знаке, он – всего лишь технология выражения понимания. При хорошей технологии, но плохом сырье, результат получается «так себе». Обозначаемое мы не трогаем, ведь мы именно его и познаем (для себя) или выражаем (для других). Остается поработать только с пониманием.

Понимание рассматривается в двух смыслах:

1) как собственно таковое, поэтому не нуждающееся в языке (нам не нужен язык, чтобы почувствовать голод, холод, презрение или восхищение со стороны собеседника и т.п.);

2) понимание как соответствие знака и означаемого. Здесь язык все время стремится как бы догнать понимание, а затем, догнав, исказить его. Причина кроется в том, что с помощью обычного языка точно выразить понятое никогда не удается[7]. То, что мы с помощью языка слов доподлинно передаем информацию своему собеседнику или читателю, является большим заблуждением, возникающим по причине полного понимания сказанного или написанного только для нас самих, но не для тех, кто находится «на другом конце провода». Ведь, с одной стороны, понимание всегда опережает высказывание, а с другой, воспринято («на том конце») может быть только то, для чего подготовлена надлежащая почва. С.Л. Франк по этому поводу высказался так: «Я могу, конечно, „вчувствоваться“ в чужие душевные состояния, но лишь при условии, что я уже знаю, что таковые, а тем самым „чужие души“ или „сознания“ вообще существуют»[8]. Это хорошо видно на примере превратного понимания: «Вы меня не так поняли!», «Я хотел сказать вовсе не это!». Именно отсюда у нас, юристов, получается, что «закон, что дышло…», «хотели как лучше, а получилось как всегда» и вообще многие другие эффекты «испорченного телефона». Поэтому в юриспруденции такое серьезное внимание уделяется толкованию, для этого же созданы конституционные (уставные) суды, издаются руководящие разъяснения официальных органов и т.д. Но, как видим, данные институты слабо влияют на реальное состояние законности. Как ни странно, к счастью, поскольку в противном случае нас ожидала бы полная обструкция, что и случается при тоталитарных режимах.

Следовательно, нам нужно заниматься не толкованием собственных состояний, а введением критериев, которые были бы способны точно отделить объект материального мира, явление, феномен (в общем – вещь) от других. Так мы не теряем соответствие знака и означаемого, сохраняя при этом возможность сохранить собственное понимание. К тому же так мы еще упреждаем искажение означаемого.

Новый язык не должен сводиться к содержательному описанию феноменов, что позволило бы им жить своей жизнью, развиваться и сохранить достоверность их понимания во время коммуникации. Как это сделать?

Еще раз подчеркнем, что отказываться от логики и языка вообще не придется. Они останутся технологией для коммуникации и взаимопонимания. Но мы формулируем логическое обоснование своих позиций не для того, чтобы вывести их из логики, а как раз для того, чтобы отказаться от излишних логических нагромождений, так сказать, чтобы найти в логике отрицательные основания, превратить ее в своего рода реверс для составления на основе имеющихся стереотипов абстрактных представлений о реальности.

 

Возможность

 

А.В. Курпатов и А.Н. Алехин проводят логический опыт, который позволит нам выявить основное противоречие и избавиться от пространственно-временной содержательности.

Они строят три модели, две из которых будут представлять собой мир вещей и мир закономерностей[9].

 


 

1-я модель представляет собой абсолютное ничто. Здесь мы сразу же сталкиваемся с первым базисным противоречием, поскольку говорим о нахождении внутри «ничто», следовательно, называем его и рождаем в языке вещь, которой нет, ведь это «ничто». «Попытаемся задать вопрос о Ничто, – рассуждает М. Хайдеггер. – Что такое Ничто? Уже первый подступ к этому вопросу обнаруживает что-то непривычное. Задавая такой вопрос, мы заранее представляем Ничто как нечто, которое тем или иным образом «есть» – словно некое сущее. Но ведь как раз от сущего Ничто абсолютно отлично. Наш вопрос о Ничто – что и как оно, Ничто, есть – искажает предмет вопроса до его противоположности. Вопрос сам себя лишает собственного предмета»[10].

Поэтому договоримся о том, что название не в счет. В первой модели нет ничего и называть совершенно нечего. Здесь нет ни предметов, ни вещества, ни идей, ни пространства со временем, вообще ничего. Даже дырки от бублика, и той нет.

2-я модель получается, если внесем в первую модель какую-либо вещь – предмет материального мира, человека, идею и т.д. Но вот в чем вопрос: как вещь, помещенная в ничто, может стать чем-то вышеназванным? Скажем, если мы помещаем туда «шар», то как в отсутствие системы координат он там может им стать? Как вещь может стать шаром в отсутствие кубов, пирамид и вообще всех других геометрических фигур? Очевидно, что никакого шара там нет и быть в принципе не может. Это именно мы из ничто делаем нечто («шар») и затем называем этой самой конкретной вещью. Но ведь с ничто нельзя иметь дел, поэтому что-то все-таки есть.

В 3-ю модель поместим еще одну вещь. Опять же, от такой операции в третьей модели пространство и время не появились. Однако в ней появилось некое отношение между вещами, следовательно, появилась возможность (обратите внимание на эту ключевую категорию) отношения между двумя вещами. Уже имея две вещи, можно строить «законы» и «закономерности», чего мы были лишены во второй модели.

Итак, проведенный логический опыт вызывает ряд вопросов:

1) куда в первой модели мы поместили вещь? Если в абсолютное ничто, то разве в него возможно что-либо поместить?

2) почему во второй модели вещь стала именно такой? Что или кто определил такое ее существование?

3) откуда в третьей модели взялось отношение? Что или кто его туда принес?

Данные вопросы как раз являются искомыми сущностными противоречиями. Зачем они нам нужны? Противоречия нужны нам для того, чтобы сделать нечто очевидным. Основная сложность здесь состоит в том, что мы привыкли определять вещи через их описание, противоречие же не может нам дать прямого ответа. Зато оно дает нам больше – позволяет увидеть нам нечто в разломе того, на что указывает логика. «Если мы попытаемся определить мир в целом, то мы должны сравнить его с тем, что миром не является, то есть с Ничто. Получается, что мир в целом определяется через Ничто, но Ничто как таковое никак не может быть определено, а поэтому мир в целом никак не определяется»[11]. Как отмечал А.К Сухотин, «новая теория, призванная спасти науку от парадокса, сама должна быть парадоксальной»[12].

Опыт с тремя моделями также убедительно подтверждает: чтобы что-то существовало, необходима возможность того, что это может существовать. Или: если что-то есть, значит, существует возможность того, что это есть, и это зависит не только от самой вещи, но и другой (вещей), способной (способных) вступить с ней (ними) в отношение. А. Эйнштейн задавался вопросом: «Вы действительно считаете, что Луна существует только когда вы на неё смотрите?»[13]. С позиции новой методологии (мышления) на этот вопрос можно дать такой ответ: Луна существует постольку, поскольку мы имеем с ней дело в пространстве нашего мышления. В ином случае она для нас – ничто, хотя она все равно есть (станет ею, как только мы вступим с ней в отношение).

Возможность сопряжена с вероятностью, но не сводится к ней. Комплекс вероятностей существует благодаря возможности, возможность первична. Вероятность рождается в отношении, то есть во взаимодействии вещи (обладающей возможностью) с другой (другими) вещью (вещами), также обладающими возможностью. Возможность – это пред-существование вещи. Отсюда следует, что возможность вещи первична по отношению к самой вещи и ничем не ограничена. Однако реализация вероятности на содержательном поле ограничивается рядом причин, в том числе из-за реализации другой возможности[14]. Опять же, возможность, сменившись существованием, рождает новую (другую) возможность, и так до бесконечности. Говоря другими словами, все возможности не реализуются, хотя существуют независимо от реализации.

Возможность не может быть как-то измерена, она либо есть, либо ее нет. Вместе с тем реализация возможности на содержательном поле ограничивается целым комплексом причин, например, реализацией уже другой возможности. Так, каждый из нас по окончании школы имел возможность стать ученым, музыкантом, дворником, космонавтом или кем-то еще. Однако из бесчисленной серии возможностей реализованной оказалась какая-то одна. Одна из возможностей, реализовавшись, овеществившись, в какой-то степени ограничила вероятность реализации другой возможности, но не уничтожила саму эту возможность, даже если на содержательном поле свела ее к нулю (с возрастом вероятность стать кем угодно из перечисленных персонажей снижается, но в различной степени: стать дворником мы можем в любом возрасте, пока обладаем физическими возможностями держать в руках метлу или лопату, а вот для космонавта такие требования явно недостаточны, хотя они и не исключают возможности полететь в космос, например, в качестве космонавта-туриста, опять же, если допустит медкомиссия). Таким образом становится очевидным, что возможность, каким бы странным это не показалось, совершенно несодержательна. С точки зрения формальной логики у нас как будто имелась только одна возможность – стать либо тем, либо другим. Но на самом деле у нас были все перечисленные возможности и еще масса других, которые мы просто не рассматриваем. «Здравым умом» это понять невозможно, поэтому часто говорят, что задним числом новая возможность не открывается. Это не так. У нас может не быть вариантов (в пространстве мышления), а возможность есть всегда.

Еще пример. Может ли человек поймать рыбу, которой нет? Естественно, невозможно, поэтому вероятность поимки рыбы равна нулю. Но если рыба в пруду плавает, а у этого человека нет ни удочки, ни сети, а голыми руками рыбу он ловить не научен, то может ли он ее поймать? Это возможно, поскольку есть человек и рыба. Однако вероятность (уже на содержательном поле) успешной рыбалки близка к нулю. Если его все-таки снабдить снастями, вероятность поимки рыбы возрастет. При этом будет реализовываться какая-то одна вероятность из комплекса вероятностей: он может поймать рыбу удочкой, сетями, научится делать это руками или как-то еще. Если ему предоставить приманку и хорошую наживку, с каждым разом вероятность может возрастать.

 

 

 

 

Схема – «возможность», помноженная на «вероятность»[15]

 

Поэтому вероятность представляет собой то, что рождается в отношении, во взаимодействии вещей, возможность которых мы здесь рассматриваем. Только отношение определяет вероятность реализации конкретной возможности и способ этой реализации на содержательном поле.

Возможность, таким образом, это пред-существование вещи, не зависящее от отношений и взаимодействий ее с другими вещами. «Если предметы могут входить в со-бытия, то эта возможность должна быть уже заложена в них… Если можно представить себе объект вне события, то вообразить его вне возможности этого контекста нельзя»[16].

Как было отмечено, возможность первична по отношению к вещи. Из приведенного логического опыта с первыми двумя моделями также очевидно, что раз мы куда-то помещаем вещь (в ничто), значит там уже имелась возможность существования вещи. В первой модели уже была возможность существования вещи из второй модели, поэтому, повторимся, возможность – ничто. Это означает, что вещи нет, но ее пред-существование делает ее возможной.

И еще. Если «возможно» – это «ничто», то она гомогенна и полипотентна, благодаря чему обладает неповторимостью и индивидуальностью. Вступая в отношения с другой возможность (возможностями), она порождает пышущий разнообразием мир. Реализуется эта индивидуальность только во взаимоотношениях с другими вещами.

В чем практическая значимость изложенного для гуманитариев? В одном, но самом важном: как только мы начнем рассматривать человека как гомогенную полипотентную возможность, а не как набор личностных характеристик, мы существенно расширяем спектр возможных реакций на его поведение. У нас и так имеется бесчисленное количество возможностей, но пелена содержательности, всевозможных теорий, школ, концепций, нормативных предписаний и наших собственных стереотипов уже почти не оставляют нам выбора.

Благодаря этому теперь мы оказываемся способны разрешить набивший оскомину спор между детерминистами и индетерминистами, то есть в криминологической плоскости примирить основные постулаты классической и социологической школ.

Оставаясь на детерминистских позициях, нам все время представляется, что у виновного лица не было иного выхода, кроме как совершить преступление, то есть у него была только одна возможность действовать. Для объяснения случившегося мы находим причинные комплексы, характерные черты личности преступника и т.п. Но одна возможность – это не возможность, а необходимость, что с детерминистских позиций обусловливает отношение к преступнику как к жертве обстоятельств.

С другой стороны, сказать, что человек абсолютно свободен в выборе варианта поведения, также нельзя. Люди ведут себя в соответствии с выученной социальной ролью, теми возможностями, которые имеются в его психике, и в этом плане могут выбирать только тот вариант поведения, который окажется для них, согласно их же психологическому опыту, единственно приемлемым.

Вероятность совершения преступления (как одного из вариантов поведения) снижается по мере расширения спектра возможностей личности. Следовательно, в криминологическом отношении основная задача общества состоит в социальной адаптации индивида, а та, в свою очередь, сводится к обучению как можно большему количеству способов удовлетворения различных потребностей. Поэтому преступление – это не поведение, а способ организации поведения. Впрочем, сказанное справедливо не только для криминологии.

Если мы рассматриваем человека как Нечто, мы не можем управлять его поведением непосредственно, мы можем управлять лишь вероятностью его поведения. По мере аннигиляции управляемого и управляющих (по мере стремления их к ничто), что проявляется в разотождествлении себя с социальными ролями, увеличивается количество возможностей по управлению поведением, расширяется спектр осознанных возможных реакций на поведение индивида. И почему только многие великие люди такие скромные?

Идентифицируя «Я» человека с чем-то содержательным, мы ограничиваем его возможности. Теория стигмы (Ф. Танненбаум, Э. Сатерленд, Т. Селин и др.) – весьма наглядный пример для подтверждения данного постулата. 

Итак, с чем нам необходимо разобраться в дальнейшем? Нам следует ответить на вопрос, как именно «ничто» может породить такое разнообразие вещей. Нужно будет решить, сводима ли индивидуальность форм и содержаний всех без исключения вещей к каким-то самым общим формам и содержаниям, к инвариантам всех инвариантов. Что-то похожее до нас уже делали наши предки, когда разглядели шар в морском еже, капле воды, человеческом черепе (идеи Платона), то же самое получилось и при появлении числа. Такие попытки предпринимались и предпринимаются постоянно, но только на содержательном поле, благодаря чему существуют типы, классы и категории. Нам же нужно будет все это проделать исходя из высказанных представлений о возможности. Это позволит нам полностью реализовать открыто-системное познание, а инструментом послужит теория принципа – азбука нового языка.




[1]   См.: Рамачандран Вилейанур С. Мозг рассказывает (Что делает нас людьми) [Электронный ресурс] // URL:  psy.wikireading.ru/120798 (дата обращения: 10.01.2017).


[2]См.: Курпатов А.В. Психософический трактат. – С.7.


[3]См.: Курпатов А.В. Методология мышления. Черновик. – «Автор»,  2016 – С. 36.


[4]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 122.


[5]Эйнштейн А. Собрание сочинений в 4-х т. – М.: Наука, 1966. – T. 2. – C. 120.


[6]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 122-123.


[7]См. там же. – С. 122.


[8]  Франк С.Л. Непостижимое. / Сочинения. – М.: Изд-во «Правда», 1990. С. 350.


[9]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 125.


[10]Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. – М.: Республика, 1993. – С. 18.


[11]Сухотин А.К. Парадоксы науки. – М.: Молодая гвардия, 1978.


[12]Вознюк А.В.  Педагогическая синергетика: монография. – Житомир: Изд-во ЖГУ им. И. Франко, 2012. – С. 11.


[13]Абрахам Пайс, Научная деятельность и жизнь Альберта Эйнштейна; Пер. с англ. В.И. и О.И. Мацарских; Под ред. А.А. Логунова. – М.: Наука, 1989.


[14]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 127.


[15]См. там же.


[16]Витгенштейн Л. Философские работы. Часть I. Пер. с нем. / Составл., вступ статья, примеч. М.С. Козловой. Перевод М.С. Козловой и Ю.А. Асеева. – М.: Издательство «Гнозис», 1994. – С. 5, 7.



Правоведение – наука, искусство или ремесло?

Уважаемые коллеги! В журнале «Современное право» за 2016 год, № 12, опубликована моя статья. Возможно, она будет для вас полезной.

О.Н. Бибик

Правоведение – наука, искусство или ремесло?

 

 

 

В статье исследуется проблема научного статуса правоведения. В этой связи рассматривается возможность применения к нему критериев научного знания, в том числе фальсифицируемости, воспроизводимости. Отмечается, что нередко результаты юридических исследований не соответствуют названным критериям ввиду своей субъективности, оценочного характера. В правоведении сложилась традиция гипертрофированного применения формально-логического метода, основанного на интуиции, наблюдается попытка изоляции от других сфер научного знания и отторжения междисциплинарного подхода, делается акцент на проблемах реализации правовых норм, что характерно для практической деятельности. Наблюдаются также искусственные попытки исследователей объяснить логику законодателя, найти оправдание его решениям в условиях, когда соответствующие нормативные положения не имеют должного научного обоснования. Выход правоведения из методологического тупика видится в отказе от поисков собственно юридических методов исследования, признании поведения человека в качестве важнейшего объекта изучения, поддержке междисциплинарного подхода.   

 

Ключевые слова: правоведение; критерии научного знания; формально-логический метод; междисциплинарный подход; фальсифицируемость; воспроизводимость.

 

В качестве самостоятельной области знаний правоведение сформировалось достаточно давно. За более чем двухтысячелетнюю историю оно смогло доказать свою полезность, вырабатывая предложения, рекомендации, использование которых способствовало общественному развитию. Вместе с тем до настоящего времени правоведение не в полной мере преодолело тот барьер, который отделяет обыденное знание от научного. Как следствие, результативность юридических исследований остается сравнительно невысокой.

Существуют самые разные критерии, при помощи которых решается вопрос демаркации научного знания. Указанные критерии, будучи далеко не бесспорными, тем не менее, задают некие ориентиры. Попробуем применить их в отношении юридической науки.

1. Одним из широко распространенных является предложенный К. Поппером критерий фальсифицируемости, означающий, что научное знание принципиально может быть опровергнуто (научная система должна допускать опровержение путем опыта)[1].

Если мы попробуем применить критерий фальсифицируемости к правоведению, то окажется, что полученные знания довольно субъективны и зачастую не подлежат как проверке (верификации), так и опровержению (фальсификации). Этим качеством страдают, в частности, многочисленные определения понятий, содержащиеся в теоретических работах и нормативных правовых актах.

Например, согласно ст. 1 Конституции РФ наша страна является правовым государством. Под таковым может пониматься государство, в котором обеспечено верховенство закона. Данное определение принципиально невозможно опровергнуть, поскольку оно, кроме оценочных суждений, не содержит в себе каких-либо выводов, опирающихся на факты. Вся проблема в том, что исследуемое явление – правовое государство — не имеет конкретных измеримых параметров. Поэтому может быть дано бесконечное множество определений правового государства. В УК РФ используется понятие состава преступления, под которым в науке понимается совокупность признаков, характеризующих деяние в качестве преступного. С таким же успехом можно определить состав преступления как совокупность доказательств, указывающих на совершение уголовно наказуемого деяния. Обычай в гражданском праве определяется как сложившееся и широко применяемое в какой-либо области предпринимательской или иной деятельности, не предусмотренное законодательством правило поведения, независимо от того, зафиксировано ли оно в каком-либо документе (п. 1 ст. 5 ГК РФ). Альтернативно обычай может рассматриваться как правило поведения, сложившееся вследствие его многократного применения в течение длительного времени.

Таким образом, могут быть предложены различные определения правовых явлений, опирающиеся на оценочные суждения, каждое из которых невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, ибо названные определения сами по себе не способны фиксировать какие-либо объективные закономерности. Прочие выводы в юридических исследованиях нередко оказываются в зависимости от определения того или иного явления. В результате складывается порочный круг, когда данное интуитивно определение формирует весь каркас научного знания. В этом смысле правовая наука обоснованно рассматривается как «юриспруденция понятий».   

2. Другой критерий, который применяется для демаркации научного знания, – воспроизводимость полученных результатов, предполагающая, что ученые, использующие аналогичные методы, методики, должны прийти к схожим выводам, получить схожие результаты.

В правоведении вопрос о воспроизводимости полученных результатов научных исследований вообще никогда не стоял на повестке дня. Более того, испокон веков действует принцип: «Два юриста – три мнения». И если в отношении практиков в силу специфики процесса правоприменения, множества оценочных понятий это допустимо, то использование соответствующего принципа в работе ученых вызывает только сожаление. В приведенном выше примере с понятиями (правовое государство, состав преступления, обычай) ученый имеет все основания предложить собственное определение, которое не обязательно будет воспроизводить ранее сформулированные определения. Одна из причин невоспроизводимости многих юридических исследований – оценочный характер суждений, лежащих в основе соответствующих выводов.   

Следует отметить, что с проблемой воспроизводимости результатов научных исследований сталкиваются другие отрасли гуманитарного знания, что указывает на общие методологические трудности. Так, психологи попыталась в рамках проекта по изучению воспроизводимости научных работ повторить 100 различных исследований в разных отраслях психологии, опубликованных в ведущих, наиболее уважаемых и рецензируемых научных журналах. В результате удалось воспроизвести с разной степенью близости к оригинальному исследованию только 39 из 100 работ. По некоторым оценкам, невоспроизводимыми могут быть до 80 процентов всех исследований в соответствующей области[2].  

Проблемой любой сферы научного знания является достоверность сделанных в ней выводов даже при условии их воспроизводимости и успешного применения критерия фальсифицируемости. Уровень достоверности гуманитарного знания изначально невысок. И правоведение в этом плане не является исключением.

Причиной сложившегося положения дел является методология, используемая в современном правоведении, в которой преобладает формально-логический метод. Даже именуемые собственно юридическими такие методы, как формально-юридический (догматический), сравнительно-правовой, на проверку оказываются лишь попыткой применения логических законов в юридической плоскости. Поэтому вовсе не удивительно, что аналогичные «собственные» методы, основанные на формальной логике, выделяются и в других гуманитарных науках (в частности, в исторической науке декларируется наличие сравнительно-исторического метода).

Как следствие, в юридических исследованиях во главу угла ставится логическая непротиворечивость суждений. Едва ли не самым веским является аргумент со ссылкой на авторитетный источник. Отсюда чрезмерное цитирование других авторов. В итоге научные дискуссии превращаются в теологические диспуты, от которых они неотличимы еще и по целому ряду других признаков. В этой связи обоснованно отмечается, что юристы чаще всего руководствуются лишь интуицией и любыми доступными фактами, чтобы объяснить поведение человека[3]. Названный метод вполне удачно был назван методом «умной головы»[4]. При всей своей полезности он имеет весьма ограниченный потенциал. А. Эйнштейн имел все основания сказать: «Чисто логическое мышление само по себе не может дать никаких знаний о мире фактов, все познание реального мира исходит из опыта и завершается им»[5].

Попутно следует отметить, что теоретические работы, подготовленные в период расцвета советского права, имели то преимущество, что опирались на диалектический материализм, который, при всех своих недостатках, будучи генетически связанным с экономической теорией, позволял относительно эффективно изучать правовые явления. Была создана система знаний (прежде всего, экономистами — марксистами), в которую органично встраивалось правоведение. В настоящее время этот подход оказался практически забыт.

Вследствие методологической слабости правоведения, наблюдается стремление к его «окукливанию», обособлению от других гуманитарных наук, причем не только в России, но и за рубежом. В частности, в немецкой правовой науке признается стремление «оградить право от влияния прочих научных дисциплин»[6]. Такое стремление защитить суверенитет «своей» области научного знания характерно как для правоведения в целом по отношению к прочим смежным областям науки (психология, экономика, социология, культурология, политология и т.д.), так и для общей теории права, отраслевых юридических наук по отношению друг к другу (например, в отношениях между криминологией и уголовным правом, административным и уголовным правом, гражданским и трудовым правом и т.п.).

На словах междисциплинарный подход всемерно поддерживается,  а на деле при подготовке кандидатских и докторских диссертаций по праву в качестве замечаний нередко указывается на необходимость больше внимания уделять работам ученых — юристов и минимизировать ссылки на других гуманитариев.  Ученые зачастую концентрируются на попытках отграничить исследуемую область знаний от смежных областей, тем самым защитив ее от попыток включения в орбиту другой научной специальности. Так, уже не первое десятилетие юристы и социологи «делят» социологию права, тратя на это немалые усилия. Подобные дискуссии вызывают лишь недоумение, ибо все равно, под каким названием будет осуществляться научный поиск, идею разделения труда в науке не следует абсолютизировать. Главное – результат, который может найти применение в деятельности человека.

В естественных науках идет интенсивный процесс синтеза различных подходов. Работы в области биофизики, биохимии, астрофизики и т.п. ярко подтверждают такое важное свойство подлинно научного знания, как его системность. Закономерность, выявленная в одной научной сфере, будучи объективной по своей сути, успешно «работает» в любой другой сфере при условии своей достоверности. Этот же вывод актуален и для гуманитарных наук. Вместе с тем в них вместо кооперации преобладает научный сепаратизм.   

Правоведение с первых своих дней и до сей поры стремится к толкованию закона и изучению судебной практики. Как следствие, оно тяготеет к ремеслу, то есть практической деятельности. При этом полученные выводы «грешат» указанными выше недостатками: субъективизмом, невозможностью принципиально проверить и опровергнуть выводы, невоспроизводимостью и недостоверностью. И эта черта является общей в отношении как российских, так и зарубежных исследований. В научных журналах сознательно отдается предпочтение работам, ориентированным на правоприменительную практику. Вместе с тем если подобные исследования признать научными, то немалое число практических работников, для которых это повседневный труд, следует также отнести к числу ученых, что вряд ли обоснованно.

Практики сравнительно редко обращаются к юридической теории. Предлагаемые учеными рецепты решения проблемы часто либо известны (например, в отношении применения норм с учетом сложившейся позиции судебных органов), либо представляют собой рекомендации самого общего плана. Как сложилась правоприменительная практика, известно и самим практикам. А вот является ли она объективно верной или ошибочной, ученые часто не знают. Субъективизм соответствующих выводов не позволяет им доверять. Нередко научные исследования ввиду их ориентированности на проблемы правоприменения теряют актуальность в связи с изменением норм права, утратой ими силы. В этой связи научный статус таких работ вызывает обоснованные вопросы.

В условиях наличия невероятного количества противоречий общественного развития, несовершенства закона и правоприменительной практики правоведение напоминает искусство. Не случайно римские юристы полагали, что право есть искусство добра и справедливости. Субъекты правотворчества учреждают нормы зачастую без учета объективных закономерностей. В результате соответствующие нормы порой сложно реализовать с минимальными затратами, без фактического нарушения прав, законных интересов граждан, юридических лиц, общества и государства. Как следствие, правоприменитель напоминает лоцмана, ведущего корабль между скал и отмелей. И теоретики в этом плане по мере сил оказывают содействие правоприменителю, пытаясь объяснить логику законодателя, найти оправдание его решениям, дать рекомендации о реализации соответствующих положений. Проиллюстрируем данный вывод.

В июле 2016 года в УК РФ была внесена ст. 76.2, предусматривающая, что лицо, впервые совершившее преступление небольшой или средней тяжести, может быть освобождено судом от уголовной ответственности с назначением судебного штрафа в случае, если оно возместило ущерб или иным образом загладило причиненный преступлением вред. Указанная норма не оговаривает каких-либо условий ее применения (например, характеристики личности преступника, его поведение до и после совершения преступления, мнение потерпевшей стороны), помимо совершения преступления впервые и заглаживания виновным причиненного вреда. Внесенные в УК РФ изменения вызывают совершенное недоумение, поскольку не основаны на каких-либо известных объективных закономерностях, и даже более того – немногим известным закономерностям противоречат (например, безнаказанность преступника порождает рецидив).

Другим примером могут быть положения Федерального закона от 15 декабря 2001 года № 166-ФЗ «О государственном пенсионном обеспечении в Российской Федерации», которые были изменены в мае 2016 года. Согласно данным изменениям будет осуществляться поэтапное повышение пенсионного возраста для чиновников всех уровней (федерального, регионального, муниципального) с 60 до 65 лет. При этом возраст, дающий право в России на получение трудовой пенсии по старости иным категориям работников, согласно ст. 7 Федерального закона от 17 декабря 2001 года № 173-ФЗ «О трудовых пенсиях в Российской Федерации» остается прежним – для мужчин 60 лет, для женщин 55 лет. Названные изменения в Федеральный закон № 166-ФЗ не только не обусловлены какими-либо объективными данными (например, большей продолжительностью жизни чиновников, ее повышенным качеством), которые можно было бы учитывать, но и вступают в противоречия с конституционными нормами.

Можно не сомневаться, что и ст. 76.2 УК РФ, и положения Федерального закона № 166-ФЗ станут немедленно предметом научного исследования, как минимум, на уровне кандидатских диссертаций. В результате будет предложено оптимальное толкование данных норм, которое в таком контексте будет скорее напоминать искусство. Последнее представляет собой мастерство во владении ремеслом, что, к сожалению, имеет мало общего с наукой. Даже если теоретик или практик «придумал» способ реализации несовершенного закона, вызывавшего массу затруднений, едва ли можно считать, что полученные результаты будут претендовать на статус научного знания. Как тут не вспомнить проф. М.Д. Шаргородского, который отмечал, что юридическая наука начинается там, где она говорит «нет» законодателю.    

Выход правоведения из тупика видится в следующем. Во-первых, необходим отказ от поисков собственно юридических методов исследований, которые являются совершенно бесперспективными. Как в естественных, так и в гуманитарных науках крайне сложно установить метод, «принадлежащий» конкретной области знаний. Как правило, метод ограничен только спецификой изучаемого явления. В любой гуманитарной науке базовым объектом исследования выступает реальное поведение человека, а все остальные объекты изучаются только для того, чтобы лучше понять базовый объект. Соответственно метод, изобретенный в одной гуманитарной науке для изучения поведения человека, может с успехом применяться в других науках.  

Во-вторых, следует определиться с первичной ячейкой юридического знания, в роли которой должны выступать выводы относительно закономерностей поведения человека, которые могут быть: 1) принципиально опровергнуты опытным путем (фальсифицированы); 2) воспроизведены другими исследователями; 3) достоверны с точки зрения общественной практики, подтверждены реальным поведением человека. Указанные критерии, очевидно, могут быть общими для любой области гуманитарной науки. Кроме того, научное юридическое знание не должно решающим образом зависеть от мнения конкретного автора, состояния законодательства и судебной практики, дезавуироваться ввиду отмены или изменения нормативного правового акта, не должно быть по сути оценочным и субъективным.

В-третьих, необходимо не на словах, а на деле более широко внедрять междисциплинарный подход в юридических исследованиях, в которые следует вовлекать знания в области психологии, экономической теории, культурологии, социологии, биологии, физиологии, медицины и других наук. Существующие требования к подготовке кандидатских и докторских диссертаций не должны «закрепощать» юридическую науку, заставляя избегать любого выхода за пределы научной специальности при проведении исследований.

Конечно, окончательный переход правоведения в систему научного знания вовсе не гарантирует положительного результата, но способен существенно повысить эффективность юридических исследований. Представителей обыденного и научного познания можно сравнить соответственно с пешеходом и водителем, управляющим автомобилем, которые имеют совершенно различную скорость движения на пути к заветной цели. Впрочем, не стоит забывать восточную мудрость о том, что верное направление важнее скорости движения.  

 

 

Библиографический список

 

Cooter R., Ulen T. Law and economics. 6th ed. New York: Prentice Hall, 2011.

Грехениг К., Гелтер М. Трансатлантические различия в правовой мысли: американский экономический анализ права против немецкого доктринализма // Вестник гражданского права. 2010. № 6.

 

Жданов Г.Б. Выбор естествознания: 8 принципов или 8 иллюзий рационализма? Философия науки. Вып. 1: Проблемы рациональности. М.: ИФ РАН, 1995.

Лунеев В.В. Наука криминального цикла и криминологические реалии // Криминологический журнал Байкальского государственного университета экономики и права. 2007. № 1-2.

Поппер К. Логика и рост научного знания. Избранные работы. Пер. с англ. / Сост., общ. ред. и вступит. ст. В.Н. Садовского. М.: «Прогресс», 1983.

 

 



[1]Поппер К. Логика и рост научного знания. Избранные работы. Пер. с англ. / Сост., общ. ред. и вступит. ст. В.Н. Садовского. М.: «Прогресс», 1983. С. 63.

[2]См.: Результаты более половины психологических исследований оказались невоспроизводимы. URL: https://nplus1.ru/news/2015/08/28/psychology-studies-fail-reproducibility; Не повторяется такое иногда. Более половины психологических исследований оказались невоспроизводимы. URL: nplus1.ru/material/2015/09/08/psycrisis; Estimatingthe reproducibility of psychological science. URL:  www.sciencemag.org/content/349/6251/aac4716.

[3]См.: Cooter R., Ulen T. Law and economics. 6th ed. New York: Prentice Hall, 2011. P.3.

[4]См.: Лунеев В.В. Наука криминального цикла и криминологические реалии // Криминологический журнал Байкальского государственного университета экономики и права. 2007. № 1-2. С. 10.

[5]Цит. по: Жданов Г.Б. Выбор естествознания: 8 принципов или 8 иллюзий рационализма? Философия науки. Вып. 1: Проблемы рациональности. М.: ИФ РАН, 1995. С. 63.

[6]См.: Грехениг К., Гелтер М. Трансатлантические различия в правовой мысли: американский экономический анализ права против немецкого доктринализма // Вестник гражданского права. 2010. № 6.