Приглашение на конференцию «Уголовная политика и правоприменительная практика»

Уважаемые коллеги!

 

Приглашаем принять участие в работе IV–ой  Всероссийской научно-практической конференции «Уголовная политика и правоприменительная практика», которая состоится  3 ноября 2016 года в Северо-Западном филиале ФГБОУВО «РГУП» (г. Санкт-Петербург, ул. Александровский парк, д. 5, лит «А», конференц-зал). Начало работы конференции – 10 часов, регистрация  с 9 часов.

 

В ходе конференции предполагается обсуждение следующих вопросов:

-      конституционные основы уголовной политики;

-      уголовный закон: проблемы криминализации и декриминализации;

-      влияние уголовной политики на судебно-следственную практику;

-      уголовная политика в сфере назначения наказания и практика;

-      актуальные проблемы современной уголовно-исполнительной политики.

 

Форма участия в работе Всероссийской научно-практической конференции: очная, заочная.

 

Для участия в работе конференции до 15 октября 2016 года необходимо направить в адрес Оргкомитета по электронной почте заполненную заявку и выслать тезисы по адресу: kaf.up@mal.ru (см. Приложения).

 

Издание сборника тезисов планируется после работы конференции.

 

Проезд до г. Санкт-Петербурга и проживание оплачивается участниками конференции самостоятельно. На период проведения конференции оргкомитет оказывает участникам содействие в бронировании гостиницы. О необходимости бронирования гостиницы, категории номера и сроках бронирования необходимо указать заранее в заявке на участие.

 

Контактные телефоны: кафедра уголовного права (812) 655-64-55 (вн. 316); адрес электронной почты: kaf.up@mail.ru– специалист кафедры Грибанова Алла Александровна

Научный отдел — Пронина Ада Сергеевна (тел. 8(812) 655-64-55 (вн.412), адрес электронной почты: nauka-szfrap@mail.ru

 

Девиантология как социология девиантности.

Уважаемые коллеги. Мировая криминология давно рассматривает преступность как вид девиантности, а криминологию как социологию преступности. У нас эта позиция разделяется далеко не всеми. Это — нормально. Полипарадигмальность — знамение нашего общества постмодерна. Поэтому я рискую предложить на сайте недавно опубликованный мой текст (см. ссылку 1).

 

Я. Гилинский

 

Девиантология как социология девиантности[1]

 

Постановка проблемы. Проблемы социального «зла» всегда привлекали ученых. Философы и юристы, медики и педагоги, психологи и биологи – каждый с позиций своей науки изучали и оценивали различные нежелательные явления, «отклонения» – преступность, пьянство и алкоголизм, наркотизм, самоубийства, проституцию, гомосексуализм, сексуальные «извращения» (перверсии) и т.п. При этом, однако, отсутствовал общий подход, позволяющий объяснить, казалось бы, различные феномены социального бытия как проявления некоторых общих его закономерностей.

В каждой науке в процессе ее развития формируются относительно самостоятельные направления, отрасли знаний. Так из физики выделились физика твердых тел, квантовая физика, термодинамика, астрофизика и др. А из химии – органическая химия, неорганическая химия, биохимия, геохимия и др. Социология, как наука об обществе, общественных системах и процессах также «размножилась» и включает социологию молодежи, социологию города, социологию труда, социологию села, и многие другие «социологии», в том числе, близкие автору – криминологию (социология преступности) и девиантологию (социология девиантности).

Если криминология ведет отсчет от XVIIIвека (Ч. Беккариа и др.), то девиантология, как социология девиантности, девиантного поведения – совсем молодая наука. Даже если к числу первых фундаментальных трудов в этой области знаний отнести книгу Э. Дюркгейма «Самоубийство: Социологический этюд», то, во-первых, это самый конец XIX века (1897 г.). А, во-вторых, это все же не концепция девиантности в целом как сложного социального феномена. Скорее всего, девиантология — детище второй половины XXстолетия. Именно после Второй мировой войны появились девиантологические работы R. Akers(1985), N. Ben-Yehuda(1990), D. Downes and P. Rock(1988), E. Goode(1949), E. Goode and N. Ben-Yehuda(1994), P. Higgins and R. Butler(1982), T. Hirschi(1969), S. Lamnek(1990), Lemert E. (1951), A. Liazos(1972), A. Liska(1987), S. Palmer and J. Humphery(1990), E. Pfuhl and S. Henry(1993), A. Podg?recki(1969), E. Schur(1971), C. Sumner(1994), S. Traub and C.  Little(1975), P. Wilson and J. Braithwaite(1978), и др.

 С 1979 г. начал выходить международный журнал «Deviant Behavior». И только в 2001 г. появляется первая четырехтомная энциклопедия: Bryant C. (Editor-in-Chief). Encyclopedia of Criminology and Deviant Behavior. Historical, Conceptual, and Theoretical Issues. К началу 1970-х годов относятся и первые отечественные статьи по девиантологии[2]. Только тогда нельзя было употреблять иностранные слова («поклонение перед Западом»!), так что статьи были посвящены «отклоняющемуся поведению» («социальным отклонениям»).

Почему двадцатый век породил интерес к таким общественным формам жизнедеятельности, которые не соответствовали представлению о «правильном», «нормальном», допустимом? В недрах западной цивилизации, основанной, так или иначе, на христианских ценностях, заповедях и миропорядке (будь то католицизм, протестантизм или же православие), вызревают силы, «чуждые» этому миропорядку и его нравственности. Страны западного мира, независимо от уровня экономического развития и общественно?политического устройства, сотрясаются более или менее мощными движениями и катаклизмами. «Горячее лето 1968-го», «сексуальная революция», левый и правый экстремизм, терроризм, фундаментализм, антиглобализм, национализм, неофашизм… Формируются все новые субкультуры, протестные по отношению к пока еще господствующей в обществе культуре: наркотическая, делинквентная, сектантские, криминальная, включая организованную преступность.

Неэффективность привычных форм социального контроля характерна не только в отношении преступности, но и всех других форм девиантности – вооруженных конфликтов, наркотизма, пьянства и алкоголизма, коррупции, терроризма, проституции, подростковой делинквентности и др.[3]

Похоже, что реалии XXвека – с двумя мировыми войнами, сотнями локальных войн, «холодной войной», гитлеровскими и ленинско?сталинскими концлагерями, с геноцидом, Холокостом, экстремизмом, терроризмом, фашизмом и т.п. – разрушили иллюзии и мифы относительно «порядка» и возможностей социального контроля. Сумма преступлений, совершенных государствами (их руководителями или, точнее, «крестными отцами»), превысила стократ преступления одиночек. Начало столь ожидаемого ХХIстолетия (и третьего тысячелетия — Millennium) не принесло успокоения. Американская трагедия 11 сентября 2001 г. стала таким же знаковым событием наступившего века, как Освенцим – минувшего.

Неудивительно, что фундаментальные изменения социальной реальности («человечество уже исчерпало тот потенциал своего развития, который оно получило при завершении предыдущего этапа антропогенеза… Возможности порядка существовавшего тысячелетия уже исчерпаны»[4]) привели к смене — или пониманию необходимости такой смены — парадигмы (системы научных представлений) в общественных науках. Современные концепции общества постмодерна, в социологии, криминологии, девиантологии (социологии девиантности и социального контроля) утверждают: сама социальная «реальность является девиантной», а потому «следует интересоваться собственно девиантностью, а не рациональностью»[5], «феномен девиации – интегральное будущее общества»[6], «девиантность – будущее современности»[7]. Так что «следует отказаться от надежд, связанных с иллюзией контроля»[8], «институты, призванные корректировать поведение, на самом деле воспроизводят отклонения… тюрьмы не столько «вновь приспосабливают» к обществу людей, сколько делают их профессиональными преступниками»[9], «попытки сконструировать искусственный порядок в соответствии с идеальной целью обречены на провал»[10], а «основа закона есть ни что иное, как произвол»[11].

Постмодерн развенчивает как иллюзии и мифы Просвещения, основанные на вере в Разум, так и мифы, и иллюзии Модерна, основанные на вере в Демократию, Свободу и Прогресс. Присущий науке постмодерна релятивизм/агностицизм –как следствии истории чело­вечества и науки, приводят к отка­зу от возможности постижения «истины».Утверждая необоснованность существующих концепций девиантности и социального контроля, пишут некролог и девиантологии[12].

Очевидна проблемная ситуация: неадекватность (рассогласование, несоответствие) социальных реалий (девиации, девиантность общества), реакции общества на них (социальный контроль) и — научного их осмысления (девиантологические теории).

Определимся с понятиями

Однако эта задача не столь проста. В зарубежной и отечественной литературе не очень строго употребляются близкие по значению термины, пытающиеся обозначать интересующий нас предмет: девиантное (отклоняющееся) поведение, девиации (отклонения), девиантность. А еще можно встретиться и с «патологией», и с «отклоненным поведением»[13], и с «асоциальным» или «антисоциальным поведением».

Это не удивительно. Во?первых, социология девиантности и социального контроля относительно молодая наука, понятийный аппарат которой находится в развитии. Так, David Downesи Paul Rockотмечают в книге 1998 г., что социология девиантности активно развивается лишь последние десятилетия, причем результаты оказываются весьма спорными, дискуссионными. Лишь в 90-е годы ХХ в. социология девиантности начинает походить на «нормальную науку». Социология девиантности, с их точки зрения, до сих пор не устоявшаяся (coherent– последовательная, связная) наука, а собрание относительно независимых социологических версий[14]. Во?вторых, даже в очень древних науках спор о понятиях и их определениях нередко длится веками. В?третьих, чрезвычайная сложность социальных явлений, их изменчивость, многоликость не облегчают задачу «ухватить» какой?то срез, сторону, момент социальной реальности и зафиксировать его в определении. Наконец, в?четвертых, ни одно определение в принципе не может быть «единственно верным» и «окончательным» («всякое определение хромает»). Вместе с тем, нельзя продолжать исследование темы, не попытавшись договориться о словах – понятиях, определениях, описывающих изучаемый предмет.

До поры до времени наиболее распространенным в девиантологии был термин «девиантное поведение» (deviant behavior). Девиантное или отклоняющееся (лат. deviatio– отклонение) поведение всегда связано с каким-либо несоответствием человеческих поступков, действий, видов деятельности — распространенным в обществе или его группах ценностям, правилам (нормам) и стереотипам поведения, ожиданиям, установкам. Это может быть не только нарушение формальных (правовых) или неформальных (мораль, обычаи, традиции, мода) норм, но и «девиантный» образ жизни, «девиантный» стиль поведения, не соответствующие принятым в данном обществе, субкультуре, группе.

Бесчисленное множество проявлений девиантного поведения, зависимость оценки поведения как «нормального» или же «отклоняющегося» от ценностей, норм, ожиданий (экспектаций) общества, группы, субкультуры, изменчивость оценок со временем, конфликт оценок различных групп, в которые входят люди, наконец, субъективные представления исследователей (девиантологов) — все это затрудняет выработку более или менее устойчивых и однотипных определений девиантного поведения. Приведем лишь некоторые примеры.

Так, по мнению А. Коэна (A. Cohen), девиантное поведение, это «такое поведение, которое идет вразрез с институционализированными ожиданиями, то есть с ожиданиями, разделяемыми и признаваемыми законными внутри социальной системы»[15]. E. Goodсчитает, что девиантность это «поведение, которое некоторые люди в обществе находят оскорбительным (обидным, неприятным) и которое вызывает – или может вызывать в случае обнаружения – неодобрение, наказание или враждебность по отношению к субъектам такого поведения»[16]. Девиантным называют поведение, которое не соответствует нормам и ролям. При этом одни социологи в качестве точки отсчета («нормы») используют ожидания (экспектации) соответствующего поведения, а другие – эталоны, образцы поведения[17]. Некоторые полагают, что девиантными могут быть не только действия, но и идеи, взгляды[18]. Девиантное поведение нередко связывают с реакцией общества на него и тогда определяют девиацию как «отклонение от групповой нормы, которое влечет за собой изоляцию, лечение, тюремное заключение или другое наказание нарушителя»[19].

Исходя из этих, самых общих представлений, девиантное поведение (deviant behavior) можно определить, как поступок, действие человека (группы лиц), не соответствующие официально установленным или же фактически сложившимся в данном обществе (культуре, субкультуре, группе) нормам и ожиданиям.

При этом под «официально установленными» имеются в виду формальные, правовые нормы, а фактически сложившиеся – нормы морали, обычай, традиция.                  

Первоначально приходилось оговаривать (или понимать из контекста) в каком смысле употребляется выражение «девиантное поведение»: как характеристика индивидуального поведенческого акта или же как социальный феномен. Позднее для обозначения последнего стали применять термины «девиация» («отклонение»), «девиантность» или же «социальная девиация» («социальное отклонение»). В качестве сложного социального явления девиации определяются как «такие нарушения социальных норм, которые характеризуются определенной массовостью, устойчивостью и распространенностью при сходных социальных условиях»[20].

В английском языке, на котором написано большинство мировой девиантологической литературы, для характеристики соответствующего социального явления, свойства общества порождать «отклонения», обычно употребляется слово deviance– девиантность («отклоняемость», хотя по-русски это «не звучит»). Так, 29-й Исследовательский комитет Международной социологической ассоциации носит название «Deviance and Social Control». Кстати говоря, если сама Ассоциация была основана в 1948 г., то Исследовательский комитет «Deviance and Social Control» образован лишь в 1974 г., что лишний раз свидетельствует о молодости девиантологии.

Современная «Энциклопедия криминологии и девиантного поведения» (2001 г.) различает три основных подхода в определении девиантности: девиантность как поведение, нарушающее нормы (R. Akers, M. Clinard, R. Meier, A. Liska, A. Thio); девиантность как «реагирующая конструкция» (D. Black, H. Becker, K. Erickson, E. Goode); девиантность как нарушение прав человека (H. Schwendinger, J. Schwendinger)[21]. Если первый и третий из этих подходов не нуждаются в комментариях, то на втором следует остановиться подробнее.

Со второй половины ХХ столетия в социологии все настойчивее формируется «конструктивистский» подход ко многим социальным реалиям[22]. Оказывается, значительное количество социальных институтов и феноменов («фактов») не столько существуют объективно, per se, sui generis, сколько искусственно «сконструированы». Такие понятия, как «преступность», «организованная преступность», «наркотизм», «коррупция», «терроризм», «проституция» и множество других – суть социальные «конструкты»[23].

Взгляд на девиантность и ее различные проявления как определенные конструкты, «изготовленные» в процессе реагирования общества на нежелательные виды поведения, преобладает в современной социологии девиантности и является, с моей точки зрения, весьма продуктивным. Процесс конструирования девиаций (с помощью политических решений, статистики, средств массовой информации – СМИ и др.) подробно описан во многих трудах[24]. Роли СМИ в процессе конструирования девиаций посвящен раздел «Медиа и конструкция преступлений и девиантности» в сборнике статей «Социология преступности и девиантности»[25]. По мнению известных немецких криминологов H. Hessи S. Scheerer, преступность не онтологическое явление, а мыслительная конструкция, имеющая исторический и изменчивый характер. Преступность почти полностью конструируется контролирующими институтами, которые устанавливают нормы и приписывают поступкам определенные значения. Преступность – социальный и языковый конструкт[26]. Как происходит конструирование одной из современных разновидностей преступности – «преступлений ненависти» («Hate Crimes»), т.е. преступных посягательств против «ненавистных» меньшинств (афро-, испано-, арабо- и азиатоамериканцев, евреев, геев, лесбиянок и т.п.), исследовано в книге американских криминологов[27]. В этом конструировании («"Hate Crime" is a social construct») принимают участие СМИ и политики, ученые и ФБР. Процесс конструирования «коррупции» показан в диссертационном исследовании И. Кузнецова[28].

Сторонники понимания девиантности как «реагирующей конструкции» исходят из того, что общество и государство, считая необходимым реагировать на те или иные социально значимые поведенческие формы, конструируют вид очередного «козла отпущения»: «мафия», «наркотизм», «гомосексуализм», «коррупция», «терроризм» и т.п.

Конечно, за этими «этикетками» скрываются некие объективные реалии, формы человеческой жизнедеятельности и их носители, субъекты действий[29]. Но общественная или государственная оценка этих проявлений девиантности, само отнесение определенных форм деятельности к девиантным – результат сознательной работы властных, идеологических институтов, формирующих общественное сознание. Огромная роль в такой «конструкторской» деятельности принадлежит политическому режиму[30].

Если девиантное поведение – предмет, прежде всего, психологии, то девиантность, как социальное явление, — объект социологии девиантности (девиантологии).

Снашей точки зрения, можно определить социальные девиации, девиантность(deviance)как социальное явление, выражающееся в относительно массовых, статистически устойчивых формах (видах) человеческой деятельности, не соответствующих официально установленным или же фактически сложившимся в данном обществе (культуре, группе) нормам и ожиданиям.

Разумеется, предлагаемые нами определения (и девиантного поведения, и девиантности) – лишь одни из возможных. Они страдают всеми грехами определений, но могут служить своеобразным посохом в дальнейших странствиях в мире социальных отклонений.

Встречающиеся в литературе термины «асоциальное» и «антисоциальное поведение» не точны хотя бы потому, что девиантное поведение так же социально, как и «нормальное». Термин «патология» («социальная патология») также неудачен. Слово «патология» происходит от греческих ????? – страдание и ????? – слово, учение, и в буквальном смысле означает науку о болезненных процессах в организме живых существ (человека и животного). В переносном, этимологически неточном смысле, патология это – болезненные нарушения строения, функционирования или развития каких-либо органов или проявлений живых организмов (патология сердца, патология желудка, патология умственного развития). Перенос медицинского (анатомического, физиологического) термина в социальную сферу двусмыслен и несет «биологическую» нагрузку, «биологизирует» социальную проблему. Наконец, как мы увидим ниже, девиации могут быть полезны, прогрессивны, тогда как термин «патология» воспринимается как нечто отрицательное, нежелательное.

Исходным для понимания отклонений является понятие нормы. В теории организации сложилось наиболее общее – для естественных и общественных наук – понимание нормы как пределов, меры допустимого. Это такие характеристики, «границы» свойств, параметров системы, при которых она сохраняется (не разрушается) и может развиваться. Для физических и биологических систем это допустимые пределы структурных и функциональных изменений, при которых обеспечивается сохранность и развитие системы. Это – естественная, адаптивная норма, отражающая закономерности существования системы. Так, биологическая система существует при определенных «нормативах» температуры тела (для человека от +36° до +37°С), артериального давления (для человека в среднем 80/120 мм ртутного столба), водного баланса и т.п.

Социальная нормавыражает исторически сложившиеся в конкретном обществе пределы, меру, интервал допустимого (дозволенного или обязательного) поведения, деятельности индивидов, социальных групп, социальных организаций. В отличие от естественных норм протекания физических и биологических процессов, социальные нормы складываются (конструируются!) как результат отражения (адекватного или искаженного) в сознании и поступках людей закономерностей функционирования общества. Поэтому социальная норма может либо соответствовать законам общественного развития (и тогда она является «естественной»), либо отражать их неполно, неадекватно, являясь продуктом искаженного (идеологизированного, политизированного, мифологизированного, религиозного) отражения объективных закономерностей. И тогда оказывается анормальной сама «норма», «нормальны» же (адаптивны) отклонения от нее.

Принципиальным для понимания социальных отклонений, девиантности и предмета девиантологии как науки является осознание относительности, релятивности социальной «нормы» и социальных «отклонений». В природе, в реальной социальной действительности не существует явлений, видов деятельности, форм поведения «нормальных» или же «девиантных» по своей природе, по содержанию, per se, sui generis. Те или иные виды, формы, образцы поведения «нормальны» или «девиантны» только с точки зрения сложившихся (установленных) социальных норм в данном обществе в данное время («здесь и сейчас»). «Что считать отклонением, зависит от времени и места; поведение «нормальное» при одном наборе культурных установок, будет расценено как «отклоняющееся» при другом»[31]. Относительность (релятивность) девиантности и девиантность как социальный конструкт подробно обосновываются в книге J.Curra[32].

Нет ни одного поведенческого акта, который был бы «девиантен» сам по себе, по своему содержанию, независимо от социального контекста. Так, «преступное» употребление наркотиков, в частности производных каннабиса, было допустимо, «нормально», легально во многих азиатских странах, да и в современных Нидерландах, Чехии, четырех штатах США, КНДР и ряде других стран, список которых все расширяется; распространенное «законное» потребление алкоголя – незаконно, преступно в странах мусульманского мира; легальное сегодня курение табака было запрещено под страхом смертной казни в средневековой Испании; умышленное причинение смерти (убийство) – тягчайшее преступление, но и … подвиг в отношении противника на войне.

С нашей точки зрения, вся жизнь человека есть ни что иное, как онтологически нерасчлененный процесс жизнедеятельности по удовлетворению своих потребностей. Я устал и выпиваю бокал вина или рюмку коньяка, или выкуриваю «Marlboro», или выпиваю чашку кофе, или нюхаю кокаин, или выкуриваю сигарету с марихуаной… Для меня все это лишь средства снять усталость, взбодриться. И почему первые четыре способа социально допустимы, а два последних «девиантны», а то и преступны, наказуемы – есть результат социальной конструкции, договоренности законодателей «здесь и сейчас» (ибо бокал вина запрещен в мусульманских странах, марихуана разрешена в Нидерландах, курение табака было запрещено в Испании во времена Колумба и т.д.). Иначе говоря, жизнедеятельность человека – пламя, огонь, некоторые языки которого признаются – обоснованно или не очень – опасными для других, а потому «тушатся» обществом (в случае морального осуждения) или государством (при нарушении правовых запретов).

Эти примеры можно умножать до бесконечности. Важно помнить: когда девиантология изучает девиантность и девиантное поведение, речь всегда должна идти о конкретном обществе, конкретной нормативной системе и об отклонениях от действующих в данном обществе норм – не более. В другом обществе, в другое время рассматриваемая «девиантность» может не быть таковой.

Более того, социальные девиации и девиантное поведение могут иметь для системы (общества) двоякое значение. Одни из них – позитивные – выполняют негэнтропийную функцию, служат средством (механизмом) развития системы, повышения уровня ее организованности, устраняя устаревшие стандарты поведения. Это – социальное творчество во всех его ипостасях (техническое, научное, художественное и др.)[33]. Другие же – негативные – дисфункциональны, дезорганизуют систему, повышают ее энтропию. Это преступность, наркотизм, коррупция, терроризм и др.

Однако, во-первых, границы между позитивным и негативным девиантным поведением подвижны во времени и пространстве социумов.

Во-вторых, в одном и том же обществе сосуществуют различные нормативные субкультуры (от научного сообщества и художественной богемы до преступных сообществ и субкультуры наркоманов). И то, что «нормально» для одной из них – «девиантно» для другой или для общества в целом.

В-третьих, «а судьи – кто»? Кто и по каким критериям вправе оценивать «позитивность – негативность» социальных девиаций? Равно как и «нормальность – анормальность».

И, наконец, самое главное: организация и дезорганизация, «норма» и «аномалия» (отклонение), энтропия (мера хаотичности, неупорядоченности) и негэнтропия (мера организованности, упорядочения) дополнительны (в понимании Н. Бора). Их сосуществование неизбежно, они неразрывно связаны между собой, и только совместное их изучение способно объяснить исследуемые процессы. «Порядок и беспорядок сосуществуют как два аспекта одного целого и дают нам различное видение мира»[34].

Более того, еще Тит Лукреций Кар провидчески писал о clinamen (отклонениях) как conditio sine qua non(необходимые условия) развития, ибо, как говорил Лукреций о «телах изначальных» (атомах):

         Если ж, как капли дождя они вниз продолжали бы падать,

         Не отклоняясь ничуть на пути в пустоте необъятной,

         То ни каких бы ни встреч, ни толчков у начал не рождалось,

         И ничего никогда породить не могла бы природа[35].

 

И здесь мы подходим к теме чрезвычайной важности для последующего изложения. Девиации присущи всем уровням и формам организации мироздания. В современной физике и химии отклонения обычно именуются флуктуациями, в биологии – мутациями, на долю социологии и психологии выпали девиации.

Существованиекаждой системы (физической, биологической, социальной) есть динамическое состояние, единство процессов сохранения и изменения. Девиации (флуктуации, мутации) служат механизмом изменчивости, а, следовательно, существования и развития каждой системы. Без девиаций «ничего никогда породить не могла бы природа», а «порождения» природы не могут без девиаций изменяться (развиваться). Отсутствие девиаций системы означает ее не-существование, гибель («а на кладбище все спокойненько»).

Чем выше уровень организации (организованности) системы, тем динамичнее ее существование и тем большее значение приобретают изменения как «средство» сохранения. Неравновесность, неустойчивость становится источником упорядоченности (по И. Пригожину, «порядок через флуктуации»[36]). Так что для биологических и социальных систем характерен переход от гомеостаза (поддержание сохранения, стабилизированного состояния) к гомеорезу (поддержанию изменений, стабилизированному потоку)[37].

Поскольку существование и развитие социальных систем неразрывно связано с человеческой деятельностью, осуществляется через нее, постольку социальные девиации (девиантность социальных систем, обществ) реализуются, в конечном счете, через человеческую деятельность – девиантное поведение. В этом смысле девиантность есть прорыв тотальной жизнедеятельности через (сквозь) социальную форму.

Именно отклонения как всеобщая форма изменений обеспечивает «подвижное равновесие» (Ле-Шателье) или «устойчивое неравновесие» (Э. Бауэр) системы, ее сохранение, устойчивость через изменения. Другое дело, что само изменение может быть эволюционно (развитие, совершенствование, повышение степени организованности, адаптивности) и инволюционно.  Но поскольку все сущее конечно (смертно), постольку и инволюционные, энтропийные процессы закономерны и, увы, неизбежны.

Положение о позитивных девиациях дискуссионно в отечественной науке. Часть ученых разделяют нашу позицию о наличии «симметрии» в отклонениях[38]. Другие – возражают, считая, что девиантность включает только негативные социальные явления[39]. В массовом сознании девиантность действительно связана обычно с негативными явлениями, поступками. Само слово «девиантность» приобрело негативный оттенок[40]. Так, «олимпийских золотых медалистов, которые конечно не нормальные люди, никогда не назовут девиантами, потому что они ненормальны скорее «правильно», чем «неправильно»»[41].

Однако бытовое, обыденное представление и научное, теоретическое понимание не всегда совпадают, да и не должны совпадать. Обоснование авторской точки зрения по поводу позитивных девиаций излагается во многих работах, а специально – в статье 1990 г.[42] и выше названной коллективной монографии (2015).

Наконец, еще один сюжет из жизни девиаций. Мир устроен таким образом, что более или менее длительное существование тех или иных систем и процессов возможно лишь в случае их адаптивности и функциональности – выполнения определенных «ролей» в жизни других – более общих систем и процессов. Так, нервная система, мышцы, скелет, органы зрения, слуха, сердечно-сосудистая система выполняют определенные функции в системе «организм», а семья, государство, право, экономика, идеология, образование, здравоохранение выполняют определенные функции в системе «общество».

В процессе эволюционного отбора неадаптивные, нефункциональные системы, процессы, формы человеческой жизнедеятельности элиминируются (ликвидируются, отмирают). Сохраняющиеся же, очевидно, адаптивны, выполняют те или иные явные и/или латентные (Р. Мертон) функции. «Наличие, постоянное сохранение в обществе преступности невозможно без признания того, что и преступность выполняет определенную социальную функцию, служит формой либо регулятивной, либо адаптационной (приспособительной) реакции на общественные процессы, явления, институты»[43]. Так вот, «вечность» преступности, потребления веществ, влияющих на центральную нервную систему (наркотики, алкоголь и др.), проституции, коррупции, не говоря уже о позитивных девиациях – творчестве, свидетельствует о том, что все существующие проявления девиантности – функциональны, несут ту или иную социальную нагрузку, играют определенные социальные роли. Или, как выражался Гегель, «имеют основания», а потому – «все действительное разумно».

Проблема функций девиантности служит предметом научного обсуждения. Так, А.М. Яковлев исследует функции организованной экономической преступности: «обеспечить незаконным путем объективную потребность, не удовлетворяемую в должной мере нормальными социальными институтами»[44]. Преступные связи и отношения, элементы экономической преступности «возникают там и постольку, где и поскольку, объективная потребность в организации и координации экономической деятельности не получает адекватного отражения в организационной и нормативной структуре экономики как социального института»[45]. Функциональность «теневой экономики», включая нелегальное предпринимательство и коррупционные связи подробно исследуются в работах И. Клямкина, Л. Тимофеева, Т. Шанина и др.[46]. Анализу функции взятки, коррупции посвящены труды В. Рейсмена, Л. Тимофеева[47]. В уже упоминавшейся книге Palmerи Humpheryприводится перечень латентных функций девиантного поведения: интеграция группы; способствование установлению и прояснению морального кодекса (правил) общества; «отдушина» для агрессивных тенденций; «бегство» или безопасный «клапан»; предупредительный сигнал о неизбежных социальных изменениях; действенное средство социальных изменений; средство достижения и роста (упрочения) самоидентификации; а также иные функции[48]

Девиантология: понятие, предмет, место в системе наук

В недрах социологии зародилась и сформировалась социология девиантного (отклоняющегося) поведения как специальная (частная) социологическая теория, которая со временем получила более точное название – социология девиантности и социального контроля (Sociology of Deviance and Social Control). Социология девиантности оказалась той научной дисциплиной, отраслью социологии, которая претендует на изучение и объяснение самых различных проявлений «социального зла». И не только «зла», как мы видели выше.

Пожалуй, основной недостаток названия «социология девиантности и социального контроля» – многословие. Кроме того, девиантность и девиантное поведение изучаются и в рамках естественных наук – биологии, психологии. Поэтому нами был введен в научный оборот новый термин – «девиантология».

Девиантология (deviantology) – наука, изучающая социальные девиации (девиантность) и реакцию общества на них (социальный контроль).

Достоинство этого названия – его краткость. К тому же этот термин вполне отвечает принципу наименования научных дисциплин и отраслей науки по формуле: обозначение предмета + «логия» (от греч. ????? – слово, учение) – антропология, биология, геология, зоология, криминология и т.п. Девиантология учитывает интересы и других наук, а ряд девиаций изучается комплексными естественно?общественными дисциплинами (самоубийства – суицидологией, пьянство и наркотизм – наркологией). «Девиантология» как термин (научное направление давно существует и развивается) начал активно использоваться в отечественной науке[49].

Девиантологияв перспективе может стать более общей теорией девиаций в природе и обществе (на физическом, биологическом, социальном уровнях организации мироздания). В широком смысле, это наука о тех clinamen(отклонениях), которые, по Лукрецию, являлись conditio sine qua non(необходимые условия) развития.

Как любая наука, девиантология (социология девиантности и социального контроля) имеет свою историю, немаловажную для понимания и объяснения девиаций и девиантного поведения.

Таким образом, предметом девиантологии служат:

·девиантность как социальный феномен;

·различные виды девиантности;

·девиантное поведение как индивидуальный поведенческий акт;

·генезис девиантности и ее отдельных проявлений;

·механизм индивидуального девиантного поведения;

·реакция общества на девиантность (социальный контроль);

·история девиантологии;

·методология и методика девиантологических (социологических, психологических) исследований.      

  Какое место в системе наук занимает девиантология?

Выше говорилось о том, что сегодня она является отраслью социологии, одной из специальных (частных) социологических теорий. В свою очередь, с нашей точки зрения, социология девиантности служит более общей теорией по отношению к наукам, изучающим отдельные проявления девиантности: криминологии (наука о преступности), суицидологии (наука о самоубийствах и суицидальном поведении), «аддиктологии» (наука об аддикциях, пристрастиях, зависимостях – алкогольной, наркотической, табачной, игорной, компьютерной и др.), отчасти сексологии (наука о сексуальном поведении, включая «отклоняющееся» — перверсии), социологии творчества.

Оговорюсь – если в криминологии высказанная точка зрения достаточно распространена[50], то моя позиция в отношении суицидологии, «аддиктологии», сексологии и социологии творчества, несомненно, вызовет возражения.

Суицидологию принято считать междисциплинарной наукой, объединяющей социологический, психологический, медицинский подходы. Об «аддиктологии», насколько мне известно, никто еще не слышал. Употребление и злоупотребление алкоголем и наркотиками традиционно изучает наркология – медицинская наука (точнее, психиатрия, иногда допускающая в свои владения психологию). Социологии творчества, к сожалению, практически не существует (в отличие от бурно развивающейся психологии творчества). Ее предметом занимаются отчасти психология творчества, отчасти социология науки и социология искусства. Вместе с тем, мне кажется, что высказанные соображения имеют определенные основания и вызваны не желанием совершить «революцию», а, несколько упорядочить систему общественных наук, включая социологию. И побудить в ходе дискуссии расширить и уточнить рамки девиантологии и ее «дочерних» дисциплин.

По мере развития девиантологии формируются частные девиантологические науки (дисциплины): военная девиантология, теория социального контроля, подростковая девиантология (у нее двое родителей – девиантология и ювенология[51]) и др.

Все формы, виды девиантности суть социальные феномены. Они имеют общий генезис (социальные «причины»), взаимосвязаны между собой, нередко влияют друг на друга. Некоторое эмпирическое подтверждение этому мы усматривали в результатах наших исследований и при анализе работ других авторов. Социологический подход к суициду, пьянству и наркотизму, проституции мы находим в трудах Э. Дюркгейма, Г. Зиммеля, Р. Мертона, П. Сорокина, М. Гернета, да и К. Маркса с Ф. Энгельсом, на которых «не модно» ссылаться в современной России, но чьи научные достижения высоко оцениваются мировой наукой.

Да, при изучении индивидуального преступного, суицидального, аддиктивного, сексуального поведения роль психологии, наркологии, а нередко и биологии несомненна. Но изучение преступности, пьянства, наркотизма, проституции как социальных явлений, а также социальной реакции на них – предмет социологии и, прежде всего, социологии девиантности и социального контроля (девиантологии) и ее подотраслей – криминологии, суицидологии, аддиктологии, сексологии (точнее, той ее части, которая занимается сексуальными перверcиями). Обоснование социологии творчества как подотрасли девиантологии связано с признанием позитивных девиаций, наряду с негативными.

Девиантология несомненно связана как с «родительницей» — социологией, так и с «детьми» — криминологией, суицидологией, аддиктологией и др., а также с различными отраслями социологических знаний – социологией семьи, социологией культуры, социологией науки, военной социологией и др. Кроме того, девиантология широко использует достижения психологии, демографии, статистики, применяет математические методы обработки результатов исследований. Зависимость социальных девиаций от экономических процессов (прежде всего, экономического неравенства) обусловливает взаимный интерес девиантологии и экономики. На многие проявления девиантности существенно влияют особенности той или иной культуры. Культуры – понимаемой в широком смысле, как способа человеческого существования, человеческой деятельности[52]. Культурология оказывается важным «соратником» девиантологии (отметим, что культура задает «формы» девиантных проявлений, а девиантное поведение служит «средством» изменения культуры). Не случайно активное развитие современной «культуральной криминологии».[53] Неравномерность распространения различных форм девиантности в пространстве заставляет обратиться к географии (известно, например, такое направление в криминологии как география преступности).

Некоторые достижения

Что нового привнесла девиантология в наши знания о преступности и суициде, наркотизме и проституции, терроризме и… творчестве?

Многие трудности   при изучении преступности и ее видов, наркотизма, пьянства, коррупции, проституции и других форм девиантности (тем более – социального творчества) возникали в результате попыток рассматривать их как относительно самостоятельные явления, со своими специфическими причинами, закономерностями, а, следовательно, и методами противодействия (или развития) со стороны общества и государства. Такой подход в значительной мере объясняется научной традицией и профессиональной специализацией (криминолог изучает преступность, нарколог наркотическую и алкогольную аддикцию, суицидолог – самоубийства, сексолог – сексуальные перверсии). Между тем, различные виды девиантности имеют общий генезис, взаимосвязаны между собой, проявляют общие закономерности, что не исключает и специфические «видовые» особенности. Девиантология и призвана «объединить» все знания, относящиеся к девиантным проявлениям, и двигаться дальше по пути выявления общих закономерностей, генезиса, эффективных методов социального контроля.

Так, многочисленными исследованиями установлена существенная зависимость насильственных преступлений, самоубийств, алкоголизации и наркотизации от социально-экономического неравенства. Об этом свидетельствуют, в частности, результаты исследований С.Г. Олькова и И.С. Скифского, показавшие тесную корреляционную зависимость тяжких насильственных преступлений и самоубийств от динамики таких показателей экономического неравенства, как децильный (фондовый) коэффициент и индекс Джини[54]. В России, по данным МВД РФ, доля лиц без постоянного источника дохода (своеобразный аналог «исключенных» — excluded) в общей массе преступников достигла к 2014 году 66%, а по тяжким насильственным преступлениям – 72-75%. «Исключенные» из активной экономической, социальной, культурной жизни оказываются социальной базой преступности, пьянства, наркотизма, проституции, суицидального поведения[55].

Назовем некоторые закономерности, подтверждающие общую социальную природу различных видов девиантности, как сложного социального явления.  

Во-первых, отмечается относительная устойчивость установленных связей и зависимостей. Так, издавна и в различных обществах наблюдалась обратная корреляционная зависимость между степенью алкоголизации и наркотизации отдельных групп населения (прежде всего, молодежи); между убийствами и самоубийствами; между женской преступностью и проституцией[56]. Весенне-летний пик и осенне-зимний минимум самоубийств, выявленный Э. Дюркгеймом на примере Франции ХIХ в., наблюдается и в настоящее время в различных странах, включая Россию.

Во-вторых, взаимосвязи различных форм девиантности носят сложный, противоречивый характер, часто не отвечающий обыденным представлениям. Так, хотя нередко наблюдается «индукция» различных проявлений девиантности, когда одно негативное явление усиливает другое (алкоголизация нередко провоцирует насильственные преступления, наркотизация – корыстные, бюрократизация — коррупцию), однако, эмпирически прослеживаются и обратные связи, когда, например, увеличение алкоголизации сопровождается снижением уровня преступности и наоборот (исследования С.Г. Олькова, О.А. Ольковой, И.С. Скифского); в обратной корреляционной зависимости «разводятся» убийства и самоубийства[57]; прослеживается связь между террором и терроризмом[58]. П. Вольф отмечает, что «низкая степень индустриализации обуславливает высокий уровень преступности против личности и небольшое количество преступлений против собственности. Высокая степень индустриализации предполагает низкий уровень зарегистрированной преступности против личности, зато количество преступлений против собственности возрастает»[59]. Различные формы девиантности соотносятся между собой не как «причина» и «следствие» (некорректны идеологические штампы, все еще распространенные в массовом сознании, типа «пьянство – путь к преступлению», «наркоманы – преступники» и т.п.), а как рядоположенные социальные феномены, имеющие «за спиной» общий генезис.

Различные девиантные проявления могут в одних условиях «накладываться», усиливая друг друга, в других – «разводиться» в обратной зависимости, «гася» одно другое. Иначе говоря, происходит «интерференция» различных форм девиантности. Это, как нам кажется, теоретически и практически важная закономерность, не познанная до конца. Конкретизация условий и характера «интерференции» — дело будущих исследований.

В-третьих, очевидна зависимость различных форм девиантности от «среды» (экономических, социальных, политических, культурологических факторов). При этом различные проявления девиантности по-разному «чувствительны» к тем или иным средовым воздействиям. Известно, например, что во время войн снижается уровень самоубийств (Э. Дюркгейм), включая Первую (М. Гернет) и Вторую (А. Подгурецкий) мировую. В периоды экономических кризисов растет корыстная преступность и снижается насильственная («гуманизация преступности» по В.В. Лунееву), а экономический «бум» влечет сокращение корыстных преступлений при «взрыве» насильственных, а также алкоголизации и наркотизации населения[60]. Это позволило американским исследователям заметить: «коэффициенты преступности, как и женские юбки, ползут вверх в периоды процветания» и «чем больше богатство, тем гуще грязь»[61]

В-четвертых, заслуживают особого внимания сложные взаимосвязи негативных и позитивных девиаций. Наши эмпирические исследования начала 1970-х годов досуговой деятельности жителей г. Орла и осужденных орловчан (до момента их ареста) показали, что в части пассивного потребления культуры осужденные отстают от населения в целом. Они меньше читают, слушают радио, смотрят телевизионные передачи, реже посещают музеи и театры. Однако в сфере самодеятельного творчества активнее были те, кто позднее оказался в числе осужденных! Представители такой маргинальной группы, как служащие без специального образования, показали наиболее высокие коэффициенты криминального и суицидального поведения, а также – самодеятельного творчества[62]. Аналогичные данные были получены нами и при сравнительном обследовании ленинградцев, осужденных за совершение тяжких насильственных преступлений, и контрольной группы населения города (конец 1970-х годов). Если в целом уровень потребления культуры у осужденных ниже, то по ряду показателей активной досуговой деятельности, включая самодеятельное творчество, он оказался выше. К подобному выводу пришли и москвичи, проводившие исследования в г. Тольятти: «более активными в досуге (во всех его сферах) оказались осужденные в сравнении с законопослушными гражданами. Этот факт требует объяснения, но не может быть следствием случайности»[63]. А.А. Габиани выявил резко повышенную долю бывших спортсменов – мастеров и кандидатов в мастера среди наркоманов Грузии (25%). А в «постсоветское» время многие бывшие спортсмены пополнили ряды организованной преступности.

Эти результаты исследований могут интерпретироваться как показатели повышенной социальной активности лиц («пассионариев», по Л. Гумилеву), не сумевших ее реализовать в социально-полезных формах (творчестве) и «проявивших» себя в негативно девиантном поведении. Все это позволило мне предположить наличие своеобразного «баланса социальной активности» и системы факторов, определяющих ее структуру и динамику. В первом приближении баланс социальной активности в определенном пространственно-временн?м континууме может быть представлен как:

                                            e         e?        e2

                                  ? pi+? ni + ?ki= 1,

                                                  i=1        i=1           i=1

 

         где: p — квантифицированные позитивные формы девиантного поведения, n – квантифицированные формы негативных форм девиантного поведения, k — квантифицированные формы «нормального», конформного поведения.

При этом увеличение интенсивности (уровня) одних форм активности (p — позитивных или же n — негативных девиаций) приводит к снижению интенсивности других форм по принципу «сообщающихся сосудов»[64]. Возможен и вариант одновременного увеличения (уменьшения) значений pи n при соответствующем снижении (увеличении) значения k. Эмпирические данные свидетельствуют о том, что в определенные (революционные?) периоды истории увеличиваются и позитивные, и негативные девиации при сокращении конформного поведения.

Высказанные гипотезы («интерференция» социальных девиаций, «баланс социальной активности» и др.) представляют не только теоретический, но и практический интерес. Установление достоверных и устойчивых (закономерных) связей между различными проявлениями девиантности, между их позитивными и негативными формами могут быть использованы в системе социального контроля в целях нейтрализации одних, стимулирования других, «канализирования» социальной активности в социально-полезном направлении.

Представляется особенно важным и перспективным развитие девиантологии в условиях современного общества постмодерна, когда процессы глобализации, виртуализации, фрагментаризации, консьюмеризации приводят к «девиантизации» общественных отношений и взаимодействия фрагментов общества. Но это уже тема следующей главы.

 




[1] Глава 1 монографии: Современная девиантология: методология, теория, практика / ред. Ю.А. Клейберг, Kwami S. Dartey. London: UK Academy of Education, 2016. С. 9-34.


[2] Например: Гилинский Я.И. Отклоняющееся поведение – объект правового воздействия // Человек и общество. Вып. XII. — Л.: ЛГУ, 1973. С.144-156; Отклоняющееся поведение молодежи. Сборник статей. — Таллин, 1979.


[3] Социальный контроль над девиантностью в современной России / ред. Я. Гилинский. — СПб.: СПб Ф ИСРАН, БИЭПП, 1998.


[4] Моисеев Н.Н. Расставание с простотой. — М.: Аграф, 1998. С.13,22.


[5] Интервью с профессором Н. Луманом // Проблемы теоретической социологии / ред. А.О. Бороноев. — СПб.: Петрополис, 1994. С.246.


[6]Higgins P., Butler R. Understanding Deviance.-  McGraw-Hill Book Company, 1982. p. 8. Здесь и далее перевод автора(Я.Г.).


[7]Sumner C. The Sociology of Deviance. An Obituary. — Buckingham: Open University Press, 1994. p. 3.


[8]Luhmann N. Beobachtungen der Moderne. — Opladen: Westdeutscher Verlag 1992.


[9] Монсон П. Лодка на аллеях парка. Введение в социологию. — М.: Изд-во «Весь мир», 1995. С. 63.


[10] Бауман З. Мыслить социологически. — М.: Аспект Пресс, 1996. С.193.


[11] Бурдье П. За рационалистический историзм // Социо-логос постмодернизма. — М.: Институт экспериментальной социологии, 1996. С.15.


[12] Sumner C., 1994. Ibid.


[13] Например: Лайне М. Криминология и социология отклоненного поведения. — Хельсинки: Центр обучения тюремных служащих, 1994.


[14]Downes D., Rock P. Understanding Deviance. A Guide to the Sociology of Crime and Rule-Breaking. Third edition. — Oxford University Press, 1998. pp. VII, 1.


[15] Коэн А. Исследование проблем социальной дезорганизации и отклоняющегося поведения. В: Социология сегодня.-  М.: Прогресс, 1965.  С.520-521.


[16] Goode E.  Deviant Behavior. Second Edition. — New Jersey: Englewood Cliffs, 1984.  p.17.


[17]Palmer S., Humphery J. Deviant Behavior: Patterns, Source and Control. — NY-L: Plenum Press, 1990. p.3.


[18]Higgins P., Butler R., 1982. Ibid. p.2.


[19] Смелзер Н. Социология. — М.: Феникс, 1994. С.203.


[20] Социальные отклонения. 2-е изд. — М., 1989. С.95.


[21]Bryant C. (Editor-in-Chief). Encyclopedia of Criminology and Deviant Behavior. Vol.1. Historical, Conceptual, and Theoretical Issues. — Brunner-Routledge, 2001. pp. 88-92.


[22] Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. — М.: Медиум, 1995.


[23] См.: Гилинский Я. Криминология: Теория, история, эмпирическая база, социальный контроль. 3-е изд. — СПб.: Алеф-Пресс, 2014. С.39-44; Конструирование девиантности / ред. Я Гилинский. — СПб: ДЕАН, 2011; Социальные проблемы: конструкционистское прочтение / ред. И. Ясавеев. Казань: Изд-во Казанского университета, 2007.


[24]Curra J. The Relativity of Deviance. — SAGE Publications, Inc., 2000; Goode E., Ben-Yehuda N. Moral Panics: the Social construction of Deviance. — Blackwell Publishers, 1994; Petrovec D. Violence in the Media. — Ljubljana: Mirovni In?titut, 2003; Pfuhl E., Henry S. The Deviance Process. Third Edition. —  NY: Aldine de Gruyter, 1993.


[25]Caffrey S., Mundy G. (Eds.) The Sociology of Crime and Deviance: Selected Issues. — Greenwich University Press, 1995.


[26]Hess H., Scheerer S.  Was ist Kriminalit?t? // Kriminologische Journal. 1997. Heft 2.


[27]Jacobs J., Potter K. Hate Crimes: Criminal Law & Identity Politics. —  Oxford University Press, 1998.


[28] Кузнецов И.Е. Коррупция в системе государственного управления: социологическое исследование.      Дис….канд. социологических наук. — СПб ГУ, 2000.


[29] См.: Оукс Г. Прямой разговор об эксцентричной теории. В: Теория и общество: Фундаментальные проблемы. – М.: Канон-Пресс-Ц, 1999. С.292-306.


[30] См.: Гилинский Я. Девиантность, социальный контроль и политический режим. В: Политический режим и преступность. — СПб: Юридический центр Пресс, 2001. С.39-65.


[31] Гидденс Э. Социология. — М.: Эдиториал УРСС, 1999. С.150.


[32]Curra J. The Relativity of Deviance. — SAGE Publications, Inc., 2000.


[33] Подробнее см.: Творчество как девиантность / ред. Я. Гилинский, Н. Исаев. — СПб: Алеф-Пресс, 2015.


[34] Пригожин И. Философия нестабильности // Вопросы философии. 1991. №6. С.46-52.


[35] Лукреций. О природе вещей. — М.: Наука,1958. С.68.


[36] Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой-  М.: Наука, 1986.


[37] См. статьи К. Уоддингтона и Р.Тома в: На пути к теоретической биологии: 1. Пролегомены. — М.: Мир, 1970.


[38] Яковлев А.М. Социология преступности. — М.: МНЮИ, 2001. С. 56; Ben-Jehuda N. Positive and Negative Deviance: More Fuel for a Controversy // Deviant Behavior. 1990. Vol.11. N3; Higgins P., Butler R., 1982. Ibid. pp. 7-8,10; Palmer S., Humphery J., 1990. Ibid. p. 7.


[39] Социальные отклонения. 1989. Указ. соч. С.97-100.


[40] Bryant C. 2001. Ibid. Vol.1, p. 88.


[41]Wilson P., Braithwaite J. (Eds.) Two Faces of Deviance. — University of Queensland Press, 1978. p.1.


[42] Гилинский Я. Творчество – норма или отклонение? // Социологические исследования. 1990. №2. С. 41-49.


[43] Яковлев А.М. Социология преступности. Указ. соч. С.14.


[44] Яковлев А.М. Социология экономической преступности. — М.: Наука, 1988. С. 21.


[45] Там же. С.43.


[46] Клямкин И., Тимофеев Л. Теневой образ жизни: Социологический автопортрет постсоветского общества. -М.: РГГУ, 2000; Неформальная экономика. Россия и мир / ред. Т. Шанин. — М.: Логос, 1999.


[47] Рейсмен В.М. Скрытая ложь: Взятки: «крестовые походы» и реформы. — М.: Прогресс, 1988; Тимофеев Л. Институциональная коррупция: Очерки истории. — М.: РГГУ, 2000.


[48]Palmer S., Humphery J., 1990. Ibid. pp.12-15.


[49] В 2001 г. вышли книги Е.В. Змановской «Девиантология: психология отклоняющегося поведения» (СПб.) и А.Г. Тюрикова «Военная девиантология: Теория, методология, библиография» (М.), а в октябре 2003 г. в Тюмени состоялась научная конференция «Девиантология в России: история и современность». В 2003 г. вышла книга Т.А. Хагурова «Введение в современную девиантологию». Активно используют этот термин Ю.А. Клейберг («Девиантология: Хрестоматия», 2007; «Девиантология: словарь», 2012; «Девиантология: Учебное пособие», 2014) и, конечно, автор этого текста.


[50]Barak G. Integrating Criminologies. — Allyn and Bacon, 1998. p.22; Lanier M., Henry S. Essential Criminology. -Westview Press, 1998. pp.8,22; Muncie E., McLaughlin (Eds.) The Problem of Crime. — SAGE Publication, 1996. p.12; Хохряков Г. Ф. Криминология. — М.: Юристъ, 1999. С.82; и др.


[51] См.: Основы ювенологии: Опыт комплексного междисциплинарного исследования / ред. Е.Г. Слуцкий. -СПб.: БИС-принт, 2002.


[52] Маркарян Э.С. Очерки теории культуры. — Ереван: Изд-во АН Армянской ССР, 1969. С.66 и др.; Он же. Теория культуры и современная наука (логико-методологический анализ. — М.: Мысль, 1983. С.112 и др.


[53]Ferrell J., Hayward K., Young J. Cultural Criminology. SAGE, 2008; Garland D. The Culture of Control. — Oxford University Press, 2001.


[54] Ольков С.Г. О пользе и вреде неравенства (криминологическое исследование) // Государство и право, 2004, №8; Скифский И.С. Насильственная преступность в современной России: объяснение и прогнозирование. -Тюмень: Вектор Бук, 2007.


[55] Гилинский Я.И. «Исключенность» как глобальная проблема и социальная база преступности, наркотизма, терроризма и иных девиаций // Труды Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации. №6, 2004. С.69-76.


[56] См.: Гернет М.Н. Избранные произведения. — М.: Юридическая литература, 1974. С.140.


[57] См.: Человек как объект социологического исследования. — Л: Изд-во ЛГУ, 1977. С. 101-104; Эффективность действия правовых норм. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1977. С.99-101; Henry A.F., Short J.S. Suicide and Homicide. — Glencoe (Ill): The Free Press, 1954.


[58] Гилинский Я.И. Терроризм: понятие, сущность, перспективы // Труды Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации. №5, 2003. С. 66-69.


[59] Цит. по: Кристи Н. Плотность общества. — М.: Центр содействия реформе уголовного правосудия, 2001. С.74-75.


[60] Некоторые эмпирические данные см.: США: преступность и политика / ред. Б. Никифоров. —  М.: Мысль, 1972. С.237-243; Dolmen L. (Ed.) Crime Trends in Sweden. 1988. — Stockholm, 1990.


[61] Цит. по: США: преступность и политика / ред. Б.С. Никифоров. М., 1972.Указ. соч. С.239.


Читать дальше...

ОРГАНИЗАЦИЯ В УГОЛОВНО-ПРАВОВЫХ ОТНОШЕНИЯХ

Когда в Уголовный кодекс Украины добавили новый раздел ХІV1 в Общую часть, то все старались определить природу таковых срелств и даже появился ряд публикаций по поводу отнесения юридических лиц к коллективным субъектам уголовных правоотношений. Не соглашаясь с этой точкой зрения, мною была опубликована статья: Митрофанов И. И. Организация в уголовно-правовых отношениях / И. И. Митрофанов // Legea si Viata (Publica?ie ?tiin?ifico-practic?). – 2015. – № 7/2. – С. 62–89. Этот раздел УК выглядит как инородное тело в системе норм уголовного права. Так будет всегда, когда создаваемые нормы права без учета действующих норм и устоявщихся принципов права, насильно «вшивают» в правовую материю....

Актуальность темы исследования. На первый взгляд озвученные проблемы не имеют никакого практического смысла, но это не так. При конструировании модели «юридическое лицо – субъект уголовного правонарушения», а, следовательно, и субъект уголовно-правовых отношений, возникает потребность в переформатировании многих институтов Общей части УК, а также во введении соответствующих положений в Уголовный процессуальный (далее – УПК) и Уголовно-исполнительный (далее – УИК) кодексы Украины для урегулирования статуса юридических лиц (определение круга их прав и обязанностей). Без их разрешения невозможно разработать концепцию механизма реализации уголовно-правовой ответственности юридических лиц и ввести регулирование применения средств уголовно-правового воздействия к ним в правовое поле.

Состояние исследования.Научный поиск путей решения проблем уголовно-правовой ответственности привел к тому, что все научные работники начали рассматривать ее в пределах уголовно-правовых отношений и признали тот факт, что именно в этих отношениях она реализуется. Проблема отношений в уголовном праве нашла отображения в роботах таких ученых, как З. А. Астемиров, Л. В. Багрий-Шахматов, М. И. Бажанов, Б. Т. Базылев, Я. М. Брайнин, В. А. Елеонский, М. П. Карпушин, В .И. Курляндский, И. Я. Козаченко, Н. С. Лейкина, А. И. Марцев, Ю. Б. Мельников, А. В. Наумов, И. С. Ной, Н. А. Огурцов, Н. И. Панов, А. А. Пионтковский, В. С. Прохоров, А. И. Санталов, В. Г. Смирнов, М. С. Строгович, Н. А. Стручков, А. Н. Тарбагаев, В. Я. Таций, А. Н. Трайнин, А. А. Чистяков, М. Д. Шаргородский и другие. В 2001 году И. И. Чугуников защитил диссертацию «Правоотношения и формы их реализации в уголовном праве», в которой рассмотрел вопросы негативной и позитивной уголовно-правовой ответственности как видов поощрительных и охранительных уголовных правоотношений, а также выделил виды охранительных и поощрительных правоотношений в уголовном праве Украины [1]. Однако необходимо констатировать, что ни ученые-криминалисты, ни теоретики права вообще не исследовали вопросы роли и места уголовных правоотношений в механизме реализации уголовно-правовой ответственности. Тем более они не рассматривали в круге субъектов этих правоотношений коллективного субъекта. Вопрос актуализировался в связи с постановкой проблемы С. Н. Гусаровым в научной статье «Коллективный субъект и правоотношения в уголовном праве Украины (проблемы теории)» [2, с. 7–16]

Целью и задачей статьиявляется изучение характеристики и определение субъекта уголовных правоотношений для создания концептуальной модели признания организации полноценным участником уголовно-правовых и обеспечительных правоотношений, в пределах которых функционирует механизм реализации уголовно-правовой ответственности.

Изложение основного материала. Сразу же следует отметить, что использование законодателем для обозначения субъекта уголовно-правового воздействия формулировки «юридическое лицо» нельзя признать удачным. Это связан с тем, что ст. 80 Гражданского кодекса Украины (далее – ГК) указывает, что юридическое лицо: 1) это – «организация»; 2) создано и зарегистрировано в установленном законом порядке; 3) имеет гражданскую правосубъектность, то есть способно приобретать и реализовывать гражданские права и обязанности от своего имени; 4) может быть истцом и ответчиком в суде. Возникает вопрос по поводу организации, которая не создана и не зарегистрирована в установленному законом порядке, а, следовательно, не наделена правосубъектностью. Понятно, что к такой организации средства уголовно-правового воздействия, предусмотренные разделом ХІV1 Общей части УК Украины, применить невозможно. Поэтому все же таки законодателю следует заменить формулировку «юридическое лицо» в нормах и названии раздела ХІV1 Общей части УК на слово «организация». Именно в таком контексте он определяет ответственность организации за террористическую деятельность в ст. 24 Закона Украины «О борьбе с терроризмом» от 20.03.2003 № 638-І. Исходя из этого, дальше под коллективным субъектом мы будем иметь ввиду организацию, а не юридическое лицо в понимании гражданского законодательства.

Переходя к анализу коллективного субъекта как субъекта восстановительных уголовных правоотношений, следует указать на то, что под последним нами понимается субъект права, который претворил свою правосубъектность в конкретные урегулированные правом общественном отношении и благодаря этому получил статус участника конкретных восстановительных уголовно-правовых отношений. Любой субъект правовых отношений всегда является субъектом права, поскольку без этого ни одно лицо просто не смогло бы быть признано таковым, но не каждый субъект права признается участником тех или иных конкретных правоотношений [3, с. 110–115].

Для субъекта, чтобы ему стать участником правоотношений, он должен быть наделен нормативно-правовыми предписаниями правосубъектностью. Правовые нормы указывают на параметры (свойства, качества), которыми необходимо характеризоваться субъекту права, чтобы вступать в определенные правоотношения [4, с. 197]. При этом необходимо исходить из современных реалий того, что не природа, не общество, а только государство определяет, кто и при каких условиях (какими качествами или свойствами он должен наделяться) может быть субъектом права, а, стало быть, и участником правовых отношений. То есть, лишь законом может устанавливаться и определяться то особое юридическое свойство (качество), которое разрешает организации (лицу) стать субъектом права, – правосубъектность [5, с. 439]. О. Ф. Скакун под субъектами правоотношений понимает субъектов, использующих на основании норм права свою правосубъектность в конкретных правовых отношениях, иначе говоря, реализующих свои субъективные права и юридические обязанности, полномочия и юридическую ответственность [6, с. 396].

В контексте механизма реализации уголовно-правовой ответственности нами акцентируется внимание на свойстве (качестве) организации (лица), характеризующем ее как субъекта правонарушения, поскольку другая сторона правоотношений (государство) может выдвигать требования только к нему (субъекту правонарушения) по поводу ответственного поведения, а в случае его невыполнения имеет право, а в отдельных случаях обязана применить средства уголовно-правового воздействия. Тем не менее, сведение содержания правоотношений к правам у одной стороны и наличию лишь обязанностей у другой искажает положения теории правоотношений. Рассматривать субъекта права как участника уголовных правовых отношений невозможно без учета прав и обязанностей, связывающих его с другими субъектами правоотношений. Без такой связи правовые отношения вообще не имели бы возможности на свое появление и функционирование [4, с. 200].

В правоотношениях с одного стороны выступает лицо, наделенное правами и обязанностью совершить определенные действия, а с другой – субъект, наделенный правом и обязанностью требовать осуществления определенной нормой права действия или бездеятельности. Предупредительные уголовно-правовые отношения устанавливаются с целью предотвращения уголовных правонарушений, поэтому они обращены к лицам, которые еще их не совершили. Возлагая на индивидов обязанность не совершать предусмотренных ЗУоУО общественно опасных деяний, уголовно-правовые нормы вводят в субъектный состав правоотношений лиц, которые, хотя и не совершили, но потенциально способны совершить уголовные правонарушения. Итак, участниками предупредительных уголовных правоотношений следует признавать тех лиц, которые под влиянием своих личностных характеристик могут совершить уголовное правонарушение, с одной стороны, а с другой – государство. Однако такое деление следует признать условным, поскольку государство в предупредительных уголовных правовых отношениях также выступает как обязанное лицо, связанное условиями, закрепленными Конституцией Украины, УК, УПК и другими законами Украины.

В отличие от предупредительных восстановительные уголовные правоотношения устанавливаются с целью восстановления нарушенных прав конкретной потерпевшей стороны и интересов общества, а также реализации уголовно-правовой ответственности лица, признанного виновным в совершении уголовного правонарушения. Они обращены к лицам, уже совершившим общественно опасные деяния, предусмотренные ЗУоУО. Эти правоотношения направлены на восстановление социальной справедливости, нарушенной содеянным уголовным деликтом, а также на исправление осужденного и предотвращение новых уголовных правонарушений. По этой причине участниками таких правоотношений признаются исключительно лица, совершившие уголовные правонарушения, потерпевшие от уголовных правонарушений и государство.

Не вдаваясь в дискуссию по поводу того, или государство как общественно-политическая организация, или уполномоченные на то его органы выступают стороной уголовно-правовых отношений, укажем на то, что лишь в отдельных случаях оно имеет возможность устанавливать правовые отношения непосредственно (например, путем разработки и принятия уголовно-правовых норм). Во всех иных случаях оно действует исключительно через органы специальной компетенции.

В отношении признания тех или других лиц субъектом уголовных правоотношений следует указать, что ним может быть признано лишь лицо, являющееся субъектом правонарушения в уголовном праве, а, следовательно, и субъектом уголовно-правовой ответственности. Ответственность возникает при наличии определенного требования со стороны социума к поведению субъекта (объективный аспект), и сознательного личного отношения субъекта к указанному требованию (субъективный аспект). Только после осознания своего места в обществе и своих социальных функций лицо может убедиться в необходимости приведения в надлежащее соотношение своего поведения с требованиями социума. Уголовно-правовую ответственность с объективной стороны можно объяснить тем, что закрепленное в уголовно-правовой норме общеобязательное требование к определенному поведению лица обусловлено объективными законами общественной жизни людей. Уголовное право таким образом авансирует ответственное поведение участников общественных отношений. Уголовно-правовая ответственность с субъективной стороны обуславливается тем, что продиктованные общественным отношением общеобязательные уголовно-правовые требования трансформируются в сознание и психику человека, в усвоение им уголовно-правовых норм, выработке у него общественно положительной или отрицательной мотивации, а в соответствии с этим и в поведение субъекта. То есть уголовно-правовая ответственность, будучи по своей социально-правовой природе объективной категорией, содержательно вмещает и субъективные моменты. Специфика уголовно-правовой ответственности заключается в том, что, возникнув, она существует объективно, независимо от того, желательна она для лица, совершившего уголовное правонарушение, или нежелательна [4, с. 54–55].

Субъектом уголовно-правовой ответственности может быть только и лицо, способное сознавать социальное содержание своих деяний, содержание правовых и других социальных требований и соотносить с ними свои действия. Субъектом уголовно-правовой ответственности есть вменяемое (деликтоспособное) лицо, достигшее возраста, определенного в ст. 22 УК Украины. В соответствии со ст. 21 УК Украины не подлежит уголовной ответственности лицо, которое во время совершения общественно опасного деяния, предусмотренного настоящим Кодексом, находилось в состоянии невменяемости, то есть не могло сознавать свои действия (бездействия) или руководить ими вследствие хронического психического заболевания, временного расстройства психической деятельности, слабоумия или иного болезненного состояния психики, стало быть, оно не наделено было деликтоспособностью (способностью ответить за содеянное).

Существует мнение, что субъектом позитивной уголовно-правовой ответственности может выступать лицо, не достигшее возраста негативной уголовно-правовой ответственности. Если лицо не может нести негативную уголовно-правовую ответственность, на нее не может возлагаться и позитивная уголовно-правовая ответственность, поскольку правовые предписания рассчитаны на ее осознанное и волевое поведение. Такое лицо признается субъектом права, но не субъектом уголовно-правовой ответственности. В связи с этим нами акцентируется внимание на неправомерности закрепления в ч. 2 ст. 97 УК положения, согласно которому принудительные меры воспитательного характера, предусмотренные ч. 2 ст. 105 УК Украины, суд применяет и к лицу, которое до достижения возраста, с которого может наступать уголовно-правовая ответственность, совершила общественно опасное деяние, подпадающее под признаки деяния, предусмотренного Особой частью УК Украины.

Итак, субъектом и уголовно-правовой ответственности, и уголовного правонарушения может быть лишь физическое вменяемое лицо, совершившее уголовное правонарушение в возрасте, определенном ст. 22 УК Украины. Что же касается организации, то законодательство не решило на сегодня проблемы признания ее субъектом ни уголовно-правовой ответственности, ни уголовного правонарушения. Законодатель, не решая этих вопросов, предусмотрел возможность применения средств уголовно-правового воздействия к юридическим лицам на основании: 1) совершение его уполномоченным лицом от имени и в интересах такого лица любого из преступлений, предусмотренных в ст.ст. 209 и 306, ч.ч. 1 и 2 ст. 3683, ч.ч. 1 и 2 ст. 3684, ст.ст. 369 и 3692 УК Украины; 2) необеспечение исполнения возложенных на его уполномоченное лицо законом или учредительными документами юридического лица обязанностей по поводу осуществления мер по предотвращению коррупции, что привело к совершению любого из преступлений, предусмотренных в ст.ст. 209 и 306, ч.ч. 1 и 2 ст. 3683, ч.ч. 1 и 2 ст. 3684, ст.ст. 369 и 3692 УК Украины; 3) совершение его уполномоченным лицом от имени юридического лица любого из преступлений, предусмотренных в ст.ст. 258–2585 УК Украины; 4) совершение его уполномоченным лицом от имени и в интересах юридического лица любого из преступлений, предусмотренных в ст.ст. 109, 110, 113, 146, 147, 160, 260, 262, 436–438, 442, 444, 447 УК Украины.

Анализ изменений, внесенных в ЗУоУО, свидетельствует о том, что законодатель вводит институт уголовно-правового воздействия на юридическое лицо, не признавая его субъектом уголовно-правовой ответственности и субъектом преступления. Такой подход связан с признаками, которые отличают друг от друга субъекта преступления, субъекта уголовно-правовой ответственности и субъекта уголовно-правового воздействия. Уголовное правонарушение как противоправное и виновное деяния, причиняющее или способное причинить вред ценностям, взятым под охрану ЗУоУО, может совершить только физическое лицо, наделенное сознанием и волей. Именно такое деяние, которое содержит все признаки соответствующего состава уголовного правонарушения, является основанием уголовно-правовой ответственности. А нести уголовно-правовую ответственность, по мнению Б. В. Волженкина, за такие деяния могли бы не только физические лица, но и при определенных условиях и юридические лица [7, с. 21].

Согласно гражданскому законодательству юридическое лицо способно иметь такие же гражданские права и обязанности (гражданскую правоспособность), как и физическое лицо, кроме тех, что по своей природе могут принадлежать только человеку (ч. 1 ст. 91 ГК Украины). То есть, юридическое лицо вправе от своего имени приобретать и реализовывать предоставленные ей законом права, исполнять обязанности, быть истцом и ответчиком в суде. Юридическое лицо приобретает гражданские права и обязанности и осуществляет их через свои органы, действующие в соответствии с учредительными документами и законом (ч. 1 ст. 92 ГК Украины). В случаях, установленных законом, юридическое лицо может приобретать гражданские права и исполнять обязанности и осуществлять их через своих участников (ч. 2 ст. 92 ГК Украины). Из этого явствует, что юридическое лицо без деятельностного компонента своих органов управления и участников (активных людей) не может совершать никаких действий (в том числе уголовно наказуемых деяний) самостоятельно.

Для реализации уголовной ответственности в отношении юридического лица оно должна наделяться такими юридическими свойствами, как уголовная правоспособность и уголовная дееспособность, приобретаемые (наступающие) одновременно в отличие от физических лиц, у которых уголовная праводееспособность (правосубъектность) наступает с определенного возраста, установленного ст. 22 УК Украины. Для урегулирования статуса организации как субъекта уголовно-правовой ответственности необходимо вводить уголовный процессуальный закон положения, закрепляющие положение ее как стороны уголовного производства с определением перечня всех прав и обязанностей, которыми она будет наделена в уголовном процессе.

Сегодня в УПК Украины лишь ст. 55 регламентирует статус юридического лица, которому уголовным правонарушением причинен имущественный вред, как потерпевшего, ст. 60 – как заявителя, ст. 61 – как гражданского истца, ст. 62 – как гражданского ответчика, в ст. 63 решается вопрос представителя гражданского истца, гражданского ответчика, которым может быть руководитель или иное лицо, уполномоченное законом или учредительными документами, работник юридического лица по доверенности – в случае, если гражданским истцом, гражданским ответчиком есть юридическое лицо. Статья 641 УПК Украины регулирует процессуальный статус представителя юридического лица, в отношении которого осуществляется производство. В пунктах 25 и 26 ст. 3 УПК Украины среди участников уголовного и судебного производства назван представитель юридического лица, в отношении которого осуществляется производство, а стороной производства, то есть основным субъектом уголовных правоотношений пункт 19 ст. 3 УПК Украины называет со стороны обвинения: следователя, руководителя органа досудебного расследования, прокурора, а также потерпевшего, его представителя и законного представителя в случаях, установленных УПК; со стороны защиты: подозреваемого, обвиняемого (подсудимого), осужденного, оправданного, лица, в отношении которого предполагается применение принудительных мер медицинского или воспитательного характера или решается вопрос об их применении, их защитников и законных представителей. Статус юридического лица как лица, которое может отвечать за содеянное, в УПК не урегулирован. Поэтому возникает вопрос о возможности вовлечения юридического лица в уголовные процессуальные отношения, как стороны, а не участника, не говоря уже о признании их сегодня участником (субъектом) восстановительных уголовных правоотношений. Итак, нельзя согласиться с мнением С. Н. Гусарова по вопросу того, что с внесением изменений в УК Украины (имеются в виду нормы раздела ХІV1 Общей части УК Украины) был изменен континуум лиц, которые могут быть привлечены к восстановительным отношениям в уголовном праве [2, с. 10-11], поскольку субъектом таких правовых отношений невозможно признать организацию без учета тех прав и обязанностей, которые связывают ее с другими субъектами восстановительных уголовных правоотношений. А их сегодня у юридических лиц просто не имеется, что указывает на отсутствие юридической связи с другими субъектами восстановительных уголовных правоотношений.

Вместе с тем, С. Н. Гусаров дальше справедливо указывает, что в соответствии с недавними решениями отечественного законодателя большая часть юридических лиц потенциально оказываются в сфере уголовно-правового принуждения [2, с. 11]. Действительно, юридические лица признаны этими законодательными предписаниями субъектом уголовно-правового воздействия, не превратившись при этом в полноценного субъекта восстановительных уголовных правовых отношений, в пределах которых решается вопрос применения к ним средств уголовного правового воздействия. В соответствии с п. 7 ч. 1 ст. 91 УПК Украины обстоятельства, являющиеся основанием для применения к юридическим лицам мер уголовно-правового характера входят в предмет доказывания.

Тем не менее, даже, если и состоялась бы регламентация уголовного процессуального статуса организации (а не ее представителя), как субъекта (стороны) уголовного производства, она не превратила бы ее в участника восстановительных уголовно-правовых отношений. Так, различие между субъектами материальных и процессуальных правоотношений состоит в том, что кроме основных (центральных) субъектов правоотношений (представитель государства, потерпевший (в предусмотренных законом случаях) и обвиняемый) существует множество других, которые вступают в разные процессуальные отношения, однако они не являются субъектами восстановительных уголовных правоотношений. Например, переводчик, свидетель, специалист, являясь участниками уголовно-процессуальных отношений не становятся субъектами уголовных правоотношений. Как не становятся ими заявитель, защитник, адвокат свидетеля, понятой, залогодатель, эксперт, секретарь судебного заседания, судебный распорядитель.

Возможность признания организации субъектом уголовно-правовой ответственности должна быть учтена и соответствующими изменениями в механизме реализации такой ответственности. Применение к организации средств уголовно-правового воздействия, благодаря которым такая ответственность может реализовываться, должно найти соответствующее отображение в нормах уголовного исполнительного законодательства, с помощью которых регламентируется процесс внедрения в регулируемые общественные отношения предписаний уголовно-правовых норм.

Выводы. Таким образом, не устанавливая правовых положений по вопросу определения статуса организации (а не ее представителя) как субъекта уголовного правонарушения и(или) субъекта уголовно-правовой ответственности не может идти речь о ней, как о субъекте уголовно-правовых отношений. Признание организации субъектом уголовно-правового воздействия (как это сегодня сделано законодателем в нормах раздела ХІV1 Общей части УК Украины) автоматически не превращает ее в субъекта восстановительных уголовно-правовых отношений – для этого ее правовой статус должен быть детально регламентирован нормами УК, УПК и УИК, а она сама должна наделяться признаками субъекта уголовного правонарушения и(или) субъекта уголовно-правовой ответственности.

 

Список использованной литературы:

1. Чугуников І. І. Правовідносини та форми їх реалізації у кримінальному праві України : автореф. дис. на здобуття наук. ступ. канд. юрид. наук: спец.: 12.00.08 «Кримінальне право та кримінологія; кримінально-виконавче право» / І. І. Чугуников. – О., 2001. – 23 с.

2. ГусаровС. М. Колективний суб’єкт і правовідносини у кримінальному праві України (проблеми теорії) / С. М. Гусаров // Вісник Кримінологічної асоціації України № 2 (10): збірник наукових праць. – Харків: ХНУВС, 2015. –С. 7–16.

3. Митрофанов І. І. Суб’єкти відновлювальних кримінально-правових відносин / І. І. Митрофанов // Юридична Україна. – 2010. – № 12. – С. 110–115.

4. Митрофанов И. И. Уголовно-правовое учение о механизме реализации уголовной ответственности: монография / И. И. Митрофанов. – Одесса: Издательство: «Фенікс», 2014. – 448 с.

5. Теорія держави і права. Академічний курс: підручник / за ред. О. В. Зайчука, Н. М. Оніщенко. – К.: Юрінком Інтер, 2006. – 688 с.

6. Скакун О. Ф. Теорія права і держави: підручник / О. Ф. Скакун. – К.: Алерта; КНТ; ЦУЛ, 2009. – 520 с.

7. Волженкин Б. В. Уголовная ответственность юридических лиц / Б. В. Волженкин. – С.-Пб. : Изд-во С.-Пб. юрид. ин-та Генпрокуратуры РФ, 1998. – 40 с.

НОРМА УГОЛОВНОГО ПРАВА И СВЯЗАННЫЕ С НЕЮ ВЕЛЕНИЯ

Публикация єтой статьи состоялась в журнале «Публичное право»: Митрофанов І. І. Кримінально-правова норма та пов’язані з нею веління / І. І. Митрофанов // Публічне право. – 2016. – №1 (21). – С. 172–179

И.И. Митрофанов,

кандидат юридических наук, доцент,

Кременчугскийнациональныйуниверситет имени Михаила Остроградского

 

НОРМА УГОЛОВНОГО ПРАВА И СВЯЗАННЫЕ С НЕЮ ВЕЛЕНИЯ

 

Постановка проблемы. Государство заинтересовано в регулировании определенной группы общественных отношений для упорядочения жизнедеятельности всего общества. С этой целью им разрабатываются и принимаются соответствующие нормы права, которыми устанавливаются границы разрешенного и запрещенного поведения различных участников определенного общественного отношения. Если речь идет о регулировании общественных отношений средствами уголовного права, то складывается впечатление, что государство заинтересовано в регулировании отношений, которые возникают в связи совершением уголовно-противоправных деяний. Такой вывод можно сделать при ознакомлении с содержанием учебников по общей части уголовного права, в которых высказан именно такой тезис – уголовное право регулирует общественные отношения, возникающие между государством и лицом, совершившим общественно опасное деяние, предусмотренное Особенной частью Уголовного кодекса (далее – УК).

На самом деле, такой подход противоречит не только простой логике и канонам общей теории права, но и содержанию нормативных предписаний самого УК (ст. 1), в соответствии с которыми задачей закона Украины об уголовной ответственности (далее – ЗУоУО) есть правовое обеспечение охраны важнейших ценностей от уголовно-противоправных посягательств и предотвращения их. Алогичным выглядит охрана определенных ценностей в том общественном отношении, возникшего в связи совершением уголовно-противоправных деяний (УК не защитил ценности, а следовательно, не выполнил свою задачу). Еще более абсурдным выглядит реализация функции предотвращение уголовно-противоправных деяний в этих отношениях. В связи с указанным актуализируется вопрос направленности уголовно-правовых норм и их понимания. Что же есть нормой уголовного права, какие их виды принимают участие в регулировании общественных отношений и выполнении задач УК Украины? Фундамент для ответа на эти вопросы создается благодаря пониманию правовой природы нормы уголовного права.

Анализ последних исследований и публикаций. Проблема уголовно-правовых норм нашла отображение в роботах таких ученых, как З. А. Астемиров, М. И. Бажанов, Б. Т. Базилев, Ю. В. Баулин, А. А. Дудоров И. Я. Козаченко, Н. М. Кропачев, Н. С. Лейкина, А. В. Наумов, Н. А. Огурцов, Н. И. Панов, В. Г. Смирнов, А. Н. Стручков, А. Н. Тарбагаєв, В. Я. Таций, А. А. Чистяков, С. Д. Шапченко и др. Однако следует обратить внимание на то, что ученым не удалось сегодня определиться окончательно с понятием уголовно-правовых норм.

Формирование цели статьи. Учитывая указанное выше, целью научной публикации есть создание модели дефиниции уголовно-правовой нормы как общеобязательного правила поведения и связанного с ним веления.

Изложение основного материала исследования.В нашем понимании норма уголовного права есть общеобязательным правилом поведения по поводу несовершения общественно опасного деяния, предусмотренного ЗУоУО, и органически связанным с ним велением, соблюдение которого обеспечивается принудительным потенциалом средств уголовно-правового воздействия [1, c. 17].

Согласно толковому словарю веления – приказ, требование или распоряжение [2, с. 120]. Приказ – официальный документ, в котором содержится распоряжение, постановление и т.п. военного начальника, руководителя учреждения, предприятия, организации; распоряжение, установка, указание и т.п… [2, с. 718]. Требование – это пожелание, просьба, высказанная так, что не предполагает возражений; нормы, правила, которым, кто-, что-нибудь должны подлежать [2, с. 141]. Распоряжение – приказ в устной или письменной форме, данный директивным органом или полномочным лицом; бумага, на которой изложен приказ; вообще чье-то веление [2, с. 1258].

В контексте понятия нормы уголовного права связанным с правилом поведения велением будет пониматься требование соблюдения зафиксированных в статьях УК правил, определяющих законность и обоснованность ее применения. При этом в статьях ЗУоУО сформулированы правила, касающихся разных структурных элементов нормы уголовного права, которые в своей совокупности должны обеспечить выполнение задач УК Украины – охрана важнейших для социума ценностей и предотвращение уголовно-противоправных посягательств. Исходя из этого, нами предлагается деление велений в зависимости от того, к какому структурному элементу нормы они относятся. По предложенному критерию выделяются такие веления: гипотезные, диспозиционные и санкционные веления.

Гипотезные веления относятся к общей гипотезе норм уголовного права, то есть условия, при которых применяется диспозиция статьи (части статьи) Особенной части ЗУоУО. К таким велениям следует включать принципы действия норм уголовного права во времени и пространстве, специфические проявления самого деяния (стадиальность, совершение деяния в соучастия с другими лицами (не исполнителями)), положения, которые касаются субъекта (субъектного состава) уголовно-противоправного деяния и его вины при совершении такого деяния, давность совершения такого деяния.

В теории уголовного права положения, касающиеся субъекта уголовно-противоправного деяния (уголовно-правовых отношений), отдельные ученые относят к самостоятельной структурной части нормы [3, c. 29] или к диспозиции [4, c. 82, 101]. Тем не менее, на наш взгляд, следует исходить из того, что юридический факт в механизме реализации уголовно-правовой ответственности (далее – МРКВ) – деяние, содержащее признаки состава конкретного общественно опасного посягательства, предусмотренного ЗУоУО, — может быть детализировано исходя из специфики субъекта, его совершившего. А права и обязанности этих субъектов, которые уже существуют в предупредительных уголовно-правовых отношениях, с реализацией санкции окончательно оформляются и уточняются в акте индивидуально-правового регулирования (который не является составной частью юридического факта).

При этом необходимо заметить, что субъект уголовно-правовых отношений и субъект общественно опасного посягательства, предусмотренного ЗУоУО, не являются тождественными и характеризуется своими специфическими признаками [3, c. 29]. С гипотезой связаны требования относительно субъекта уголовно-противоправного деяния как к физическому вменяемому лицу, достигшему возраста уголовно-правовой ответственности. К нему примыкают и требования относительно понимания уголовно-противоправного деяния, определение его характерных особенностей (виновность, общественная опасность, противоправность и наказуемость), которые разрешили отнести его к кругу уголовно наказуемых посягательств. С этим требованием взаимосвязаны нормативные правила определения форм вины и ее видов, которые также относятся к конкретизации юридического факта в МРКВ.

Включение положений, которые касаются уголовно-противоправного деяния (ст.ст. 11-17, 32-35 УК Украины), к требованиям, которые связаны с гипотезой, поясняется тем, что в ч. 1 ст. 2 юридический факт описывается как деяние, которое содержит состав общественно опасного посягательства, предусмотренного ЗУоУО. Последний является системным образованием, состоящим из: объекта, субъекта, объективной и субъективной сторон. В этом системном образовании объект состава согласовывается с признаком общественной опасности уголовно-противоправного деяния, объективная сторона состава – с признаком уголовной противоправности деяния, субъективная сторона состава – с признаком виновности деяния и субъект состава деяния – с признаком наказуемости преступления [3, c. 27-28].

К велениям, связанных с гипотезой нормы уголовного права, мы относим также общие принципы ЗУоУО, определяющие источники уголовно-правовых норм (ст. 3 УК Украины). Так, уголовная противоправность деяния, а также его наказуемость и другие уголовно-правовые последствия определяются только УК Украины. То есть, все, что определяет (конкретизирует) юридический факт в МРКВ, фиксируется в статьях ЗУоУО. При этом вопросы юридического факта должны решаться с учетом принципов действия ЗУоУО во времени и пространстве (ст.ст. 4-10 УК Украины), поскольку применению подлежат лишь нормы уголовного права, которые действовали на момент совершения уголовно-противоправного деяния. При таких условиях, учитывая гипотезу и связанные с ней веления, возможен переход к конкретной диспозиции нормы Особенной части УК Украины.

В диспозиции нормы Особенной части УК Украины описывается правило поведения относительно несовершения уголовно-противоправного деяния, признаки состава которого в ней сформулирован. Так, ее содержание текстуально имеет такое словесное выражение: «Не совершайся ...(конкретное уголовно-противоправное деяние), поскольку его совершение наказывается в виде… (вид и размер (срок) наказания)», — поэтому именно диспозицией нормы Особенной части УК Украины законодатель устанавливает обязанность удерживаться от осуществления деяния, признаки состава которого в ней конкретизированы. В таком виде государство стимулирует социально активное поведение членов социума, регулируя общественные отношения путем угрозы наказанием за неисполнение установленной обязанности. Указанная обязанность относительно несовершения уголовно-противоправного деяния, зафиксированного в диспозиции нормы уголовного права, адресуется неопределенному кругу лиц и реализуется в границах предупредительных уголовных правоотношений, в регулировании которых и может быть заинтересовано государство.

С диспозицией нормы уголовного права связываются определенные веления. Такие веления в зависимости от разновидности диспозиции нормы уголовного права (бланкетная ли отсылочная) помещаются или в других, не уголовно-правовых, нормативных актах, или других статьях ЗУоУО. Здесь необходимо обратить внимание на веления, которые размещаются в примечаниях к статям Особенной части УК Украины. В примечаниях, в которых раскрываются содержание терминов, зафиксированных в диспозиции, то есть, дефиниции следует относить к диспозиции нормы уголовного права, а критерии применения правила поведения – к его гипотезе. Например, примечание к статье 289 УК состоит из трех отдельных примечаний, из которых примечание 1 (в ней определяется понятие «незаконное завладение транспортным средством») относится к диспозиции нормы уголовного права, примечания 2 (если осуществленное деяние образовывает повторность) и 3 (условие, при котором материальный вред признается значительным и большым) – к гипотезе норм, которые соответственно описаны ч.ч. 2 и 3 ст. 289 УК Украины.

Относительно бланкетных диспозиций норм уголовного права выделяется два их вида: диспозиция с прямой (явной) и диспозиция с косвенной (неявной) бланкетностями. В первом случае в диспозиции непосредственно указывается на нарушение тех или иных норм, предусмотренных в нормативно-правовых актах других отраслей права или законодательства (например, диспозиции, описанные в ст.ст. 286, 240, 420 и т.п.). И хотя в этих диспозициях содержатся понятия общего характера («правила», «законодательство»), имеются в виду конкретные нормы соответствующих нормативно-правовых актов (других отраслей права или законодательства), нарушение которых признается при наличии всех иных необходимых условий как уголовно-противоправное деяние. Во втором случае в диспозициях статей ЗУоУО прямого указания на нарушение определенных правовых норм, которые бы содержались в нормативно-правовых актах другой отрасли права или законодательства, нет. Тем не менее, в этих диспозициях указываются такие признаки уголовно-противоправного деяния, которые определяются не только в диспозиции нормы ЗУоУО, а и в нормах других нормативно-правовых актов. Несмотря на то, что ссылка в этих диспозициях на определенные нормы других отраслей права или законодательства, которые поднимаются при совершении соответствующих общественно опасных деяний, отсутствует, сомнений в принадлежности этих диспозиций к классу бланкетных не возникает, поскольку содержание нормы уголовного права и определенных признаков состава уголовно-противоправного деяния устанавливаются, кроме норм уголовного права, также с применением норм не уголовно-правовых нормативных актов [5, с. 47-55].

Все эти приемы описания велений должны помочь выяснить содержание объективных и субъективных признаков уголовно-противоправного деяния, обязанность не совершаться которое возлагается на всех лиц диспозицией нормы уголовного права. Возлагая обязанность не совершать уголовно-противоправные деяния на неопределенное количество членов социума, государство может реагировать на каждый случай ее неисполнения, используя заложенные в санкции нормы уголовного права возможности применения средств уголовно-правового воздействия.

Следует отметить, что санкционные веления составляют наибольшую группу уголовно-правовых требований, которыми устанавливаются общие и специальные правила назначения и реализации уголовно-правового средства воздействия (ст.ст. 44-108 УК Украины). Так, санкция нормы уголовного права содержит указание в тексте статьи (части статьи) Особенной части ЗУоУО на вид и размер (срок) наказания за неисполнение обязанности не совершать общественно опасное деяние, предусмотренное ее диспозицией. Через прямое указание в тексте статьи (части статьи) Особенной части ЗУоУО санкция нормы уголовного права непосредственно связана с велениями разделов Х, ХІ, ХІІ и XV, в которых определяются понятие, содержание и цель уголовного наказания, порядок применения и реализации всех видов наказаний.

К указанным велениям примыкают нормативные требования, определяющие правовые последствия применения и реализации всех видов уголовных наказаний. Эти веления сформулированы в разделе ХІІІ Общей части ЗУоУО и регулируют вопросы судимости как правового состояния лица, что является следствием осуждения ее судом к любому виду и сроку (размеру) наказания за содеянное ею преступление, которое длится со дня обретения обвинительным приговором законной силы до окончания ограниченного законом срока или до признания судом этого срока достаточным и состоит в наступлении для лица соответствующих последствий общеправового, уголовно-правового и уголовно-исполнительного характера для достижения и закрепления цели уголовного наказания [6, c. 213-222]. Именно поэтому веления, регулирующие судимость лица, принадлежат к санкционным через ее связь с назначенным уголовным наказанием. Сама же судимость признается нами правоизменяющим юридическим фактом, с которым связано возникновение, функционирование и прекращение особой разновидности правовых отношений, которые могут одновременно продолжать (корректировать) имеющиеся восстановительные уголовные правоотношения или существовать в границах правоотношений, регулируемых нормами других отраслей права.

Санкция нормы уголовного права, предусмотрев вид и размер (срок) уголовного наказания за неисполнение обязанности не совершать общественно опасное деяние, предусмотренное ее диспозицией, за счет велений Общей части ЗУоУО, тесно связанных с санкцией, предусматривает возможность и уголовно-правового поощрения, которое: 1) является самостоятельной разновидностью юридических норм, представляя собою установленное государством правило поведения, соблюдение которого стимулируется исключением, смягчением или полным устранением уголовно-правовых ограничений; 2) есть разновидностью положительного стимула, сущность которого состоит в том, что он всегда предоставляет лицу, попавшему под юрисдикцию ЗУоУО или вошедшему с ним в непосредственный конфликт, возможности решить его в правовом поле; 3) означает устранение или смягчение реальных или потенциальных уголовно-правовых отягощений при наличии условий, предусмотренных соответствующей нормой; 4) всегда обращено только к физическому лицу, в общественно полезном поведении которого заинтересованы общество и государство, то есть имеет личный (индивидуальный, персональный) характер [7, с. 7-8]; 5) предоставляет право лицу противодействовать уголовным правонарушением при наличии обстоятельств, элиминирующих уголовную противоправность деяния [8, с. 157-163].

Санкция уголовно-правовой нормы дополняется также велениями раздела XVIIОбщей части ЗУоУО, которыми определен исчерпывающий перечень преступлений, за совершение которых могут быть применены средства уголовно-правового характера в отношении юридических лиц, виды средств уголовно-правового характера, общие правила их применения и основания освобождения юридического лица от их применения. Через средства уголовно-правового характера может реализовываться уголовная ответственность в отношении юридических лиц для воздействия на деятельность таких лиц, чтобы заставить их выполнять непосредственные предписания закона, устанавливающие обязанность или запрет на осуществление определенных деяний. Применение указанных средств может сделать невозможным осуществление деятельности, которая не отвечает учредительным документам или объявленным целям юридического лица, и деяний, причиняющих вред или создающих угрозу причинения вреда личности, обществу или государству, которые совершаются от имени или в интересах данного юридического лица или разрешаются, санкционируются, одобряются или используются органом или лицом, выполняющим функции управления юридическим лицом [1, с. 538-543].

К санкционным велениям также следует относить и правила применения иных мер уголовно-правового характера, к которым законодатель отнес: принудительные меры медицинского характера (далее – ПММХ), принудительное лечение и специальную конфискацию. ПММХ, что применены к невменяемым лицам, не влияют на функционирование МРКВ. В случае, если они применены вместе с наказанием к ограничено вменяемым лицам, их следует рассматривать как связанные с определенной корректировкой восстановительных правоотношений, в границах которых функционирует МРКВ. Тоже самое можно сказать и о принудительном лечении и специальной конфискации – они касается дополнительных ограничений прав и свобод осужденного, но процесс протекания реализации уголовно-правовой ответственности они кардинально не видоизменяют, а лишь усложняют его дополнительными отягощениями.

Особую группу санкционных велений составляют правовые предписания, в которых предусмотрена возможность освобождения от уголовно-правовой ответственности после совершения лицами преступлений, предусмотренных ч. 5 ст. 110-2, ч. 2 ст. 111, ч. 2 ст. 114, ч. 3 ст. 175, ч. 4 ст. 212, ч. 4 ст. 212-1, ч. 2 ст. 255, ч. 2 ст. 258-3, ч. 4 ст. 258-5, ч. 6 ст. 260, ч. 3 ст. 263, ч. 4 ст. 289, ч. 4 ст. 307, ч. 4 ст. 309, ч. 4 ст. 311, ч. 5 ст. 321, ч. 4 ст. 321-1, ч. 5 ст. 354, ч. 5 ст. 368-3, ч. 5 ст. 368-4, ч. 5 ст. 369, ч. 4 ст. 401 УК Украины. Существование специальных видов освобождения от уголовно-правовой ответственности обусловлено необходимостью целенаправленного реагирования государством на определенные уголовные правонарушения и контингент уголовно активных лиц, их совершающих [1, с. 373-374]. Эти веления разрешают не применять санкцию нормы уголовного права при наличии юридических фактов, которые ими предусмотрены.

К специфическим нормам уголовного права относятся нормативные требования раздела VІІІ Общей части ЗУоУО, в которых законодатель конструирует обстоятельства, элиминирующие уголовную противоправность деяния. По своей правовой природе эти предписания следует относить к гипотезным велениям, поскольку характеризуют юридический факт – деяние, извне похожее на определенный вид деяния, содержащий признаки уголовно-противоправного деяния, но благодаря юридическим фактам, предусмотренным статьями раздела VІІІ Общей части ЗУоУО, элиминируется его уголовная противоправность. Веления, предусматривающие обстоятельства, элиминирующие уголовную противоправность деяния, фактически устанавливают законодательные границы уголовно наказуемого поведения (границы разрешенного и неразрешенного), что имеет важное значение в правовом регулировании поведения индивидов в целом. Очерчивая границы разрешенного поведения, веления, предусматривающие обстоятельства, элиминирующие уголовную противоправность деяния, предотвращают совершение уголовных правонарушений [9, c. 103-109].

Так, уголовно-правовые нормы-веления, регулирующие необходимую и мнимую оборону или причинение вреда в состоянии крайней необходимости, разрешая совершать определенные законом действия, одновременно указывают на границы, за пределами которых поведение лица служить причиной начала функционирования МРКВ. Такие границы устанавливаются и при правовом регулировании поведения лиц, причиняющие вред под физическим или психическим принуждением, в состоянии задержания лица, совершившего уголовное правонарушение, выполнение приказа или распоряжения, оправданного риска, выполнение специальной задачи по предупреждению или раскрытию преступной деятельности организованной группы или преступной организации [9, с. 103-109].

В отличие от норм, устанавливают виды и размеры (сроки) уголовного наказания за совершение уголовно-противоправных деяний, эта группа велений регулирует поведение лиц, которые благодаря стечению жизненных обстоятельств совершают действия, которые граничат с уголовно-противоправными деяниями. Связь в этом случае веления с гипотезой нормы уголовного права объясняется системным характером нормы, что обнаруживается в согласовании правила в отношении несовершения общественно опасного деяния, предусмотренного ЗУоУО, с требованиями, неразрывно связанными с нею. Именно системный характер нормы обуславливает ее определенную структуру и влияет на ее содержание.

Функциональная роль нормы уголовного права проявляется в ее возможностях регулировать общественные отношения. Процесс же регулирования полностью зависит от согласованности предписаний составных частей нормы уголовного права, хотя функции она выполняет как единое целое. Регулирование поведения участников общественных отношений выступает как итог взаимодействия элементов системы (правил поведения и связанных с ними велений), что формирует почву для реализации запрограммированной модели поведения. Отсутствие хотя бы одной из составных частей нормы уголовного права делает невозможным полноценное регулирование ею общественных отношений.

Выводы исследования.Таким образом, уголовно-правовые нормы: 1) есть общеобязательными правилами по поводу несовершения общественно опасного деяния, предусмотренного ЗУоУО, и органически связанными с ними велениями, соблюдение которых обеспечивается принудительным потенциалом средств уголовно-правового воздействия; 2) веления – обязательные требования (правила), которые размещены в статьях Общей и Особенной частей ЗУоУО, и органически дополняют (уточняют) содержание соответствующей части уголовно-правовой нормы или содержат процедурные вопросы относительно ее применения и реализации.

 

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ:

1. Митрофанов І. І. Загальна частина кримінального права України: навч. посіб. / Митрофанов Ігор Іванович; Кременчуцький національний університет імені Михайла Остроградського. – Одеса: Фенікс, 2015. – 576 с.

2. Великий тлумачний словник сучасної української мови / [уклад. і голов. ред. В. Т. Бусел.]. – К.: Ірпінь: ВТФ «Перун», 2007. – 1736 с. : іл.

3. Петрова Г. О. Уголовно-правовое регулирование и его средства:норма и правоотношение: автореф.дис.на соискание уч.степ.д-ра юрид.наук: спец.: 12.00.08 «Уголовное право и криминология; уголовно-исполнительное право»/ Г. О. Петрова. – Нижний Новгород, 2003. – 48 с.

4. Блум М. И.Структура нормы уголовного права / М. И. Блум // Вопросы уголовного права, уголовного процесса и криминалистики : ученые записки Латвийского университета. – Рига, 1968. – Т. 93.– С. 65–111.

5. Панов М. І. Кваліфікація злочинів при бланкетній диспозиції закону про кримінальну відповідальність / М. І. Панов, Н. Д. Квасневська // Право України.– 2010. –№ 9. –С. 47–55.

6. Митрофанов І. І. Судимість як кримінально-правовий засіб впливу на наркозалежних осіб, які вчинили злочини / І. І. Митрофанов // Науковий вісник Дніпропетровського національного університету внутрішніх справ: зб. наук. праць. – 2009. – № 1. – С. 213–222.

7. Мелтонян Р. М. Поощрительные нормы Уголовного Кодекса Российской Федерации :автореф.дис.на соискание уч. степени канд.юрид.наук: спец. :12.00.08 «Уголовное право и криминология; Уголовно-исполнительное право / Р. М. Мелтонян. – Рязань, 1999. – 21 с.

8. Митрофанов И. И. Различные виды поощрения в механизме реализации уголовной ответственности / И. И. Митрофанов // Науковий вісник Міжнародного гуманітарного університету: збірник наукових праць. Серія «Юриспруденція». – Випуск 4. – Одеса, МГУ. – 2012. – С. 157–163.

9. Митрофанов І. І. Види кримінально-правових норм у механізмі реалізації кримінальної відповідальності / І. І. Митрофанов // Юридична Україна. – 2011. – № 3. – С. 103–109.

Криминологический мониторинг преступности

Добрый день,  уважаемые коллеги!

Прошу засвидетельствовать Вам свое глубокое уважение.

Я изначально хотел бы представиться, чтобы Вам было понятно, кто пишет эту статью: Булыгин Михаил, аспирант Национального центра и правовых исследований Республики Беларусь, старший прокурор отдела прокуратуры Брестской области, юрист 1 класса.

Я всегда внимательно и с большим интересом изучал имеющиеся здесь материалы, но все-таки осмелился здесь написать статью по очень важным для меня причинам.

Я заканчиваю диссертациооное исследование по восьмой специальности со следующей теме по криминологии :

Криминологический мониторинг преступности в регионе (на примере Брестской области).

Как Вы знаете, криминологической школы, в отличие от России, в Беларуси нет. Кроме того, у нас единичны случаи защиты диссертаций по криминологии. И в целом, диссертационные исследования по криминологии у нас считаются очень смелым шагом. В настоящее время я подхожу к этапу направления диссертации на предварительную экспертизу. Однако на предварительном ее обсуждении с предполагаемыми экспертами (кандидаты наук, но не защищены по криминологии) поступил ряд замечаний.  По моей теме в Беларуси вообще нет никакой литературы. Но указывается на необходимость ее обзора по теме.

Из источников РФ я располагаю только выложенной здесь в клубе диссертацией Стороженко (Антикоррупционный мониторинг), материалами конференции Института имени Грибоедова (Криминологический мониторинг: современное состояние и пути повышения эффективности), а также научно-практическим пособием, полученным от Федорова П.А. (за что ему отдельная благодарность) — криминологический мониторинг состояния преступности в Санкт-Петербурге и прогнозирование изменений.

По указанным причинам мне ничего не остается, как обратиться к криминологам России за помощью.

Прошу Вас высказать мнение по изложенной в работе концепции и методике проведения криминологического мониторинга преступности, а также о наличии каких-либо разработок в России по данному направлению (в том числе и научной литературы).

Я, к сожалению, ученый не в чистом виде,  поэтому в связи с трудностями по службе в настоящее время выехать на Родину для поиска литературы, возможности нет.

Буду рад оказать содействие, при необходимости, по различным вопросам криминологической науки и прокурорско-следственной практики в Беларуси и обменяться опытом.

В прикрепленном файле будет фото моей итоговой статьи в журнале ВАК «Законность и правоворядок» по положениям на защиту.

При необходимости, я могу отдельно направить автореферат. Не уверен, правильно ли будет выкладывать его здесь для общего доступа.

Заранее благодарен, Булыгин Михаил.

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. АНАЛИЗ СУЩЕСТВУЮЩЕЙ МЕТОДОЛОГИИ

Предыдущая публикация здесь

Анализ существующей методологии

 

Человек бреется бритвой, которую держит в правой руке.

Он смотрит в зеркало и видит, что в зеркале его отражение бреется левой рукой.

Он говорит «О! Левое и правое поменялись местами.

Почему же не поменялись местами верх и низ?»

Г. Бейтсон, «Разум и природа. Неизбежное единство»

 

Универсальные методы познания (логика и математика)

 

В научной методологии обычно уделяется недостаточное внимание тому, что можно назвать универсальными методами познания, присущими человеческому познанию в целом – как научному, так и практическому. Основными универсальными методами являются логические, которые основываются на применении в процессе исследования формальной логики. Полагаю, что к ним следует отнести логику и основанную на ней (логике) математику.

Логика. Для простоты изложения позволим себе отождествить логические и формально-логические методы. К ним относятся:

– анализ и синтез;

– абстрагирование;

– обобщение;

– индукция и дедукция;

– аналогия;

– моделирование и др.

Вкратце остановимся на них.

Все указанные логические приемы работают лишь в области закрытых систем, порожденных нашим восприятием реальности. Ничего из перечисленного в реальности не существует. Анализ (разделение) и синтез (установление отношений между разделенными частями) являются фундаментальными мыслительными актами, без которых невозможно логическое мышление. Однако это всегда привнесение в реальность искусственного, которое неизбежно вносит искажения в наше понимание мира.

Данный процесс имеет надежный физиологический фундамент и поэтому трудно осознаваем. Восприятие окружающей действительности возможно лишь при условии, когда некоторые качества одного и того же явления становятся очевидными. Поэтому мы весьма склонны к тому, чтобы мыслить дихотомиями. Но одно дело «светло – темно», «громко – тихо», «жарко – холодно», «недосол – пересол», и совершенно другое – «добро – зло», «справедливо – несправедливо», «гуманно – бесчеловечно». Дихотомии, имея физиологический фундамент, склоняют человека к нахождению соответствующей точки обзора между полюсами качеств. Так выстраивается индивидуальная система координат каждого из нас, однако необходимо иметь в виду, что таких точек обзора и систем координат столько же, сколько и людей. Поэтому наши результаты познания никогда не будут полностью соответствовать друг другу.

Мы сильно заблуждаемся, когда думаем, будто обладаем способностью знать психическое отношение другого человека к той или иной вещи, в том числе к нам самим, без прямого сообщения с его стороны. Подспудно мы все это понимаем, что приводит нас к поиску некоего компромисса, который принято именовать объективностью. Но опыт каждого из нас настолько уникален, что все договоренности в данном отношении могут существовать лишь на абстрактном уровне, то есть вне реальности. Об абстрагировании уже говорилось в предыдущей публикации.

Без дихотомий невозможно выделение объекта из пространственно-временного континуума, а, следовательно, и логическое мышление. Становясь на путь логики, мы начинаем оперировать не собственно объектами, а лишь их качествами, знаками (не «плеромой», а «креатурой» по К.Г. Юнгу). Именно логика также делает возможным установление причинно-следственных связей, причем выбор связываемых элементов чаще всего производится произвольно и неосознанно. Нет ни одного формального критерия, по которому в реальности можно было бы отделить причины от условий. Такое выделение возможно лишь в контекстуальном языковом поле («основанием уголовной ответственности является совершение деяния…» (ст. 8 УК РФ), но никак не в реальности.

Сам же механизм причинно-следственно означивания разворачивается по одному из двух сценариев:

1)               временная последовательность по принципу «раньше-позже». Да, одного лишь временного разрыва для констатации наличия причинной связи вроде как недостаточно. Поэтому алгоритм установления причинности, например, между теми же общественно опасным деянием и общественно опасными последствиями предполагает еще, чтобы именно это деяние обусловило наступление этих последствий. То есть, не будь деяния, последствия не наступили бы. Но, простите, не пахнет ли здесь мистификацией, ибо «если бы, да кабы» – это как гадание на кофейной гуще (напомню, что наша задача – достоверность результатов познания). Что касается последнего признака причинно-следственного отношения – «связь между общественно опасным деянием и общественно опасными последствиями должна быть не случайной, а необходимой», – то он уже в чистом виде субъективен. Как опять насчет достоверности? И это рассмотрено только на одном из самых простых примеров, которые иногда в практическом воплощении вообще не вызывают проблем (выстрел в голову – смерть). Кстати, как раз именно в таких случаях учение о причинно-следственной связи требуется меньше всего. А если дело коснется причинных комплексов преступности? Вроде как уже давно установлена связь между бедностью и преступностью, но кто учел, что чем богаче человек, тем легче ему «отмазаться» от проблем с законом? И все ли вредные для общества деяния т.н. белых воротничков подпадают под статьи уголовных кодексов?;

2)               сходство (умозрение) имеет самое прямое отношение к обобщению, индукции, дедукции и аналогии. Как уже было сказано, социально-гуманитарные науки во многом позаимствовали методологию естественных наук. Так, М.В. Ломоносов открыл закон сохранения вещества, затем экстраполировал его на закон сохранения энергии, что вскоре позволило всем без разбора говорить о существовании некоего «всеобщего закона природы». Но что значит эта закономерность для обществознания? Действительно ли есть нечто подобное «закону кармы» (как он понимается в буддизме), когда любой наш поступок получит соответствующий отклик со стороны, и нам, так сказать, воздастся по заслугам? Как отмечают А.В. Курпатов и А.Н. Алехин, даже неверующий человек признает наличие «божьего провидения», если кто-то, по его мнению, виновный («плохой») оказывается пред лицом страдания и неразрешимых проблем. «Есть все-таки Бог, есть! Он видит, Он все видит!»[1]. Но стоит рассмотреть конкретную ситуацию, как окажется, что любое «воздаяние» – чистая случайность, совпадение бесчисленного количества факторов (условий). Это тем более очевидно, когда дело касается нас самих. Обычно в таких случаях мы объясняем все тем, что «не повезло» или сработал какой-то «закон подлости». Данную механистичность физического мира, в том числе законы инерции, экономии, энтропии, более того, даже дарвиновскую систему естественного отбора, бессмысленно экстраполировать на человека и сферу социальных отношений вообще, поскольку человек – открытая система, для которой любое равновесие всегда будет иллюзией. Если и существует какой-то «фактор успешности», то его имеет смысл увязывать со степенью открытости гносеологического аппарата человека новому опыту, что обычно проявляется в его способности к приспособлению к постоянно изменяющейся реальности.

Итак, возвращаемся к логике в целом.

Логика, оперируя уже не самими означенными объектами, а только лишь их тенями (знаками), способна создавать многоэтажные логические конструкции (логические уровни по Б. Расселу). Следуя по такому сценарию, она уже не работает с реальностью, а строит себя на ней. На этом основаны все классификации, типологии и пр. Если после создания логических конструкций что-то меняется в самих объектах, логика, не разрушив имеющуюся конструкцию, уже просто не сможет данных изменений учесть. Она так и будет ходить по кругу объяснений (логических), замазывая появляющиеся противоречия новыми вполне обоснованными (логичными) объяснениями. Или два противоречащих друг другу факта она объединяет одним общим наименованием, опять создавая более высокий логический уровень. Показательный пример – преступник, который объясняет совершение кражи тем, что «хочешь жить – умей вертеться». Таким образом, логика создает не реальность, а псевдореальность.

Попытки приспособить реальность под свои лекала вызовут лишь напряженные отношения с ней, что будет только увеличивать разрыв между познающим и познаваемым, и приведет к ошибкам. Чтобы снять данное напряжение, сделать непонятное понятным, найти точку опоры, мы очень часто пускаемся в объяснения, привнося свое собственное видение сути дела, свои смыслы и закономерности. Технологии анализа, синтеза, абстрагирования и обобщения предназначены исключительно для этого, что никак не влияет на саму реальность.

Объяснение строится на описании. Однако в самом процессе описания значительная часть информации отбрасывается. Чистое описание должно содержать указание не только на все факты, которые свойственны описываемому явлению, но и на все связи, существующие между ними. На самом деле в описание попадает весьма незначительная часть того, что могло бы быть воспринято. Это подтвердит любой следователь или оперативник, хотя бы раз проводивший осмотр места происшествия. Объяснение не содержит какой-то качественно иной информации по сравнению с той, которая имеется в описании, и не дает никакого выигрыша в понимании, помимо того, что уже отразилось при описании[2]. Более того, само описание невозможно без объяснения, – объяснения того, что должно в это описание попасть. В конечном итоге объяснение может вообще обойтись без реальных вещей, для него достаточно означивания, поэтому даже при вполне скромном описании объяснений может быть много. Здесь мы опять возвращаемся к соотношению эмпирического и теоретического уровней познания.

Принято считать, что чем более точное описание и объяснение произведены, тем лучше. Говоря другими словами, построенная на закономерностях наука стремится создать такую карту, которая в наибольшей степени соответствовала бы местности (стремление к Абсолютной истине). Для этого используются различные инструменты и приборы, которые все глубже и глубже дают нам всмотреться в то, «что же там». Парадокс, однако, состоит в том, что чем глубже мы во все это всматриваемся, тем меньше мы начинаем понимать, а истина в этом смысле оказывается недостижимой. И проблема здесь вовсе не в неразвитости технологий, а в том, что наше описание, так называемая научная картина мира, всегда будет состоять из слов, картин и цифр, в общем, знаков, тогда как описываемые научным языком объекты будут всегда состоять из плоти, крови и процессов.

Эту мысль обычно иллюстрируют следующим образом. Предположим, что у нас есть ряд чисел. При этом существует предпосылка (гипотеза), что он упорядочен:

 

2, 4, 6, 8, 10

 

Если человека спросить, каким будет следующее число в этом ряду, он наверняка ответит, что это будет «12». Однако если следующее число будет 27, то сразу становится очевидным противоречие.

 

2, 4, 6, 8, 10, 27

 

Что обычно делает исследователь в этой ситуации? Он начинает исследовать ряд чисел для того, чтобы получить более общую закономерность. И вот очередная «победа»:

 

2, 4, 6, 8, 10, 27, 2, 4, 6, 8, 10, 28, 2, 4, 6, 8, 10, 29, 2, 4, 6, 8, 10...

 

Если теперь попросить познающего отгадать следующее число, он, вероятнее всего, ответит: «30». При этом он в своем ответе будет опираться на так называемую «бритву Оккама» («предпочтение следует отдавать простейшей из всех предпосылок, согласующихся с фактами»).

Задача закрыто-системного мышления сводится к тому, чтобы наиболее простым языком объяснить окружающий человека мир. И тот, кто при описании использует наименьшее количество символов (вспомним, к примеру, Е=мс2), считается лучшим ученым. 

Однако, никогда не известно, каким будет следующий факт. Нам, для того чтобы сделать жизнь объяснимой, следует предпочесть простой ответ и принять уверенность в том, что последовательность упорядочена. Но следующий факт всегда может вывести нас на более высокий уровень сложности. Именно поэтому научный прогноз (предсказание) не может быть абсолютно достоверным, поэтому наука никогда не сможет доказать никакого обобщения таким образом, чтобы прийти к окончательной истине. Как уже неоднократно говорилось, применяющая закрыто-системный подход наука оказывается лишь способом восприятия и извлечения из воспринятого того, что можно назвать закономерностью.

Альфред Кожибски на этот счет утверждал, что познание людей ограничено, во-первых, структурой их нервной системы и, во-вторых, структурой их языка. Люди не могут напрямую переживать мир, и взаимодействуют с ним только посредством «абстракций» (невербальных впечатлений или сведений, полученных центральной нервной системой, и вербальных индикаторов, выраженных в языке). Знаменитое выражение А. Кожибски «карта не есть территория» предполагает, что наше восприятие и наш язык всегда обманчивы в отношении «фактов», с которыми нам приходится взаимодействовать. Структура нашей нервной системы не соответствует тому, что происходит в действительности. Поэтому он настаивал на более осознанном подходе к вопросу несоответствия нашего описания реальности, наших гипотез и теорий о реальности и самой реальности[3].

Основоположник генеративной лингвистики Ноам Хомский разработал учение о глубинной и поверхностной структуре языка[4]. Его основная идея состоит в том, что когда мы говорим, никто из нас не дает полное описание мыслей, стоящих за словами, и если бы мы попытались полностью описать наши мысли, мы никогда не закончили бы говорить просто потому, что вербальное описание не может рассказать об опыте все. Внутренняя репрезентация индивидуального опыта неисчерпаема, поэтому мы вынуждены сокращать описание. Благодаря Н. Хомскому в лингвистике существуют понятия «глубинной структуры» и «поверхностной структуры». Глубинная структура неосознаваема, поскольку некоторая ее часть располагается на уровнях, предшествующих словам и мыслям, некоторая – вообще за пределами того, что можно описать словами. В итоге поверхностные структуры (слова) не могут полностью передать информацию от одного субъекта другому. Язык также невозможен без представления непрерывных процессов как процессов законченных, его сущность состоит в изменении процесса глубинной структуры (деяние, движение и т.д.) в статическое событие поверхностной структуры (это явление называется номинализацией). Для того чтобы в целях восстановления коммуникативной функции права бросить вызов номинализациям, нужно направить процесс в обратную сторону – деноминализации, так сказать, превратить «вещь» в процесс. Деноминализация помогает законодателю и правореализатору соединиться с опытом таким способом, который позволит ему осознать свою роль в процессе. Это сложно, но возможно.

Далее. Наше восприятие ограничено порогом. То, что выше или ниже порога нашего восприятия, находится вне способа нашего существования, и не может быть познано. Изобретение телескопа, микроскопа, точных средств измерения расстояния и времени представляют собой не более чем продолжения наших несовершенных органов чувств, но сами они органами наших чувств не становятся. Электронный микроскоп, с помощью которого можно разглядывать атомы, по замыслу конструктора сделан так, что мы можем видеть лишь отражения этих частиц, но сами частицы мы увидеть не можем. Поэтому «на самом деле» они могут быть вовсе не такими, какими мы их себе увидели и представили через окуляр микроскопа; мы никогда и не узнаем, какие они «на самом деле». Таким образом, истина опять подменяется возможностями нашего с вами восприятия. Причем нельзя думать, что это справедливо только для естественных наук. Человек – не меньшая загадка, чем объекты микромира, а учитывая диссипативность (например, несоответствие стимула реакции: зарплаты трудовым усилиям) системы «человек», его можно отнести к самым неустойчивым объектам во Вселенной из всех, которые нам когда-либо были известны.

Не преследуя иной цели, кроме как размножения логических связей, наука пока что представляет собой такой же способ описания воспринятого, как и искусство, музыка, поэзия, только в ней вместо авангарда, рока или ямба стилем и размером является отображение закономерностей. С помощью чего они отражаются – формулами, словами, знаками, линиями, – вопрос исключительно эстетический. Правда, с одной оговоркой: искусство, музыка и поэзия нередко являют нам примеры открытых систем. Возможно, именно в связи с этим обществознание в последние годы все больше предпочитает научно-публицистический стиль изложения, избегая сухого языка логики. Но есть такая публицистика, которая вскрывает противоречия, открывает систему и вызывает в этой связи катарсис, а есть и такая, которая пеленой из красивых словес эти самые противоречия замазывает, нередко довольно четко высвечивая невротические, то есть вызванные попыткой избегания реальности, потребности автора. В последнем случае достоверность окончательно уходит в туман. «Не верю!», – говорил на этот счет Константин Станиславский. На этом «погорела» вся русская религиозная философия (самый яркий пример – Н. Бердяев), не избежали соблазна также экзистенциализм и феноменология[5].

Так, что же, следует полностью отказаться от логического мышления? Нет, конечно же. Но об ограниченности логических приемов в познании реальности следует знать и хотя бы избегать излишних нагромождений.

Забегая далеко вперед можно сказать, что именно логика позволяет выявить фундаментальные гносеологические категории (например, принципы центра и отношения), на которых строится новая методология. Правда, это уже не та логика, к которой мы привыкли, это примологика, которая первична по отношению ко всякому содержанию[6].

Математика. Математика все чаще используется в социально-гуманитарном познании, что более чем обоснованно. Математика – это язык специальных символов. Благодаря возможности одинаковой их интерпретации, она является весьма эффективным средством коммуникации.

Альберт Эйнштейн говорил, что невозможно понять, каким образом эта абстрактная наука дает такие удивительно точные результаты, предсказывающие физические явления. Тем не менее, возможности использования математического инструментария в социально-гуманитарных науках ограничены. С этим вопросом необходимо как следует разобраться, в противном случае неизбежны просчеты.

Математика – очень эффективный способ реконструкции реальности, но она – всего лишь инструмент. В реальности, которую сама математика описывает, никакой математики не существует.

Математика основана на логике. Даже упомянутый только что А. Эйнштейн писал: «Положения математики покоятся не на реальных объектах, а исключительно на объектах нашего воображения. В самом деле, нет ничего удивительного в том, что можно прийти к логически согласованным выводам, если сначала пришли к соглашению относительно основных положений (аксиом), а также относительно тех приемов, при помощи которых из этих основных положений выводятся другие теоремы»[7].  Именно поэтому математика очень эффективна только для закрытых систем, которые содержат ограниченное количество констант и переменных.

В середине ХХ столетия английский математик Л.Ф. Ричардсон исследовал возможное влияние длины государственной границы на вероятность военных действий между Испанией и Португалией и заметил, что португальцы насчитали длину границы в 987 км, а испанцы сообщили о 1214 км. Данное противоречие положило начало «проблеме береговой линии»[8]. Длину береговой линии любого участка суши измерить сложно в связи с нерегулярностью самой линии. Основная проблема свелась к тому, что нет никаких формальных критериев длины отрезка, с помощью которых можно было начать измерение, и это при условии, что каждый конец сегмента должен быть на границе. Сумма сегментов оказалась обратно пропорциональной длине береговой линии. Собственно, сразу же после этого пришлось отказаться от понятия береговой «линии», ибо в реальности никаких линий не было. Вырисовался очевидный факт: уменьшение длины измеряемого отрезка (так называемая «аппроксимация» – от лат. proxima – ближайшая или приближение – научный метод, состоящий в замене одних объектов другими, в каком-то смысле близкими к исходным, но более простыми) устремляет общую длину побережья к бесконечности.

Что интересно, данный вывод был экстраполирован на другие геометрические фигуры, в частности, на окружность. Ученые долго ломали голову над тем, почему число «пи» именно такое, какое оно есть. Ответ оказывается обескураживающим: числа «пи» в реальности не существует. Отношение длины окружности к ее диаметру в современной математике вычисляется исключительно путем вписывания в окружность правильного многоугольника и через параметры только этого многоугольника. Чем больше углов (опять аппроксимация), тем более точными получаются расчеты. Понятно, что сколько бы углов ни было в многоугольнике, в окружность он не превратится. Поэтому «точность» числа «пи» определяется исключительно произвольно, а реальности до этого нет никакого дела, поскольку только человеку может придти в голову делить длину окружности на какой-то там диаметр.

Окружность в каком-то смысле (при вычислении числа «пи») – это специфическая аппроксимация, попытка согласовать данные действительной реальности с возможностью их представления нашим психическим аппаратом и интеллектуальной функцией. Кстати, древних египтян в своих расчетах вполне устраивало число «пи», равное трем, а в 1897 году в штате Индиана (США) был издан билль, законодательно определяющий это число равное 3,2. Математика оказалась куда более иррациональной, чем думалось ранее.

Собственно, теперь уже можно приоткрыть карты и сказать, что новая методология предполагает среди всего прочего радикальную аппроксимацию. Для этого нам следует отказаться от логических нагромождений, в том числе закономерностей, и мыслить в том числе чем-то, что напоминает математические точки, сингулярности, только вне привязки к пространству-времени, иначе создание псевдореальности неизбежно. Физики уже давно используют такие приемы.

А мы пока вернемся к математике. Итак, математика – инструмент, которому следует доверять не больше (но и не меньше), чем логике. В реальной жизни именно это мы и делаем, порой даже не замечая.

Например, ни один архитектор не будет проектировать здание таким образом, чтобы оно «тютелька в тютельку» соответствовало закономерностям, установленным сопроматом. Во-первых, если это здание, то его просто должно быть возможно построить и оно должно подходить человеку по анатомическим и физиологическим параметрам, размеру. Во-вторых, необходимо «уложить» проекцию центра тяжести к земле в периметр основания здания. В-третьих, обязательно нужен запас прочности на случай землетрясений или хотя бы воздействия ветра. В-четвертых, еще следует учесть усталость конструкций, просадку грунта и прочее. Но, самое главное, все эти математические расчеты будут производиться с учетом указанных моментов, и в силу недостатка опыта всегда можно что-то упустить. Поэтому следует учесть еще в-пятых, в-шестых и т.д. на всякий случай. Это самое «на всякий случай» свидетельствует нам о том, что только на одну математику полагаться не стоит.

Сказанное верно для любой сферы. Человек идет в магазин за определенной вещью, но не знает, сколько она стоит. Если он не возьмет денег с запасом или ему банально не повезет, он может ее просто не купить. «Чистая» математика включается лишь при ознакомлении с ценником или при расчете с продавцом, обретая исключительно коммуникативное значение. В открытых системах на одну математику полагаться нельзя.

Следующий пример еще более показателен. Во время Второй мировой войны Абрахам Вальд, румынский математик, сделал очень много для того, чтобы после боевых вылетов пилоты американских бомбардировщиков вернулись домой живыми. В первое время потери были ужасающими. Единственным реальным средством спасения виделось бронирование наиболее уязвимых частей самолета. Но весь увешенный броней самолет не взлетит, к тому же на борт нужно было взять как можно больше бомб. Количество брони оказалось строго лимитировано, нужно было сделать выбор. Проводя систематические осмотры возвращающихся из боев самолетов, очень быстро выяснилось, каким частям самолета доставалось больше всего. Руководство сочло необходимым укреплять только те части самолета, которые оказались самыми простреливаемыми и были похожи на дуршлаг. Однако А. Вальд обратил внимание на то, что жизненно важными для самолетов оказываются не самые простреливаемые участки, а те, с которыми самолеты не возвращались домой. Понятно, что изучить их было нельзя. Тем не менее, намного более эффективным при бронировании оказалось смотреть не туда, где есть дырки от пуль и осколков зенитных снарядов, а туда, где повреждений было меньше[9].

Данный пример также наглядно показывает, что ни в коем случае нельзя обобщать результаты работы какой бы то ни было системы только на основе удачных результатов, дескать, неудачники нам неинтересны. Знакомясь с успехами других стран по преодолению нежелательных социальных явлений или с успехами других людей, мы склонны испытывать оптимизм и воодушевление. Однако это принципиально ошибочный подход, поскольку неудачи других стран и людей оказываются вне поля нашего зрения. Справедливо и противоположное: ошибки сами по себе также вовсе не свидетельствуют о получении необходимого опыта по принципу «удачи без шишек и ушибов не бывает», «опыт приходит с годами», «диссертация должна быть выстрадана» и т.п. Трагедии целых стран или отдельных людей – еще не показатель того, что они в чем-то лучше других, ближе к пониманию «истины». Наказание само по себе или, если говорить более широко, ретроспективная ответственность, понимаемая как кара, никакой вины не искупляет и вообще не снимает ни одной проблемы, приведшей к совершению нежелательного поступка. Но вот издержки всегда налицо. Заявить что-то наподобие «Да, совершил, можете теперь меня наказывать сколько угодно!» может только безответственный человек. Наказание может иметь смысл, только если его понимать как меру безопасности. Исправляет не наказание, а организация (переорганизация) поведения индивида.

Не стоит также преувеличивать значение математики в части планирования человеческого поведения.

В свое время (в 1980-1990-х гг.) многие ученые возлагали большие надежды на применение ЭВМ. Тогда считалось, что в скором времени быстродействие компьютерных процессоров станет настолько большим, что можно будет строить сколь угодно сложные математические модели. На дворе XXIвек, а результаты до сих пор не впечатляют. Самое время задаться вопросом: может ли математическое моделирование с использованием мощных компьютеров оказаться способным определить, совершит человек, например, преступление, или нет?

В 1986 году выходит книга английского ученого-кибернетика Стэффорда Бира «Мозг фирмы»[10]. Вкратце опишем те вычисления, которые он там приводил.

Представим, что в жизни человека присутствует некое количество переменных, которые влияют на принимаемые им решения. С. Бир взял для расчета 300 факторов. Это совсем не много, если учесть, что в это число входят те люди, с которыми данному человеку приходится сталкиваться, та техника (автомобиль, общественный транспорт, компьютер и т.п.), с которыми он имеет дело, книги, которые он читает и т.д.

Ученый задался вопросом: каким должен быть мозг, чтобы учесть взаимное влияние и работу 300 факторов. Такой мозг должен иметь разнообразие (еще один термин), равное 3х1092 битам. Данное число пока мало что нам говорит, поэтому просто запомним его.

Другой кибернетик, Ханс Бремерманн, в 1962 году доказал, что если взять 1 грамм вещества и построить из него мозги с самыми маленькими из возможных нейронами, то за 1 секунду такие мозги окажутся способны обработать почти 2х1047 бит информации[11]. На самом деле таких мозгов ни у кого нет, мозговое вещество человека на порядки «рыхлее». Даже компьютер с подобной плотностью «мозгового вещества» никогда не будет создан, поскольку иначе нарушится принцип неопределенности Гейзенберга, согласно которому при переходе ко все более малым величинам измерительные приборы уже сами начинают изменять измеряемую среду и вносить искажения. Здесь же, при указанной плотности, получается что-то вроде попытки измерить температуру одной молекулы (тогда как температура – это, по сути, средняя квадратичная скорость движения множества молекул). Тем не менее, кибернетики взяли для расчета именно такое идеальное вещество для мозга.

Результаты расчетов показали, что самые идеальные во Вселенной мозги размером с планету Земля  за 10 млрд. лет успеют обработать 1092 бит информации. Это в три раза меньше, чем необходимо для учета взаимосогласованной работы 300 факторов.

Если количество факторов снизить на порядок, до 30 (допустим, общее количество смягчающих и отягчающих обстоятельств, учитываемое при выборе меры наказания, необходимой для исправления виновного), тогда при помощи строгого математического расчета оказывается, что такой супермозг должен быть размером с Луну и производить ему это вычисление предстоит 10 млн. лет.

Данные расчеты показывают, что ни человеческий мозг, ни самый идеальный компьютер не могут составить правильный план действий даже для весьма скромной по количеству связей с внешним миром жизни человека. Когда все начинают действовать по строгим формальным правилам, наступает обструкция («итальянская забастовка») – полное бюрократическое окостенение и смерть системы.

Поэтому математические расчеты не могут быть основанием принимаемых относительно человека и общества решений. Они в лучшем случае, при выверенной методике, могут обладать лишь свойством индикатора изменений системы, «правом совещательного голоса», но не основанием. Решения в отношении открытых систем, основанные исключительно на математике, делают эти системы крайне уязвимыми.

 

Всеобщие методы познания (диалектика и метафизика)

 

Диалектика, изначально понимаемая как спор, за все время своего развития в недрах философии и науки обросла бесчисленным множеством концептов. Пожалуй, самые значимые ее метаморфозы произошли благодаря Г.В.Ф. Гегелю, который впервые противопоставил диалектику метафизике – способу мышления, рассматривающему вещи и явления как неизменные и независимые друг от друга: «Все конечное, вместо того, чтобы быть прочным и окончательным, наоборот, изменчиво и преходяще», ибо, «будучи в себе самом другим, выходит за пределы того, что оно есть непосредственно, и переходит в свою противоположность»[12].

«Все бы ничего», но Гегель допускал тождественность, а кое-где просто отождествлял познание и самопознание, полагая возможным поглощение объекта субъектом через рассудочную деятельность. Чистой воды идеализм. Все развитие мира он сводил к развитию понятия о нем и составляющих его элементов. Это равносильно тому, что у нас имеется только два интеллектуальных объекта, например, числа 2 и 3, и мы начнем их складывать, перемножать, возводить друг друга в степени опять друг друга (квадраты и кубы), брать ряды этих чисел «2, 3, 3, 2, 3, 5 (2+3) 6 (2х3), 8 (два в третьей степени), 9 (три во второй степени), 64, 81 и т.д.» и так до бесконечности производить с ними арифметические действия в расчете на то, что каждый раз, усложняя процедуру и получая все большие числа, мы будем приближаться к более полному познанию реальности.

Вопрос о достоверности им как-то вообще не поднимался, ибо даже в те времена разница между объектом, который был внешним для познающего, и тем объектом, который находился у него в голове, могла быть уловлена без особых затруднений. Чтобы выпутаться из порожденной языковой игры, Гегелю пришлось пуститься в метафизические спекуляции, используя в качестве белых ниток категории «абсолюта», «истины», «свободы» и «примирения». Однако, по меткому выражению историка В. Соловьева, «Гегель утверждает, во-первых, что всякая данная действительность безусловно определяется логическими категориями, а во-вторых, что сами эти категории суть диалектическое саморазвитие понятия такого или чистого понятия самого по себе. Но понятие само по себе, без определенного содержания, есть пустое слово, и саморазвитие такого понятия было бы постоянным творчеством из ничего. Вследствие этого логика Гегеля, при всей глубокой формальной истинности частных своих дедукций и переходов, в целом лишена всякого реального значения, всякого действительного содержания, она есть мышление, в котором ничего не мыслится»[13].

Что ж, производство информации во внутреннем пространстве самого наблюдателя – не более чем изготовление новых, не существующих в реальности интеллектуальных объектов. Сознательное ассоциирование происходит по законам формальной логики, но реальности до нашей логики нет никакого дела, точнее, в нашем сознании возникает мнимая реальность. Когда утрачивается связь с реальностью, ни о каком мышлении в подлинном его значении говорить уже не приходится. Получается уже не мышление, а псевдомышление. Связь с реальностью – залог адекватности. Гегель ее дезавуирует.

Впрочем, Гегель в этом не «виноват». Человек стремится к избеганию случайностей в своей жизни и построению как можно большего количества закономерностей.

Процесс, не являющийся случайным, известен как информация. Однако, после появления на основе имеющейся информации закономерности, первичная информация уже как бы архивируется, становится неактуальной. Г. Бейтсон информацию определил как «различия, которые составляют различие». Если нам уже что-либо известно или мы это можем легко предсказать, как то, например, что завтра мы встанем и позавтракаем, для нас это – уже не информация. И, наоборот, если мы чего-то не знаем или не можем вывести из имеющейся закономерности, например, то, что завтра нас уволят по сокращению штатов, или что акции именно этого предприятия резко взлетят в стоимости вверх, это для нас будет информацией.

Помните строки из стихотворения А.С. Пушкина?:

 

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса

 

Первые строки этого стихотворения для выросшего на русской культуре человека содержат очень мало информации, поскольку они делают оставшуюся часть четверостишья легко предсказуемой. Начиная читать их своему собеседнику, можно заметить согласное кивание, дескать, «да, мне все и так понятно...».

Теперь следующее:

 

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса

Люблю я очень съесть на ужин чай с вареньем

А после выгулять любимого мной пса.

 

Эта шутка над стихотворением классика несет в себе больше информации для отечественного читателя, так как она значительно менее предсказуема. Читатель может узнать, как автор строк предпочитает ужинать, и что у него есть собака, которую он выгуливает по вечерам.

Еще один скачок в увеличении количества информации возникает в следующем варианте:

 

Унылая моя! Любимая собака!

Ты ждешь рифмы, но ее не будет!

 

Непредсказуемость этого «стихотворения» наделяет его еще большей информативностью, чем прекрасные лирические строки Александра Сергеевича. После прочтения этих строк возникает эмоция удивления. Это самая общая концепция того, как мы получаем новый опыт.

Пока система воспринимает или хотя бы готова воспринять новую информацию, она живет, развивается.

Развитие – это процесс упорядочивания системой нового опыта, процесс выбора, определения связности. Связность же выступает как критерий разумности.

Длительное время в экономике было принято считать, что реальным капиталом являются месторождения полезных ископаемых, средства производства, рабочая сила. Некоторые ортодоксы до сих пор полагают, что богатство происходит из земли, труда и капитала. Марксисты еще больше заузили этот перечень, вычеркнув из него капитал. Для них капиталист – это вор, который ничего не производит, а наживается только за счет помещения в процесс накопления богатства искусственной системы бухгалтерского учета, способствующей накоплению прибыли. Как оказалось, ошибаются не только марксисты, но и ортодоксальные экономисты. Дело в том, что ни земля, ни труд, ни даже богатство не способны произвести новое богатство. Например, имея миллиарды, можно легко разориться, если пустить все деньги на поиск и разработку полезных ископаемых там, где их на самом деле нет. Однако, мало толку от знания о том, где залегают полезные ископаемые, если об этом знают все другие участники экономических отношений. Потому как, например, при покупке недр с этими ископаемыми на аукционе выиграет тот, кто сможет назначить максимальную цену. В итоге, одним ничего не достанется, а у победителя аукциона издержки на приобретение участка недр резко снизят размер полученной прибыли. Поэтому подлинным источником богатства является информация, иначе – новый опыт, который исключительно индивидуален. Помните, как встречали первые электрические лампочки Эдисона (на которых он и сколотил состояние):

 

Ну и лампа! Насмех курам!

Пузырек под абажуром.

В середине пузырька - 

Три-четыре волоска.

С.Я. Маршак

Диалектика всего этого не учитывает.

Однако, наибольший «вклад» в развитие философской мысли диалектика привнесла тогда, когда стала использовать категорию «противоположности», по сути, отождествив ее с «противоречием».

Противоположности – это не более чем две крайние стороны одного качества, которые делают это качество заметным[14], причем в сфере социальных отношений отнести то или иное поведение к крайней стороне конкретного качества возможно далеко не всегда. Умышленное причинение смерти другому человеку (убийство) с точки зрения закона считается преступлением, если только дело не касается участия в военных действиях, необходимой обороны или другого правомерного причинения смерти. С точки зрения диалектики убийство представляет собой диалектическое единство противоположных сторон имеющегося контекстуального противоречия. Согласно диалектике, убийство как преступление и убийство как подвиг доказывают отсутствие возможности дать истинное логическое заключение по поводу природы «убийства вообще». Однако ошибкой будет полагать, что в конкретном убийстве по смыслу ст. 105 УК РФ, то есть в реальности, дело обстоит именно таким образом. Сказать, что Чикатило не убивал, а совершал лишь некие «социальные конструкты» – это уже слишком. Истина отсутствует лишь в нашем языке, иначе не было бы приговоров по убийствам, как и награждения героев войны.

Но что на этот счет отмечает И. Кант: «Общий принцип всех аналитических суждений, есть закон противоречия (понимаемого как противоположности – прим. А.Р.). Все аналитические суждения основываются вполне на законе противоречия и по своей природе суть познания a priori, причем все равно – имеют ли понятия, служащие им материей, эмпирический характер или нет. Ибо, так как предикат утвердительного аналитического суждения уже заранее мыслится в понятии субъекта, то он и не может без противоречия быть относительно его отрицаем; точно так же противоположное этого предиката должно необходимо отрицаться относительно субъекта в отрицательном аналитическом суждении, и притом также на основании закона противоречия»[15]. Здесь отчетливо проявляется отождествление противоположности и противоречия, замешанного на оговоренном псевдомышлении.

Действительно, оставаясь на формально-логических позициях, отграничить противоречие от противоположности не представляется возможным: «А» и «не-А» никогда не сойдутся вместе – ни когда они будут «стремиться» к «примирению» (по Гегелю), ни когда противоречия будут углубляться (по Марксу). Но противоречие, в противовес противоположности, существует. Одно дело, дихотомии типа «добро – зло», «хорошо – плохо», «порядок – хаос» и т.п., которые благодаря языку могут получить название противоположностей, и совершенно другое – проблемы с достижением указанных в ч. 2 ст. 43 УК РФ целей наказания при условии невозможности в данный конкретно-исторический момент отказаться от наказания вообще. Именно противоречия, а не надуманные противоположности, позволяют подвергнуть сомнению установленные закономерности, благодаря чему система может открыться, впустив в себя новый опыт.

В рамках диалектики отождествление противоположности с противоречием чуть ли не с неизбежностью привело к созданию своей, диалектической, логики, призванной замазывать все противоречия ради удержания интеллектуальных объектов в одном контекстуальном поле. К диалектическим законам познания окружающего мира (законам диалектики) традиционно относят единство и борьбу противоположностей, взаимный переход количественных и качественных изменений, отрицание отрицания. При этом используются такие философские категории, как количество и качество, необходимость (закономерность) и случайность, внешнее и внутреннее, содержание и форма, причина и следствие; общее, особенное и единичное и др. То же наказание, как полагают, отрицающее в своем существе преступление, после комбинации этих «тезиса» и «антитезиса» способно привести к некоему «синтезу» – «восстановлению социальной справедливости». Гегель на этот счет рассуждает так: «Посредством преступления нечто изменяется, и предмет существует в этом изменении, но это существование есть противоположность себя самого и тем самым в себе ничтожно. Ничтожность состоит в том, что право снято как право. Именно право как абсолютное не может быть снято, следовательно, проявление преступления ничтожно в себе, и эта ничтожность есть сущность преступного действия»[16]. Но что это, как всего лишь не языковая игра, основанная на объяснении? Чего стоит только термин «снято»? И почему наказание с преступлением дополняют друг друга до целостности? Уже давно известно, что существуют иные, не менее эффективные, меры предотвращения преступлений и наведения правопорядка. Ничего из оговоренного Гегелем в реальности нет, а такой подход намного больше напоминает спиритический сеанс, нежели научное мышление.

Этой ошибки в дальнейшем не могли избежать «диаматы», так много сил потратившие на опровержение идеалистической диалектики феноменолога духа.

Отказ от противоречия и замена его противоположностью – это отказ от познания и грубейший методологический просчет. Чего стоят только рассуждения Ф. Энгельса в «Анти-Дюринге» о «судьбе» ячменного зерна: «Возьмем, например, ячменное зерно. Биллионы таких зерен размалываются, развариваются, идут на приготовление пива, а затем потребляются. Но если такое ячменное зерно найдет нормальные для себя условия, если оно попадет на благоприятную почву, то, под влиянием теплоты и влажности, с ним произойдет своеобразное изменение: оно прорастет; зерно, как таковое, перестает существовать, подвергается отрицанию; на его место появляется выросшее из него растение – отрицание зерна». И далее: «То же самое мы видим в математике. Возьмем любую алгебраическую величину, обозначим ее а. Если мы подвергнем ее отрицанию, то получим –а (минус а). Если же мы подвергнем отрицанию это отрицание, помножив –а на –а, то получим +а2, т.е. первоначальную положительную величину, но на более высокой ступени, а именно во второй степени. Здесь тоже не имеет значения, что к тому же самому а2 мы можем прийти и тем путем, что умножим положительное а на само себя и таким образом также получим a2. Ибо отрицание, уже подвергшееся отрицанию, так крепко пребывает в а2, что последнее при всех обстоятельствах имеет два квадратных корня, а именно +а и –а. И эта невозможность отделаться от отрицания, уже подвергшегося отрицанию, от отрицательного корня, содержащегося в квадрате, получает весьма осязательное значение уже в квадратных уравнениях». Потом вся эта схема с феерической легкостью переносится на сферу социальных отношений: «Неравенство вновь превращается в равенство, но не в старое, стихийно сложившееся равенство бессловесных первобытных людей, а в более высокое равенство общественного договора. Угнетатели подвергаются угнетению. Это – отрицание отрицания». Как видим, методологические подходы самых убежденных идеалистов и материалистов в своей сущности ничем не отличаются друг от друга.

Диалектический материализм (марксистская диалектика). Согласно этому философскому учению сознание считается свойством высокоорганизованной, социальной формы движения материи, отражением в мозгу объективного мира. В этой связи настораживают несколько моментов.

Во-первых, апологеты диамата полагают, что движение и развитие материального мира рассматривается как результат действующих в нём самом внутренних противоречий. Отсюда неизбежно происходит уже набившее оскомину отделение (вплоть до противопоставления) «сознания» и «материи», «психики» и «поведения». У них то психика без поведения, то поведение без психики, хотя, вне всяческого сомнения, поведение следует рассматривать исключительно как процесс функционирования психического. Еще М.С. Сеченов писал: «Ясной границы, между заведомо соматическими, то есть телесными, нервными актами и явлениями, которые всеми признаются уже психическими, не существует ни в одном мыслимом отношении»[17].

С другой стороны, В.И. Ленин утверждал: «Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них»[18]. Однако в своем субъективном опыте человек (а для него может существовать только такой опыт) никогда не сталкивается с непосредственным ощущением[19]. Если осознанное ощущение определять как восприятие, то ощущение попросту невозможно, ибо как только оно возникает, оно тут же становится этим самым восприятием, а если не становится таковым, то остается для человека неведомым. Плюс ко всему, воспринятое сразу же занимает то место, которое ему отведено ранее воспринятым. И что после этого остается метафизике? Ничего! Как уже было сказано в предыдущей публикации, чистого частного познания (эмпирического) в рамках имеющейся научной парадигмы не существует.

Заодно проясним момент насчет «объективности». Всё, с чем человек сталкивается в процессе жизнедеятельности, является его опытом. Он не способен контактировать с внешним напрямую, ибо любое внешнее всегда психически опосредовано. Из данного психического вещества сделаны все вещи[20]. Светочувствительные клетки человека способны различать только три цвета – красный, синий и зеленый, но мозг человека способен различать около 5 миллионов оттенков. Чего стоит только «проблема слепого пятна» на сетчатке каждого из нас, которое мозг с успехом «замазывает». Наши рецепторы ежесекундно получают из внешней среды более десяти миллионов бит информации, осознается же в лучшем случае 60-70 (в среднем – 40).

Сказанное не имеет целью опровергнуть «материализм» и уйти в «идеализм», это вообще не имеет никакого отношения к данной дихотомии, поскольку мир существует для человека лишь настолько, насколько он на него реагирует, а объективное отражение невозможно. Для организма нет мира вообще, есть лишь та среда, на которую он реагирует[21]. Л.С. Выготский окончательно расставил все точки над «i»: «Проблема сознания должна быть поставлена и решена психологией в том смысле, что сознание есть взаимодействие, отражение, взаимовозбуждение различных систем рефлексов. Сознательно то, что передается в качестве раздражителя на другие системы и вызывает в них отклик. Сознание всегда эхо, ответный аппарат. Сознание есть только рефлекс рефлексов. Таким образом, сознания как определенной категории, как особого способа бытия не оказывается. Оно оказывается очень сложной структурой поведения, в частности удвоения поведения»[22].

Во-вторых, в рамках материалистической диалектики движение и развитие материального мира признается. Но этого мало, поскольку от процессуальной природы мира не остается и следа, когда о движении и развитии говорится именно как о «результате». В мире нет результатов и состояний, есть лишь бесконечный процесс развития сущего. Любое «осостоянивание» системы тут же неизбежно приводит к ее закрытию для познающего (закрыто-системный подход) и породит массу неразрешимых противоречий.

Так, психологи проводили любопытный эксперимент. В клетку ставили несколько ящиков, часть из которых встречала запущенных туда крыс небольшим электрическим шоком. Однако крысы отнюдь не усвоили, что не следует совать нос в ящики вообще, они усваивают лишь то, что не следует совать нос в те ящики со встроенным в них электрическим шоком, которые они уже исследовали. С точки зрения крысы для нее нежелательно усвоить общий урок (как сказали бы диалектические материалисты, «отразить» мир). Переживание шока при опускании носа в ящик указывает ей, что она правильно поступила, засунув нос в ящик с целью получить информацию о содержащемся в нем шоке. Таким образом, для крысы «цель» исследования состоит не в том, чтобы открыть, что предмет исследования – хорошая вещь, а в том, чтобы получить информацию о предмете исследования[23]. Говоря другими словами, крыса исследовала ящики для того, чтобы узнать о более эффективном способе удовлетворения пищевой потребности в настоящем и, возможно, в будущем (моделирование), а не для того, чтобы дать оценку познанным вещам. Точно так же поступает преступник, избирая наиболее эффективный способ реализации задуманного. Для крысы удар током не был своеобразной «карой», также и для человека, вставшего на преступный путь, реальная угроза наказанием (например, знание о наличии камеры видеонаблюдения, охранной сигнализации, препятствующих эффективному достижению поставленной цели) эффективна только в плане изменения его частных действий (например, не совершать кражу определенным способом, в определенное время, у определенного лица и т.п.). Однако данного факта еще не понимают не только не все юристы, но и некоторые психологи[24]. Интересную мысль в этой связи высказал А.А. Тер-Акопов: «Ориентировка на отягчающие (квалифицирующие) обстоятельства – тупиковый путь развития уголовного законодательства, поскольку перечень таких обстоятельств беспределен: ими могут быть в каждом случае разные ситуации, используемые преступником для достижения своих целей»[25].

В динамике открытой системы человека наказание играет роль своеобразного пугала, шарахаясь которого можно выбрать другой способ удовлетворения потребности. Этого не так уж и мало, но при двух условиях: 1) угроза наказания воспринимается как реальная, чего чрезвычайно сложно добиться, если отсутствуют физические препятствия к совершению преступления и 2) существует альтернативный способ удовлетворения актуализированной потребности.

Исторический «метод», исторический подход, историзм. Чтобы не пускаться в долгие рассуждения по поводу достоверности исторического метода, остановимся только на проблеме роли личности в истории. Тем более, что вышеизложенные рассуждения о диалектике в полной мере можно распространить на исторический метод, а само понимание роли личности в истории при желании легко можно развить до понимания роли различных факторов в развитии любой системы – от социума в целом до отдельного человека.

Итак, по вопросу о роли личности истории до сих пор встречаются прямо противоположные суждения:

1. Исторический процесс является закономерным, поэтому отдельные личности не могут влиять на ход истории. В развитии человечества действуют определенные объективные закономерности, определяющие историческую миссию отдельных цивилизаций (например, западной и восточной), государств, стран, народов, групп людей и, естественно, индивидов. Сознание, воля и поведение человека не возникают ниоткуда, они есть продукт исторически обусловленный.

Действительно, человек появляется на свет, развивается и действует в определенных условиях социальной среды: экономических, политических, культурных, экологических и др. Поэтому его мышление вроде как целиком задается этими условиями. Помещение индивидуума в другой социально-культурный контекст меняет и его поведение, и это – научно доказанный факт. Как говорится, «с кем поведешься, от того и наберешься».

Согласно такому подходу, если человек прикладывает какие-либо усилия для изменения хода истории, то со временем они все равно нивелируются. То есть, максимальная роль личности в истории – ускорение или замедление исторических закономерностей, которые после «отхода человека от дел» все равно возьмут свое и элиминируют (сгладят) все приложенные усилия.

Такой подход характерен как раз для марксистов – апологетов диалектико-материалистического направления. В своей работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельс пытался доказать, что существуют определенные исторические закономерности существования и развития человеческого общества. Он выделил несколько этапов развития общества, назвав их общественно-экономическими формациями: первобытнообщинный строй – рабовладельческий строй – феодализм – капитализм – коммунизм. Поэтому, по мнению марксистов, от отдельного человека ничего не зависит, и он всегда будет лишь винтиком в механизме истории (общества, государства). Но тогда становится совершенно непонятным, зачем В.И. Ленин организовал социалистическую революцию, ведь человечество было обречено на естественный переход от одной формации к другой?

2. Если определенные закономерности развития общества и существуют, то представляют из себя не «колею», а скорее «правила игры», которые обязательны для всех субъектов-игроков (от цивилизаций до индивидуумов). Для каждого исторического факта существует свое соотношение объективного и субъективного, которое обусловлено как самой личностью, так и окружающим ее контекстом. Приверженцы данного направления идут дальше в своих суждениях и для установления роли личности в истории предлагают ответить на два главных вопроса:

а) является ли конкретный исторический факт объективным или субъективным? Если исторический факт объективен, то роль личности в конкретной истории «нулевая»;

б) если конкретный исторический факт порожден поведением человека (субъективен), то под воздействием чего именно – объективных процессов или субъективных факторов – оказались порожденными действия человека?

Сторонники такого направления уделяют очень большое внимание роли случая в истории. Закономерность, по их мнению, – это то, что вызывается объективными факторами, случайность – это стечение обстоятельств, которые никак друг с другом не связаны.

На уровне абстракций, вроде бы, все понятно. Однако при более внимательном рассмотрении оказывается, что проблема никуда не ушла и вопрос вернулся. Почему? Потому, что невозможно представить себе существование универсального способа, посредством которого, во-первых, факты можно было бы «раскидать» на объективные и субъективные, во-вторых, отделить закономерность от случайности, ибо последние деления субъективны всегда.

А может быть, вообще отступиться от вопроса о роли личности в истории?

В рамках диалектического подхода ни историки, ни иные гуманитарии не считают возможным обойти этот вопрос стороной. Привлекая знания, накопленные в других науках, например, в психологии и педагогике, они рассуждают так. На становление человеческой личности влияют по крайней мере 3 фактора: наследственность (объективна), среда (объективно-субъективна) и воспитание (объективно-субъективно). То есть, становление человеческой личности вполне закономерно и причинно обусловлено. Но люди рождаются и воспитываются в различных условиях. Например, при монархиях наследственность и воспитание короля играли существенную роль, что сказывалось на ситуации в мире. На этот счет можно привести любопытный исторический факт.

В очередной войне за австрийское наследство французские войска одержали победу, и у Франции были все возможности добиться от Австрии уступки большого куска территории нынешней Бельгии. Однако Людовик XV этого не сделал, поскольку считал унизительным для себя торговаться подобно купцу. Поэтому Аахенский мир не дал Франции ровным счетом ничего. Историки предполагают, что если бы на месте Людовика XV был другой король или если бы он получил иное воспитание, то территория Франции с тех пор могла бы быть иной, а это изменило бы ход развития истории, по крайней мере, истории Европы.

За другими примерами нет необходимости ходить далеко. Давайте представим себе, как бы изменился ход истории, если бы в гитлеровской Германии была изобретена атомная бомба? А если бы у Советского Союза не было маршала Г.К. Жукова?

Уверен, что данные вопросы ставить бессмысленно, поскольку просчитать цепочку развития тех событий, которых не было, невозможно.

Можно также услышать мнение о том, что роль личности в истории зависит от самой личности, то есть на ход истории может оказать влияние только тот человек, который занимает активную жизненную позицию, который своим трудом, возможно, даже борьбой вносит вклад в развитие определенной сферы, тем самым влияя на ход истории. Однако это не так, поскольку бездействие тоже может быть активным и сознательным (игнорирование выборов в органы власти, забастовка, неоказание помощи другому человеку, халатность и т.д.).

Полагаю, что спор о роли личности в истории уходит своими корнями в основной вопрос философии: что первично – сознание или материя? То бишь, вопрос о курице и яйце.

Действительно, волей-неволей человек, который задумывается о роли личности в истории, пытается сделать историческое предсказание. Опять же, как насчет достоверности? Как мы знаем, история не знает сослагательного наклонения – «что было бы, если бы....». Раз этого не случилось, значит никакие «бы» не имеют значения. «История учит нас тому, что ничему не учит», – это не красивая метафора, а реальность. Сегодня все больше представителей социальных наук склоняются к тому, что никаких социальных законов не существует. Имеются лишь некоторые установленные закономерности, истинность которых лишь вероятностна, поскольку зависит от контекста. А так как контекст всегда уникален, то все социальные науки в лучшем случае – достоверные описания, на которых основаны обобщения. Вот и К. Маркс ошибся с местом социалистической революции, предсказывая ее более скорое свершение в Германии и невозможность оной в России.

Безусловно, есть люди, олицетворяющие определенные эпохи. Им приписывается определенная роль в истории. Но роль личности в истории – это не вопрос науки, и никогда им не будет по определению. Когда наука постфактум начинает заниматься предсказанием, о достоверности можно забыть. С этим вопросом «прекрасно справляются» лишь лирики, мистики и чародеи. Но с предсказаниями все просто: среди всех их предсказаний мы отбираем именно те, которые считаем «сбывшимися».

Как отмечает Ю.Н. Арзамаскин, «тенденции носят научный характер лишь тогда, когда, во-первых, они очевидны, во-вторых, из них вытекают выводы, в-третьих, на их основе можно выработать «что делать», то есть обосновать практические рекомендации»[26]. История – это не наука, а «политика, опрокинутая в прошлое»[27]. Если сказать не так радикально, то она куда ближе к риторике, чем к науке.

 ***

Наша задача теперь сводится к тому, чтобы ответить на вопрос о том, что именно в этих методах работает (если работает), а по возможности еще сказать почему. Поэтому следующая публикация будет посвящена уже непосредственно поиску новой методологии.

Продолжение следует...




[1]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 113.


[2]См.: Бейтсон Г. Природа и разум. Необходимое единство. – Новосибирск: Институт семейной терапии, 2005. – С. 69-70.


[3]Korzybski A. Manhood of Humanity. (Foreword by Edward Kasner, notes by M. Kendig) –Institute of General Semantics, 1950. Hardcover.


[4]Хомский Н. Язык и мышление. – М., 1972.


[5] Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 231.


[6]Там же. – С. 280.


[7]Эйнштейн А. Собрание сочинений в 4? х т. – М.: Наука, 1966. – T. 2. – С. 83.


[8] См.: Ashford, Oliver M., Charnock, H., Drazin, P. G., Hunt, J. C. R. Fractals // The Collected Papers of Lewis Fry Richardson / под ред. Ashford, Oliver M.. – Cambridge University Press, 1993. – P. 45-46.


[9] См.: Ellenberg, J. How Not to be Wrong: The Hidden Maths of Everyday Life. – Penguin Books Limited, 2014.


Читать дальше...

IN SALUTEM

Раздел: Новости
27.06.2016 15:56

24 июня 2016 г. юбилейный день рождения Е.Л. Бонк, кюн.

Урождённая Явич, Елена Львовна является автором книги «Социологические исследования общественного мнения о советском праве».

http://disser.law.edu.ru/disser.asp?disserID=1543464

Поздравим!

Информация №3 (о международной конференции)


Информация №3 (о международной конференции)

 

20-21 июня в Перми состоялась международная конференция «Исключительность исключенных. Маргинальность в ситуациях исторических вызовов на имперском, советском и постсоветском пространстве».  Насколько мне известно, это первая научная конференция в России, полностью посвященная наисовременнейшей проблеме включения / исключения (inclusion / exclusion), включенных / исключенных (included/ excluded).   

Напомню, в 1960-х – 1970-х годах французские социологи (Р. Ленуар, С. Погам и др.) обратили внимание на процессы включения / исключения, когда одни жители страны активно включены в экономическую, политическую, социальную, культурную жизнь, а другие исключены из этих сфер жизнедеятельности. Крупнейший социолог современности Никлас Луман заметил в конце прошлого столетия: «Наихудший из возможных сценариев в том, что общество следующего столетия примет метакод включения / исключения. А это значило бы, что некоторые люди будут личностями, а другие – только индивидами, что некоторые будут включены в функциональные системы, а другие исключены из них, оставаясь существами, которые пытаются дожить до завтра;… что тесная связь исключения и свободная связь включения различат рок и удачу, что завершатся две формы интеграции: негативная интеграция исключения и позитивная интеграция включения». Пророчество Н. Лумана полностью сбылось, и в современном мире постмодерна, по словам С. Жижека «Противостояние исключенных и включенных является ключевым», сменив разделение общества на классы.

Криминологи осознали важность выявленной социологами закономерности и появились соответствующие труды: Finer C., Nellis M. (Eds.) Crime and Social Exclusion, 1998; Young J. The Exclusive Society: Social Exclusion, Crime and Difference in Late Modernity, 1999, и др. Многочисленные теоретические и эмпирические исследования показали принципиальную значимость разделения всех людей на включенных и исключенных для понимания современных криминогенных факторов и методов социального контроля над преступностью. Частично это нашло отражение в работах автора этих строк (Гилинский Я. «Исключенность» как глобальная проблема и социальная база преступности, наркотизма, терроризма и иных девиаций // Труды Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации. СПб, 2004. С. 69-77; и др.).

Возвращаясь к конференции, следует отметить ее междисциплинарный характер. Докладчиками были историки, политологи, философы, социологи, филологи и примкнувший к ним криминолог… Обсуждались проблемы различных категорий «исключенных» — бездомных, наркоманов, гомосексуалов, заключенных, психических больных, провинциальных маргиналов и даже художников-аутсайдеров. Выставку последних — «Монологи» мы посмотрели после окончания конференции.

Организаторы конференции предоставили мне максимальные возможности участвовать в ней: быть комментатором одной из секций («Маргинализация через репрезентацию») и выступить с лекцией в рамках конференции («Девиантология об «исключенности» и маргинальности»).

Настоящей Информацией, равно как Информацией о конференции в Хельсинки мне хотелось бы привлечь внимание российских коллег к криминологическим, уголовно-правовым, уголовно-исполнительным аспектам актуальнейшей проблемы исключенности, которая широко обсуждается за рубежом экономистами, социологами, криминологами, политиками и политологами.

 

ГЛАВНАЯ ЦЕЛЬ УГОЛОВНОГО ПРАВА

ГЛАВНАЯ ЦЕЛЬ УГОЛОВНОГО ПРАВА  

The main purpose of criminal law

Ставило Сергей Петрович,

кандидат юридических наук, доцент,

доцент кафедры гражданского права, управления и процесса филиала

Российского государственного социального университета (РГСУ) в г. Анапе.

 

Любое общественное существование и устойчивое развитие невозможно без социального регулятора, которым и признается система права. С правом имеет дело в своей жизни каждый человек и на этом основании составляет о нем свое собственное представление.

По словам известного древнеримского юриста Ульпиана, «изучающему право надо прежде всего узнать, откуда происходит слово «право» (ius) (предвидение, благоразумность, мудрость); оно получило свое название от правосудия (iustitia)… право есть наука (ars) о добром и справедливом»[1]. Современное право является продуктом человеческой цивилизации, оно формируется в обществе, вырастает из многочисленных и многообразных общественных отношений. 

Право является универсальным средством управления обществом для достижения главной своей цели, которую, со времен великих мыслителей эпохи Возрождения, таких как Ш. Монтескье или Ч. Беккариа, следует рассматривать не иначе, как максимум достижения счастья для большинства граждан.

Праву как особому социальному феномену присущи специфические черты или признаки: нормативность, в основе которой лежит типичность, повторяемость социальных и мыслительных процессов, всеобщность существующих явлений, упорядоченность в мышлении и общественной жизни; выражение идей справедливости и свободы, которые являются извечными идеалами, к которым всегда стремилось человечество; предметом отражения права является власть, государство, общественный порядок. Именно эти общественные институты наполняют идею справедливости и свободы реальным содержанием, однако в связи с этим право политизируется, так как разные общественные слои стремятся к тому, чтобы лучше других реализовать в жизнь идеи справедливости и свободы; право регулирует поведение человека, воздействует на его мысли и чувства; специфической формой выражения права является законодательство.

К принципам права, как основополагающим идеям, началам, выражающим его сущность, относятся: демократизм в формировании и реализации права, законность, равноправие, равенство перед законом, гуманизм, взаимная ответственность государства и личности.

Определяя социальные перспективы права через призму его признаков и принципов мы утверждаем, что право является не только наиболее эффективным регулятором общественных отношений, но и специфическим консервантом основополагающих идей справедливости и свободы в общественных отношениях. То есть в праве всегда отражаются нравственные социальные начала и поэтому законы, как формы выражения права должны соответствовать постулатам права.

В моей альма-матер — Нижегородской академии МВД России при входе в фойе слева на мраморной стене высечены слова: «Тот поступает мудро, кто послушен велениям закона», взятые из римских текстов. Однако данное положение всегда оправдано, когда законы приняты на основе права, то есть когда право и законы — «есть суть условия на которых люди существовавшие обособленно и независимо друг от друга, объединились в общество». Если же исходить не из договорной структуры общества и государства, а рассматривать законы как инструмент насилия над обществом, то антагонизм права и законодательства способен привести к социальным противоречиям и социальным конфликтам, в которых в конце концов победит право, как имеющее нравственные опоры в генетическом мировосприятии и  правосознании.

Однако длительное воздействие не правовых законов на общественные отношения способно изменить и само право, поэтому необходимо постоянно соотносить практику законотворчества с признанными международными и конституционными принципами, проводить обязательную научную экспертизу законопроектов и ориентироваться на нравственные начала, иначе произойдет деградация общественных отношений и самого права.

Это вызывает обеспокоенность научной общественности[2], в том числе и сторонников широкого понимания права: «Смотрим влево, смотрим вправо. Нет нигде господства права. Властной силой наделен всюду царствует закон. Просто безобразие не Европа —Азия!» (проф. Т.Н. Радько). 

Иммануил Кант утверждал: «Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству»[3].

В работе А.Н. Чашина отмечается, что  известный абсолютистский лозунг «Государство – это я», как ни странно, вполне современен и приемлем. Только произносить его должен не король всех французов, а каждый гражданин в каждой стране. Ибо государство складывается ни из чего иного, как из людей, населяющих его, из своих граждан. Здесь появляется проблема самоидентификации человека. В обыденном сознании чаще всего онтологическое осмысление себя самого и своего государства расщеплены. Человеку привычно думать, что он живет в каком-то государстве, как если бы он вселился в меблированные комнаты, сдающиеся внаем. Но это вовсе не так. Человек не живет в государстве, государство живет в человеке и только через человека. Поэтому требование у государства – это требование у себя, финансирование государства – это финансирование себя, критика государства – это критика себя[4].

Мои учителя В.К. Бабаев, В.М. Баранов, В.С. Устинов, П.Н. Панченко, В.Т. Томин и др. уделяли вопросам поиска главного смысла права и его отдельных отраслей огромное внимание. Так В.М. Баранов в своей докторской диссертации «Истинность норм советского права: проблемы теории и практики»[5] утверждал, что гносеологический анализ юридических норм должен все органичнее использоваться в процессе выработки крупномасштабных государственных решений. Это направление может и должно выкристаллизоваться в автономный элемент общей теории права, содержанием которого явятся осмысление и научное выражение оснований, границ и возможностей применения теории истины в контексте правоведения и правового регулирования.

Доктор юридических наук, профессор П.Н. Панченко в своей работе «Уголовное право как право правды, право дела и право порядка» творчески вывел главный смысл уголовного права как отрасли права, который заключается в преобразовании общества[6].

Выдвинутое положение о том, что главной целью уголовного права является преобразование общества является вполне обоснованным. Именно наука уголовного права в тесной взаимосвязи с другими правовыми и иными науками должна стать «локомотивом» любых изменений и дополнений уголовного закона. Уголовный закон должен быть более научным, общественно-глобальным, менее динамичным в изменениях и дополнениях, ориентированным на очень длительное неизменное использование в 50-100 и более лет. Его положения должен знать и соблюдать каждый гражданин страны и обеспечивать их соблюдение другими лицами, его главные понятия и категории должны озвучиваться молодому поколению с раннего детского возраста. На любом возрастном уровне должно воспитываться отвращение к преступлениям любого рода. Соответственно предъявляются и высокие требования к качеству уголовного закона, его обоснованности, справедливости. Добиться всеобщего благоговейного исполнения может только мудрый и справедливый уголовный закон, являющийся объединителем народа в вопросах уголовно-правовой защиты наиболее важных общественных отношений.

Параллельно в обществе должна формироваться система общего предупреждения и профилактики преступности, которая ограничивала бы появление, распространение  и развитие криминогенных факторов во всех сферах общественной жизни и на всех уровнях власти и управления.

Одним из самых весомых элементов общего предупреждения преступности является обеспечение нормальных условий труда и жизни россиян, высокого уровня материального благосостояния, справедливой социальной и материальной оценки трудовой деятельности, обеспечения реального социального представительства в органах власти и управления, эффективной деятельности профсоюзов, социальной защиты и социальной адаптации молодежи, пенсионеров, инвалидов, лиц, потерявших работу, многодетных, малоимущих и др.    

Еще Чезаре Беккариа отмечал, что «единственное средство спасения народных масс заключается в солидном перевоспитании и укреплении нравственных начал, расшатанных обстоятельствами и нуждой».

Поэтому органы власти и управления с помощью правовых, экономических, организационных и иных механизмов должны сосредоточить свое внимание более на улучшении условий жизни россиян, помощи им в самых различных социальных вопросах: образования, здравоохранения, трудоустройства и др. Они должны не ограничивать не только действие конституционных положений, а наоборот адаптировать и приобщать общество к самому широкому пользованию своими конституционными правами и обязанностями. Конституция Российской Федерации –это самое главное правовое завоевание и достижение постсоветского периода и современности. Органы власти и управления должны более заботиться о благе народа, служить ему, всячески подчеркивая свою вторичную, второстепенную роль по отношению к воле народа, срочность полномочий должностных лиц в вопросе реализации истинного народовластия. Именно всеобщая забота и ответственность смогут обеспечить преобразование общества, реализацию им социального успеха и достижения комфортной жизни. В этом направлении можно использовать новый термин – «перенастройка».

Основатель и первый ректор Российского государственного социального университета В.И. Жуков в своей работе «Россия в глобально мире»отмечает: «… Лидерство в мировом сообществе можно завоевать в борьбе за улучшение благосостояния людей независимо от цвета кожи и места под солнцем… через лицемерие, обман, подлог и силу, признаваемым лидером не станешь. Это путь не на вершину уважения и авторитета, а дорога к национальной и международной катастрофам… Конденсируемая высокомерной политикой ненависть неизбежно трансформируется в революционный гнев».[7] Указанная работа увидела свет в 2006 году, однако яркое подтверждение высказанных положений характеризуется современной привлекательностью развитых стран Европейского Союза для многих народов мира.

Что касается науки уголовного права, то она должна дать исчерпывающие, полные и обоснованные ответы на вопросы связанные с необходимостью криминализации общественно-опасных деяний или декриминализации деяний, утративших свою общественную опасность. Она по сути должна ответить на следующие вопросы:

1. Почему за такое-то преступление предусмотрено такое-то наказание?

2. Чем обоснован минимальный или максимальный предел одного вида наказания и их амплитуда за конкретное преступление?

3. Как предусмотренное за конкретное преступление наказание достигает целей наказания (восстановление социальной справедливости, исправление осужденного, предупреждение преступлений)?

4. Как влияет применение конкретной уголовно-правовой нормы на достижение главной цели уголовного права, связанной с преобразованием общества в целях искоренения преступлений как социально-правовых явлений?

В классических трудах Фридриха Энгельса преступление и преступность характеризуются как проявление социальной войны, когда каждый борется сам за себя против всех остальных, а значит необходимо понимать, что главная цель уголовного права, связанная с преобразованием общества находится в неотъемлемой взаимосвязи не только с обоснованными преобразованиями в уголовно-правовой сфере, но и со всеми социально-правовыми процессами.

В связи с этим основным социальным принципом права должно стать всеобъемлющее взаимное доверие личности, общества и государства. Это доверие является мощнейшим инструментом социальной регуляции, оно способно поднять человека на неведомуюдаже для него самого нравственно-личностную и  профессиональную высоту, оно должно объединять общество, генерировать идеи саморазвития и процветания, самоорганизации деятельности, свободы и справедливости. Доверие является самой важной социальной ценностью, реализованной в праве и в общественных отношениях.

Еще Конфуций отмечал: «Как можно иметь дело с человеком, которому нельзя доверять? Если в повозке нет оси, как можно в ней ездить?»

На другом краю – всеобщее недоверие, порождающее энергию агрессии, разрушений и несправедливости. Если же все сферы общественной жизни будут монополизированы, подконтрольны, управляемы и предельно жестко регламентированы, возникает процесс галопирующей бюрократизации, ограничения инициатив и свобод, что не мотивирует население вообще к какой–либо позитивной деятельности и уж тем более к уважению закона.  Происходит замедление всех общественных процессов развития. Развитие из–под палки, развитие под угрозой неблагоприятных последствий – это не развитие, а деградация всех общественных процессов и институтов.

На основании вышеизложенного в целях будущего преобразования общества выступаем с инициативой введения в систему школьного образования учебной дисциплины «Правоведение» или «Правознание», которая изучалась бы в 10 и в 11 классах в объеме не менее 160 часов, то есть 80 часов в год и предусматривала следующую структуру: в первой части (10 класс) изучались бы основы международного права, исторические аспекты его возникновения и развития, основные конвенции ООН и мировые правовые системы, а вторая часть (11 класс) была бы посвящена изучению основ российского национального права и законодательства в его соотношении с международным правом.

Стремление к реализации данных предложений позволило бы со временем сформировать правовое общество, защищенное правовым сознанием от различных злоупотреблений со стороны недобросовестных представителей власти и управления, работодателей и иных лиц и достичь главной цели уголовного права – преобразования общества на началах отвращения от преступлений и их несовершения. В таком обществе сложно было бы осуществлять законотворческую политику и правоприменительную деятельность, противоречащую правовым основам, правовым принципам, желаниям и интересам людей, их мировосприятию.

 




[1]Перетерский И.С. Дигесты Юстиниана. Очерки по истории составления и общая характеристика. М.: Госюриздат, 1956. С. 62.


[2] Лазаренкова О.Г. «Самопомощь» – как способ самозащиты гражданских прав. // Образование и наука: проблемы и перспективы развития. Материалы международного электронного симпозиума. Ред. совет: О.А. Омаров, М.И. Абакаров, С.А. Чернова, А.Г. Газиев. Махачкала: АНОО Махачкалинский центр повышения квалификации, 2014. С. 313-321.


[3] Кант И. Соч. Т. 4. Ч. 1. С. 270.


[4] Чашин А.Н. Онтология права // Советник юриста. 2015. № 3. С. 67. 


[5] Баранов В.М. Истинность норм советского права: проблемы теории и практики // Автореф. дисс… д.ю.н. М., 1990. 31 с.


[6] Панченко П.Н. Уголовное право как право правды, право дела и право порядка (главный смысл уголовного права как отрасли права) //Интеллектуальная собственность и экономическое развитие регионов: проблемы права и правовой политики в первом десятилетии XXI-го века. Материалы региональной научно-практической конференции 10 апреля 2008 г. Нижний Новгород: Стимул-СТ, 2008. С. 133-145. 


[7]Жуков В.И. Россия в глобальном мире. В 3 т. Т.1. Философия и социология преобразований. — М.: Логос, 2006. — С. 13.


Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (продолжение)

Начало изложения (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (продолжение)

 

Наука

 

Развитие научных представлений весьма сложно периодизировать. В этом отношении эволюция науки также непоследовательна и противоречива, как и эволюция других мировоззренческих систем (религии и философии). С точки зрения сегодняшних представлений о преступном передовые идеи возникают в различных странах в самые разные времена. Не случайно добротность исторического очерка развития тех или иных институтов в значительной мере определяется шириной временного охвата: «Уже в трудах Платона встречается утверждение о том, что…», «Даже в эпоху Средневековья существовало понимание…» и т.п, – так выше вероятность отыскания предпосылок развития взятого для анализа учения. Но до сих пор неясно, на чем должна основываться периодизация любой науки – на интуитивных прозрениях гениев своего времени либо на периодах развития общества, когда оно становилось готовым применить принципиально новые подходы, о чем нередко свидетельствовали одинаковые «случайные» открытия, делаемые почти одновременно и независимо от друг от друга. К слову сказать, ссылки на трактат Ч. Беккария «О преступлениях и наказаниях», в отличие от мириадов томов более новой литературы, до сих пор считаются признаком хорошего тона, а само произведение остается настольной книгой многих представителей наук криминального цикла. Сколько еще должно вырасти поколений юристов, чтобы несложные идеи этого просветителя совершили скачок из сферы теоретической в социальную практику?

Как видим, время здесь – плохой проводник. История сохранила не так много, как иногда кажется. Из глубины веков до нас дошли сведения далеко не обо всех мыслителях, сохранилась лишь весьма незначительная часть артефактов, поэтому наука, также как история отдельной страны, имеет непредсказуемое прошлое. Тот же Платон оказался всего лишь одним из первых философов, труды которого достались нам не в кратких отрывках из сочинений его современников и последователей, а почти полностью.

К тому же попытки ответить на вопрос о роли личности в истории в принципе не могут увенчаться успехом, ибо каждый раз в таком случае мы постфактум будем делать прогнозы, а история, как известно, не терпит сослагательного наклонения.

С другой стороны, если что-то неизвестно, то это не означает, что неизвестно ничего. В конце концов, можем ведь мы выделить эпоху Античности, Средних веков, Возрождения, просветительно-гуманистическое направление, модерн и постмодерн? Поэтому говорить об обобщенных этапах (эпохах) развития науки нам вполне по силам.

То, что будет сказано дальше, постоянно перекликается с изложенным ранее очерком развития взглядов на преступное в других мировоззренческих системах. В этом нет ничего удивительного, если постоянно иметь в виду, что наука со своим инструментарием не может выпасть из контекста социальной практики, ведь она всегда остается дитем конкретной эпохи. Данное обстоятельство также помогает нам под особым углом зрения относиться к текстам дошедших до наших дней источников, ибо нередко первоначально заложенный смысл ретушируется или попросту утрачивается, а великие откровения с высоты нашего времени кажутся пустыми банальностями. Впрочем, именно последнее обстоятельство помогает предпринять рекурсивный подход к анализу имеющихся парадигм.

Итак, как было сказано, становление научного мышления обусловлено эволюцией человеческого познания. В доантичную эпоху человек еще не выделял себя из мира вещей, он находился в состоянии совершеннейшей целостности и единства бытия. В таких условиях концепты представления, значения и смысла многих вещей, за редкими исключениями (например, «колесо»), сформированы быть не могут. Это означало также невозможность развития каких-либо идей, ведь идеи – это всегда выделение чего-либо из целостного бытия, противопоставление, как нынче принято говорить, субъекта познания его объекту. Любопытно, но у некоторых народов, до недавнего времени пребывавших или до сих пор пребывающих в первобытном состоянии, концепция «Я» оказалась не сформированной[1]. Таково раннее детство человеческой цивилизации (опять онтогенез–филогенез).

Но постепенно в сознании людей начали происходить изменения. Так, например, необходимость в установлении точных границ земельных участков потребовала серьезного математического знания: вслед за геометрией появляется алгебра, и вот квадрат и куб числа становятся востребованными во многих сферах общественного бытия. Конечно, первые успехи на этом поприще еще во многом были замешаны на мифологическом мировосприятии. Для пифагорейцев простые числа не были лишь материалом для четырех арифметических действий, они имели глубокий сакральный смысл. «Три кита», «четыре стихии», «четыре стороны света»…[2].

Все это оставляло преднаучному знанию открыто-системность, позволяющую вбирать в себя новый опыт и, как следствие, сделать первые открытия в математике, астрономии, физике. Именно тогда математика, точнее, универсальность ее языка, заложила потрясающие успехи в области естественных наук. Это сейчас «Начала Евклида» кажутся скучным изложением элементарных сведений о числах, прямых линиях, лучах, плоскостях, геометрических фигурах и т.п. Это теперь уже детей учат видеть шар в яблоке, капле воды, морском камне, человеческой голове и считать их, а в группах звезд распознавать созвездия. Тогда же разглядеть все это в мире, где не было ни катетов, ни гипотенуз, ни шаров, даже прямых, а было только неразделенное бытие, – означало переход к совершенно иному типу мышления. Однако смерть мифа была предрешена[3].

Неверным было бы думать, что миф умер естественной смертью. Психическая сфера постепенно подготавливалась к этому. По мере распространения описанной ситуации в среде мыслителей их гносеологический аппарат становится все более закрытым. Развитие письменности (линейного мышления) и грамотности подтолкнуло человека к обретению навыка общения с самим собой – рефлексии. В «Диалогах» Платона уже четко просматривается, что дискуссия происходит в голове автора[4]. Там он сам ставит вопросы и сам на них отвечает. Чтобы создать подобное произведение, необходимо было еще стать самому себе «внешним рецензентом». Внутренняя работа и «мысленные эксперименты» постепенно приходят на смену открытости и спонтанности, а мир стал делиться на внутренний и внешний. Постепенно человек стал учиться жить и думать по отдельности для себя и для других. Так подспудно он стал подходить к различению объектного бытия и идеального мира, все большее значение в методологии познания придавая последнему.

В чем состояла принципиальная новизна такого рода мышления? В рамках новой парадигмы во главу одного угла была поставлена противоположность, а по другую сторону образовалась концепция «Я». Говоря другими словами, возникла система ««я» – противоположность». Человек вычленил себя из мира вещей, появилось противопоставление «субъекта» «объекту». Стало принято считать, что мыслитель, если он претендует на приближение к истине, может и должен стремиться к тому, чтобы смотреть на объект своего исследования незамутненным взглядом, «объективно». Благодаря этому люди получили мощный инструмент критериального, то есть оценочного, описания мира, используя который они стали вскрывать невидимые глазу закономерности.

Плодами нового мышления в первую очередь стали прорывы в области естествознания, ведь именно оно оказалось призвано обеспечить удовлетворение витальных людских потребностей. Великие географические открытия, развитие мореходной навигации, механика и т.д. систематически возвышали самомнение человека, приравнивая его к Богу и постепенно водружая на трон природного царства. Учения Н. Коперника, Г. Галилея, И. Ньютона не могли не породить веру в наличие скрытых закономерностей в сфере не только естественных, но и общественных наук. В наиболее явственном виде впоследствии закрыто-системный, почти механистический, подход стал представлен в научно-философских системах Т. Мора, Ш. Монтескье, Г. Гроция, Ж.-Ж. Руссо, И. Бентама, Ч. Ломброзо и мн.др.

Кульминацией народившейся парадигмы закрыто-системного мышления оказалось XVIII столетие. Р. Декарт создал самую настоящую «систему координат» для современной науки. В его философии картезианский дуализм (противопоставление «я» и всего остального) возводится в Абсолют. Как замечает наш современник, В. Хесле, «в «Я» Декарт нашел тот абсолютный фундамент, который был нужен ему для обоснования метафизики как науки. Особое значение «Я» состоит в том, что только в «Я» нельзя усомниться, потому что оно – сомневающаяся инстанция: ото всего можно абстрагироваться, только не от того, что является условием возможности абстрагирования»[5].

Благодаря Р. Декарту системный подход был абсолютизирован настолько, что в его справедливости не могли усомниться представители даже общественных наук. В обществознании все модели стало принято выстраивать на противоположностях, дуальностях, а закрытые системы знания стали плодиться одна за другой. Вот что по этому поводу писал сам автор метода радикального сомнения: «Я замечаю в себе некую способность суждения, которую наверняка получил от Бога. А поскольку обманывать меня он не желает, способность суждения дана мне таковой, что если я буду правильно пользоваться ею, то никогда не смогу ошибаться»[6]. Чем не предтеча классической школы права с ее свободой воли?

Даже релятивистская физика сделала все возможное, чтобы приспособиться к его системе отсчета: физический мир был поделен на две системы – наблюдаемую и наблюдающую, где только наблюдаемой «было позволено» быть описанной в терминах вероятностей, тогда как сам наблюдатель оставался точкой отсчета в системе абсолютных координат пространства и времени[7].

Практика, во все времена признаваемая критерием истины, также оказалась не настолько сильна, чтобы поставить под сомнение указанное допущение. Мало кто хочет считать себя от природы плохим (инстинкт самосохранения), ведь иначе вся эта гносеологическая конструкция рушится. Не менее естественно проецировать собственную «хорошесть» на других.

Впрочем, были и те, у которых складывалось иное мнение о сущности человека. Пожалуй, наибольшей остроты спор об истинной природе человека (греховной или божественной) достиг в свое время между Ж.-Ж. Руссо и Т. Гоббсом в их заочной полемике. Ж.-Ж. Руссо полагал, что человек по сути является дружелюбным, альтруистичным и добрым[8], а Гоббс настаивал на том, что все люди от природы агрессивны, порочны и эгоистичны, видел естественным состоянием человечества «войну всех против всех», категорически отвергал наличие особой мыслящей субстанции, полагая, что последняя имеет исключительно материальную природу[9]. Кто из них оказался прав, а кто нет, рассудило, как всегда, время.

Закрытая система представлений о человеке Руссо не осталась без внимания прогрессивной общественности. Жан Поль Марат развивал учение Руссо и говорил, что для возвращения к мирной и счастливой жизни человечества достаточно будет отрубить всего лишь сто голов. Впечатленный идеями Руссо, М. Робеспьер стал одним из вождей Французской революции, призывая за свержение правящей элиты путем массовых и жестоких репрессий. Ж.-П. Марат говорил всего о ста головах, но во время Французской революции на гильотину попало около 40 тыс. человек, среди которых был и сам Робеспьер. Якобинцы (соратники Робеспьера) отлавливали на улицах беременных аристократок, вскрывали им животы, вынимали из утробы плоды, а затем нанизывали их на штыки своих винтовок и дефилировали по Парижу, шумно распевая революционные песни. Дворянских мальчиков связывали между собой локтями, а затем ставили в нескольких метрах от пушки и стреляли ядрами в эту толпу прямой наводкой. А однажды агрессивно настроенная толпа набросилась на одного царедворца, разорвала его на куски и… съела[10]. Таким образом, несмотря на вопиющие примеры из реальной жизни, заложенная Р. Декартом парадигма не спешила ретироваться ни из естественных наук, ни из обществознания.

Человеколюбивая, но закрытая, построенная на крайних допущениях и неизменности человеческого начала, теория Руссо привела к нечеловеческой жестокости. Учение же Гоббса совсем нечеловеколюбиво, цинично и нелицеприятно, однако, имея процессуальную по своей сути природу (общество постоянно должно поддерживать индивида в том, чтобы он оставался в рамках приемлемого поведения), оно позволяло войти в себя новому опыту. Именно из учения Гоббса, изложенного им в «Левиафане», всемирно известный моралист Адам Смит впоследствии вывел теорию так называемой «невидимой руки», которая должна организовать эгоистов на достижение всеобщего блага, согласно ей же собственная выгода достижима лишь через удовлетворение чьей-то потребности[11]. Открытые системы периодически показывают свою удивительную жизнеспособность, но их появление в тот период было скорее исключением, чем правилом.

XIX век с еще большим размахом порождает идеи переустройства общества, ведь естественнонаучный инструментарий совершенствовался день ото дня, а устоять перед соблазном использовать соответствующую методологию, так сказать, по аналогии, гуманитариям было не под силу. Собственно, именно в этот период зарождается криминология, корневая система которой питалась и до сих пор питается парадигмами других наук.

В то время достижения естественных наук «на ура» подхватываются теми, кто занимался проблемами преступного поведения. С чисто биологической точки зрения к фигуре преступника подходит френолог Галль[12], впоследствии идею наличия врожденного преступника разработал итальянский тюремный врач Ч. Ломброзо[13]. В одной из своих работ он так описывает свое прозрение: «Внезапно, однажды утром мрачного декабрьского дня, я обнаружил на черепе каторжника целую серию ненормальностей…, аналогичную тем, которые имеются у низших позвоночных. При виде этих странных ненормальностей – как будто бы ясный свет озарил темную равнину до самого горизонта – я осознал, что проблема сущности и происхождения преступников была разрешена для меня»[14]. Нетрудно заметить в этом учении влияние теории эволюции Ч. Дарвина. И хотя уже совсем скоро Ломброзо признает, что прирожденный преступник – только один из типов, да к тому же оппоненты[15] и ученики[16] самого итальянского профессора быстро низвергли криминальную антропологию, свое дело она сделала. Убедив некоторую часть общественности в наличии врожденных преступных качеств как проявления «недоразвитости» отдельных людей и целых народов, антропологи внесли свой вклад в развитие обществознания, причем последствия его оказались куда более трагичными, чем это могли предположить основатели.

Несколько позже успехи генетики открыли перспективы для выдвижения гипотез о врожденной склонности к преступному поведению (эндокринная обусловленность преступного поведения[17], хромосомные теории[18] и т.п.), продолжая поддерживать теоретический фундамент клинической криминологии. Правда, как оказалось, многие из них не выдерживали критики с точки зрения применяемых методик. Близкими по духу оказались психолого-психиатрические концепции, усматривающие причины преступного поведения в умственной отсталости преступников (Годдард[19] и др.).

Что касается социологического направления криминологии, то его методология принципиально не отличалась от антропологического. Не случайно очень часто их объединяют в единую антрополого-социлогическую доктрину. Разница между ними лишь в смещении точки обзора: если первые ее помещают в физические и близкие им параметры человека, то вторые в наличие неких социально значимых черт, совокупность которых принято именовать личностью.

XX век также не привел к открытию собственно социальных законов. Все это столетие успехи физиков продолжают ворожить умы гуманитариев. Так, второе начало термодинамики с его «энтропия замкнутой системы стремится к максимуму», выросшее впоследствии в теорию хаоса, служит матрицей для описания множества социальных процессов. При этом почему-то забывается о применимости указанных тезисов именно к замкнутым системам, человек же, вне всяческого сомнения, к таковым не относится.

Не оправдались надежды, возлагаемые на этологию. Признать наличие у человека тех или иных животных инстинктов – еще не значит оправдать любые его формы. Ведь эти генетические программы отбиралась эволюцией только для дикого стада приматов, а не для цивилизованных людей. То же самое можно сказать применительно к так называемым генетическим теориям, объясняющим преступное поведение.

Успехи в области междисциплинарных исследований и интегративный подход, на первый взгляд, способны были дать нечто новое. Но та же кибернетика, возникшая на стыке математики, физики и биологии, и экстраполировав себя на все, что можно, – от создания ЧИПов до некоторых психологических школ (НЛП), для гуманитарного знания выродилась в замкнутую самодостаточную систему, особую социальную технологию манипулирования человеческим сознанием и практику ее применения, призванную обслуживать бизнес, политические амбиции и гипертрофированное Эго некоторых не совсем здоровых людей, что ни на йоту не улучшило само качество человеческой жизни.

Но в ХХ веке рационализм получает серию нокаутирующих ударов и становится очевидно банкротство прежней методологии. В области точных наук ученые стали рассуждать о категориях, которые совершенно невозможно понять, исходя из обыденных представлений о реальности («искривление пространства-времени», «квантовая нелокальность» и т.д.), а гуманитарии стали говорить о проявлениях человеческой природы, которые никак не укладывались в представления о нашей разумности (бессознательное З. Фрейда). Постепенно стало приходить понимание того, что не все существующее можно непосредственно воспринять через наши органы чувств и рассмотреть сквозь призму разумности. Как и следовало ожидать, лучшие умы снова обратили свой взор в сторону философии. Стресс оказался настолько сильным, что до сих пор ученые предпочитают ограничиваться обтекаемыми формулировками и формальными уточнениями, о чем свидетельствуют «принципы дополнительности» Н. Бора и «неопределенности» В. Гейзенберга, – двух, пожалуй, самых великих пессимистов от науки ХХ века. Новая реальность оказалась жестока, человечество было не готово отказаться от представлений о самом себе «как «мере всех вещей», «царе природы» и апостоле «объективности»»[20].

Несмотря на очевидные успехи, науке так и не удалось окончательно утвердиться на победном троне целостного мировоззрения. Разрушив сначала религию с ее дихотомией «я» и «Бог», добравшись до философии и разделив все науки на естественные (тяготеющие к «материализму») и социально-гуманитарные (тяготеющие к «идеализму»), она сама дала трещину на дихотомии теории и практики[21].

В полной мере это относится и к криминологии. Популярным стал тезис «корреляция против причинности», который почему-то отдает вопросом-поговоркой: «Можно коня подвести к водопою, но как заставить его напиться?», а еще напоминает загадку «Где порвется цепь, все звенья которой одинаковой прочности?». Действительно, накопив колоссальный объем данных о детерминантах преступного, точнее, ответив худо-бедно на вопрос «Кто виноват?», она до сих пор не знает «Что делать?».

Рекорд по популярности бьют «теория хаоса», «стратегия сокращения вреда», которые еще больше спутали карты; уже давно говорят о кризисе уголовного наказания, что служит лучшим свидетельством капитуляции перед реальностью. Научное сообщество в истерике.

В чем ошибка?

 

Парадигма современной науки

 

Отождествление науки с поиском «законов природы»,

по-видимому, является самой оригинальной

концепцией западной науки

Илья Пригожин

 

Принято считать, что существуют две формы научного познания – теоретическое и эмпирическое. Слово theoria в переводе с греческого означает «наблюдение, рассматривание, исследование», а emperia – «опыт». Если остаться на чисто этимологических позициях, то между этими двумя категориями существует принципиальная разница, можно даже сказать, непроходимая пропасть, ведь, одно дело, «непосредственно» наблюдать, воспринимать объект исследования (эмпирика), и совершенно другое, накопив «эмпирический материал», подвергнуть его систематизации (теория).

Резонно возникает вопрос о том, что положено в основу деления этих форм познания. Рассматривая исключительно их сущностные черты, легко можно убедиться, что эмпирика сосредоточена на частных преставлениях об элементах, тогда как теория все эти частные представления пытается собрать в систему, что впоследствии позволяет отмахнуться от знания непознанных частностей[22]. Как говорится, «знание некоторых принципов заменяет незнание многих фактов» (Ларошфуко). Очевидно, что такой подход возможен лишь при условии, когда некая частность, точнее, ее отсутствие, не может разрушить представлений об общих принципах существования уже познанных, собранных в систему частностей. Таким образом, разница между эмпирическим и теоретическим – это разница между суммой и системой. В очень наглядном виде соотношение эмпирии и теории просматривается на примере Периодической системы химических элементов Д.И. Менделеева, когда ячейки для неизвестных химических элементов уже существуют, и остается дождаться лишь их обнаружения «в пробирке». Или, как еще иначе говорят, «если немного подождать, эмпирика сама появится».

Однако, все дело в том, что т.н. эмпирическое научное познание также насквозь системно. Любой объект, которым мы мыслим (интеллектуальный объект), взять, к примеру, преступление, находится в бесчисленном количестве отношений с другими интеллектуальными объектами. Все мы знаем, насколько бессмысленной может быть вырванная из контекста фраза. Но ведь сам контекст – это состояние, образ, который представляет собой развернутую в координатах пространства, времени, модальности (цвет, звук, запах и т.д.) и его интенсивности вещь, то есть опять же этот самый интеллектуальный объект. Раз уж для примера взята категория «преступление», то ее, с точки зрения дифференциации наук, можно рассматривать как минимум в криминологическом и уголовно-правовом аспектах. А сколько существует разновидностей преступлений?! Но и это еще не все. Каждое единичное, реально совершенное, преступление немыслимо вне конкретного контекста. Самое интересное, что не существует никакого формального критерия, с помощью которого можно абсолютно точно определить, какой контекст из их огромного множества может оказаться более важным для уяснения анализируемого понятия, чем все остальные.

Поэтому следующий вопрос: есть ли вообще в таком случае понятие преступления, может ли оно быть познано единственно верным, то есть частным, образом, эмпирически? Ответ очевиден, нет. Любое анализируемое понятие предполагает изучение кроме него самого еще бэкграунда, в котором мы его воспринимаем. Каждое мыслимое понятие соотносится с другими понятиями, каждая вещь может быть познана только через другие вещи.

Но на этом игры нашего разума не заканчиваются. Оказывается, что в противопоставлении «Я» объекту, а это, напомню, положено в основу методологии классической науки, чистое системное познание также оказывается невозможным.

Как уже было когда-то замечено, прагматически настроенная наука занимается «кусочничеством», то есть из объекта своего познания вычленяет т.н. «предмет». В примере с преступлением речь идет о поведении человека (человек – объект, преступное поведение – предмет). Причем, если стоять на позиции классической школы уголовного права, а по сути конструкция состава преступления вне ее немыслима, само преступление – это поведение не просто вменяемого человеческого существа, а ни много ни мало есть результат свободного волеизъявления адресата уголовно-правового предписания. Так создается своеобразная языковая среда, которая строит частные, удобные для практического применения, системы. В конечном итоге получается тавтология, которая работает сама на себя: Nullum crimen sine poena, nulla poena sine lege, nullum crimen sine poena legali. Но всегда остается вопрос: ради кого или чего эта система существует? Не ради ли самой себя?

Стоит ли после этого удивляться, что целью такого научного познания является выяснение отношений в мире изучаемых вещей («кусков» объекта), то есть закономерностей? Интеракция системного и частного подходов продолжается, для поддержания созданной закономерности происходит выделение предмета из объекта, то есть выявление принадлежностей вещей к той или иной закономерности, и наоборот.

Если все сказанное попытаться уложить в семантические конструкции, то выходит, что эмпирия ставит вопрос «Что?», а системный подход вопрос «Почему?».

Как только мы предпринимаем частный подход в исследовании вещи, всякая ее принадлежность к объективному или субъективному, материальному или идеальному утрачивает смысл, ибо ответов на вопрос «Что?» может быть столько же, сколько контекстов, а последние существуют лишь исключительно в сознании наблюдающего (субъекта).

С другой стороны, изучение отдельно взятой вещи, как было сказано выше, невозможно вне системы окружающих ее связей. Нету дня – нет и ночи, а убийство как юридическая категория не существует вне смежных составов преступлений или хотя бы одного из них, как и преступление без непреступного, преступность без «непреступности». Таким образом, любое понятие – это уже закономерность.

Так возникает совершенно новый мир – мир закономерностей, который, если опять говорить применительно к криминологии, для своего существования не нуждается в «реальных преступлениях». Абстрактные логические связи создают уверенность в существовании или отсутствии «чего-либо». Так еще возникает метауровень – производный уровень существования вещей без самих вещей.

Собственно, сама конструкция состава преступления соткана целиком лишь из логических связей между его элементами, где одно без другого (других) выведены быть не могут. Не случайно все методики квалификации преступлений, основанные на последовательном учете определенных элементов состава преступления, являются всего лишь умозрительными конструкциями[23]. «Абсолютному алгоритмизированию, – отмечает А. Толкаченко, – усмотрение не поддается»[24].

Ну и что? В чем проблема?

Проблема в том, что системный научный подход не справляется со своей задачей по следующим причинам.

1. Чтобы частным образом познанные вещи собрать в систему, а затем найти принадлежность тех или иных вещей к созданной системе, нам необходимо соотнести ее с принадлежностями самого познающего.

В реально существующих системах количество взаимосвязей между ее элементами может быть колоссальным, да и качество связей разнится.

Но что это за частное научное познание, которое не может обойтись без системного познания, исходящего от самого познающего? Почему-то сейчас, при написании этих строк, вспомнилась попытка раскидать т.н. компетенции из ФГОС (будь они неладны!) между дисциплинами учебного плана.

2. Для появления системы необходимо некое множество вещей, познанных частным образом, причем никогда нельзя быть уверенным в достаточности имеющегося эмпирического материала для того, чтобы создать «правильную» закономерность. Поэтому любая системность при таком раскладе весьма условна. Особенно явно эта ущербность обнаруживается при введении нового состава преступления или усиления санкции по статье УК РФ, когда поводом для криминализации служит «резонансное событие».

3. Возникнув, закономерность начинает жить уже своей жизнью, и ей как бы становятся совершенно безразличны те изменения, которые происходят в самих вещах, новый опыт в нее уже не может войти. С другой стороны, закономерность предполагает существование несуществующих вещей. «Если Вы еще не сидите, то это не Ваша заслуга, а наша недоработка». Круг замкнулся. Как тут снова не вспомнить концепцию опасного состояния Э. Ферри? На этот счет В.С. Овчинский отмечает: «Мог ли предполагать Э. Ферри, что «более справедливый общественный строй» приведет не к исчезновению уголовного правосудия как политического принуждения», а к появлению Освенцима и Бухенвальда у немецких национал-социалистов и гулаговских лагерей у советских социалистов? Также не мог предполагать социалист Э. Ферри, что его «самый передовой и справедливый» уголовный кодекс будет служить инструментом осуществления фашистского террора у итальянских национал-социалистов»[25].

Причем, чем больше нового опыта, тем в меньшей степени имеющаяся закономерность отражает реальность, а в крайней формулировке это выглядит так: самая лучшая закономерность появляется тогда, когда никаких изменений в реально существующей системе не происходит. Но кому нужна такая закономерность? Закономерность хороша для мертвых.

Вот, человек, совершил преступление и получил соответствующий ярлык, стигму. К моменту рассмотрения в отношении него дела судом, он уже сто раз успел пожалеть о содеянном и… столько же раз оправдать свой поступок. До осуждения и после него он будет уже другим, с новым психологическим опытом. Пребывание «в местах не столь отдаленных» породит другой опыт. И так далее. Может ли какая-либо закономерность учесть все эти изменения?

Именно это позволяет говорить о закрытости такого научного познания, поэтому оно должно называться не системным, а закрыто-системным[26]. Открыто-системному познанию в двухуровневой модели «вещи – закономерность» просто не находится места. Г. Буркхард по этому поводу замечает: «Открытый в будущее мир становится (через введение систем и конструкций, которым можно обучать) снова закрытым, не успев еще открыться»[27]. Кто-то из известных юристов сказал: «Один шаг законодателя делает ненужными тысячи томов научных работ».

Итак, закрыто-системное познание формирует мнимую реальность[28], где вместо объектов одни лишь их тени.

4. Основой закрытого системно-научного познания являются знаки, которые не могут отразить процессуальной природы мира и бесчисленного множества отношений между вещами. А без знаков невозможно существование логики, ведь сама логика представляет собой законы взаимодействия знаков:

Платон: «Следующее высказывание Сократа будет ложным».

Сократ: «То, что сказал Платон, истинно».

Но ведь жизнь постоянно заставляет нас разрубать эти гордиевы узлы, занимать определенную точку обзора. Тогда в приведенном примере одна из частей выражения становится уже ненужной. Поэтому, чтобы что-то мыслилось, приходится отказываться от логики. Достаточно вспомнить приведенное выше рассуждение об алгоритме квалификации преступлений через логические связи между его элементами.

Логическое мышление закладывается в нас еще в детстве. Родившись, ребенок слышит произносимые окружающими людьми звуки. По мере развития некоторые из них он слышит чаще других. Чуть позже он уже просто повторяет за взрослыми какие-то слова, еще совершенно не понимая их смысла («абырвалг»), ведь чтобы понять смысл слов, нужно знать много самих слов. Постепенно ребенок научается использовать слова в соответствующих местах, и только, когда он узнает очень много слов, главное из которых очень простое – это слово «я», начнется другой этап: он будет ими пользоваться, пытаясь через словесное выражение интересов удовлетворить собственные потребности[29]. Как отмечает по этому поводу Л.И. Божович, «в указанный период (кризис трех лет – прим. А.Р.) происходит переход ребенка от существа, уже ставшего субъектом (то есть сделавшего первый шаг на пути формирования личности), к существу, осознающему себя как субъекта, иначе говоря, к возникновению того системного новообразования, которое принято связывать с появлением слова «Я»»[30]. Но после этого еще очень долго ребенок будет считать слова свойствами вещей, хотя до конца этот процесс редко у кого доходит, особенно если дело касается нас самих и нашей идентичности (наше собственное имя, понятия родины и Родины, отношения с родителями и т.д.).

Логические связи между элементами закрытой системы качественно однородны. Система государственных органов, механизм государства и механизм правового регулирования – сложные, но закрытые системы. Конечно, можно всеми силами постараться удержать в голове все количество формальных связей между ними, но куда деваться от связей неформальных? Разве после этого можно полагаться на прогнозируемые результаты? Ведь именно неформальные связи делают возможным беззаконие и безнаказанность при замечательном законодательстве. С отдельным человеком дело обстоит еще сложнее, поскольку подавляющая часть элементов этой открытой системы скрыта от наших глаз и ушей и просто не может быть исследована. Да что там говорить, если задуматься, почти все судьбоносные для человека события оказываются чистой случайностью, хотя само деление событий на случайные и закономерные исключительно субъективно. А меж тем Аннушка уже пролила масло.

5. Закономерности всегда предполагают произвольность в выборе точек отсчета. Даже в физике тот же ноль по Цельсию не является начальной точкой отсчета, ибо предполагает существование отрицательных значений, а ноль по Кельвину представляет собой всего лишь идею о состоянии вещества, все молекулы которого находятся в неподвижном состоянии. Однако еще никому не удавалось найти тело с температурой абсолютного ноля, поскольку любое измерение неизбежно изменит состояние измеряемой системы (опять принцип неопределенности Гейзенберга).

В этом плане теория систем с ее флуктуациями и точками бифуркации не привнесла ничего принципиально нового. В реальности этого ничего нет. Упомянутые категории существуют лишь как еще одни закономерности, в которые мы как в прокрустово ложе пытаемся уместить реальность. Другое дело, что самой реальности, опять же исходя из нашего способа существования, это ложе иногда подходит по фасону. Но, ей богу, нейтрону при столкновении с ядром атома Урана-235 абсолютно все равно, была ли набрана критическая масса этого вещества, чтобы началась цепная реакция. Это имеет значение только для способа существования познающего.

В гуманитарных областях ситуация еще более запутанная, поскольку в качестве мерила избираются категории «справедливости – несправедливости», «разумности – неразумности», «добра – зла», «минимальной достаточности», «обоснованности» и т.п. Постоянная игра законодателя с санкциями статей Особенной части УК РФ – прямое подтверждение отсутствия какой-либо точки отсчета в поиске самого главного, как кажется, критерия преступности деяния – его общественной опасности. Потом все эти пертурбации попадают в статистику преступности, точнее, в сухих цифрах расклада совершенных за определенный период преступлений той или иной степени тяжести о них почти всегда забывают.

То же самое можно сказать и об отдельном человеке. Цветовой тест Люшера, проводимый с интервалом в несколько минут, показывает, что за это время психологическое состояние человека может измениться на прямо противоположное – от гармоничного до глубокой депрессии. И как после этого относиться к формулировке, содержащейся в ч. 1 ст. 75 УК РФ: «…и вследствие деятельного раскаяния перестало быть общественно опасным»? Достаточно ознакомиться с несколькими приговорами в отношении одних и тех же лиц (соответственно, вынесенными в разное время), чтобы убедиться в отсутствии каких-либо гарантий исправления вследствие т.н. деятельного раскаяния.

6. Закономерности предполагают использование предметных аналогий. Как уже было сказано, в рамках мышления закономерностями частное познание в чистом виде не существует. Из объекта приходится вычленять предмет исследования, поэтому нет ничего удивительного в том, что мы пытаемся разглядеть аналогичные закономерности в других используемых для познания системах. Оскал животного на своего детеныша кажется нам способом наказать неразумное дитя, смертная казнь – необходимой обороной всего общества от особо опасных преступников, фривольные выпады в адрес отдельных политиков в Сети – приготовление к насильственному свержению конституционного строя, «вор должен сидеть в тюрьме» и т.п. Сам наш язык соткан из аналогий, ведь любое слово может быть использовано в самых различных контекстах.

Проецируя себя на окружающий мир, мы также создаем мнимую реальность. Если бы это было не так, то отношение всех людей ко всем вещам было бы одинаковым, а если иметь в виду отдельного человека, то оно никогда в жизни не менялось бы. Но ведь так не бывает.

Именно закономерности приводят к появлению идеологий, а любая идеология – страшная штука. Как отмечает И.А. Погодин: «Подход к человеку, проявляющийся в представлениях о личности как более или менее устойчивой постоянной структуре, чреват возникновением тревоги разной степени выраженности, относящейся к неизбежности разрушения личности. Действительно, если все психические явления выступают формами проявления агрессии, цель которой – трансформация существующего контекста поля, включая и феномены, релевантные личности, тогда личность подвергается постоянному и неизбежному разрушению – в некотором смысле, ежесекундной смерти. Думаю, что именно этот диссонанс, появляющийся при столкновении полевой и индивидуалистической парадигм, порождает страх перед агрессией и сопутствующие попытки каким-либо образом управлять ей. Этому феномену соответствует множество попыток: разделить агрессию на конструктивную и деструктивную, на творческую и аннигиляционную и т.д. В своем экстремуме эти попытки проявляются в культуральных векторах, направленных на искоренение агрессии из повседневной жизни»[31]. Говоря другими словами, любая идеология агрессивна и в крайних своих проявлениях стремится к проникновению во все и во вся. А ведь отказ от идеологии автоматически означает отказ от профилактики преступлений и преступности. Не случайно в периоды защиты «традиционных ценностей» проливается гораздо больше крови, чем когда эти самые ценности игнорируются.

 * * *

В заключение этого раздела необходимо отметить, что закономерности всегда будут спутником познающего человека, по крайней мере, в обозримом будущем. Без них результаты научного поиска не смогут получить своего овеществления. Да что там наука, вся наша жизнь пропитана закономерностями. Л. Витгенштейн в середине XX века обращается к человеку с кажущимися странными вопросами: «Как вы знаете, что у вас есть рука, когда вы ее не видите и не рефлексируете, а сразу отвечаете на поставленный вопрос? Вы только что положили книгу в стол, откуда вы знаете, что она сейчас там?»[32].

Поэтому проблема не в инструменте (закономерности), а в том, как он используется. Любая закономерность – это маленькая (или большая) идеология, а идеология, как уже было сказано, имеет тенденцию к экстраполяции на все сферы жизни человека и общества. Человек для закономерностей или закономерности для человека? – вот главный вопрос, ждущий своего ответа. Следовательно, нам нужно нечто, что лежит за пределами всех закономерностей, а для этого, ни много ни мало, необходимо выйти за пределы пространственно-временных (чувственных) представлений о реальности.

С парадигмой науки разобрались, теперь попробуем осмыслить используемую ею методологию с точки зрения возможностей управления реальностью.

Продолжение здесь

 




[1]Так, у индейца одного племени может одновременно несколько имен, тогда как в других племенах имена с возрастом или важными событиями в жизни меняются.


[2] Даже современных детей «кол» в классном журнале не столько огорчает, сколько изумляет, ведь учитель как бы говорит: «Я здесь бог, и ты в моей полной власти, ты – никто».


[3]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 79.


[4]Платон Диалоги. М.: Мысль1986.— 607 с.


[5]Гении философии нового времени: Лекции в институте философии РАН. – М.: Наука, 1992 . – С. 21-23.


[6]Декарт Р. Размышления о первоначальной философии. Пер. с лат. – СПб: «Абрис-книга», 1995. – С. 49.


[7]Справедливости ради следует отметить, что физикам в последние десятилетия становится все сложнее отмахнуться от подобного допущения. Так, для стороннего наблюдающего за тем, как некто наблюдаемый приближается к черной дыре, последний будет вытягиваться в длину и сужаться в ширину. По мере приближения к горизонту событий скорость наблюдаемого будет становится все меньше, а когда он «уткнется» в горизонт событий, то и вовсе замрет. С точки зрения наблюдателя, путешественника будут медленно убивать растяжение пространства и остановка времени. Но что же будет происходить с точки зрения уже самого наблюдаемого (путешественника)? Ничего особенного не произойдет. Для себя он будет точно такого же телосложения, ход времени для него останется прежним. Возникает вопрос: а что же тогда происходит на самом деле? Ответ: никакого «на самом деле» не существует. Существуют лишь точки обзора наблюдающего и наблюдаемого. Для каждого из них существует своя реальность. Им никогда больше не удастся встретиться и обменяться впечатлениями («исчезновение информации в черной дыре»).


[8]История философии права. Под. Ред. Д.А. Керимова. – СПб.: Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. – С. 146.


[9]Гоббс Т. Избр. произв.: В 2 т. – М., 1964. – Т. 2. – С. 71.


[10] Назаретян А.П. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. – М.: Издательство ЛКИ, 2007. – С. 234-235.


[11] Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов (книги I–III). / Пер. с англ., вводная статья и комментарии Е. М. Майбурда. – М.: Наука, 1993. – 572 с.


[12]Gall. Sur les du cerveau. Т. 1, 1825.


[13]Ломброзо Ч. Новейшие успехи в науке о преступнике. – СПб., 1892.


[14] Radzinowicz L OP. cit. – P. 29.


[15] В 1897 г. выходит книга французского ученого К. Раковского «К вопросу о преступности и дегенерации». Ключевая фраза этого произведения: «Тип прирожденного преступника не обоснован, поскольку те же самые признаки можно обнаружить у нормального индивида». См.: Rakowsky К. De la question de I'Oetlologie du crime et de la degenerescence. – Montpellter, 1897. – P. 25. Опровержению теории Ч. Ломброзо посвятил свой труд уже английский тюремный врач Ч. Горинг: См.: Goring C.B. The English Convict: A Statistical Stady. – L, 1913.


[16]Речь идет о Р. Гарофало и Э. Ферри. См., например: См.: Ферри Э. Уголовная социология. М., 1908. С. 67-69.


[17] См.: Schlapp M.G. Behavior and Gland Disease // Journal of Heredity. – 1924. – № 15. – P. 11; Podolsky E. The chemical brew of criminal behavior // The Journal of criminal law, criminology and police science. – 1955. – V. 45. – №6. – P. 678.


[18] См.: Jacobs P.A. Aggressive Behavior, Mental Subnormality and the XYY Wale // Nature. – 1965. – V. 208. – P. 1351-1352.


[19] См.: Goddard H.H. Feeblemideness: Its Causes and Consequences. – New-York, 1914.


[20]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 85.


[21] Там же. – С. 83.


[22] Там же – С. 92.


[23]См.: Башкатов Н., Горбуза А. Методика квалификации преступлений // Советская юстиция. – 1989. – № 2. – С. 22-24; Благов Е.В. Применение уголовного права (теория и практика). – СПб., 2004. – С. 103-115; Винокуров В. Субъекты правоотношений как способ установления объекта преступления // Уголовное право. – 2010. – № 5. – С. 12.


[24]Толкаченко А. Пределы судебного усмотрения при назначении уголовного наказания // Уголовное право. – 2010. – № 4. – С. 59.


[25]Ферри Э. Уголовная социология / Сост. и предисл. В.С. Овчинского. – М.: ИНФРА-М, 2009. – С. VIII.


[26]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 104.


[27]Буркхард Г. Непонятная чувственность // Это человек: Антология. – М.: Высш. Школа, 1995. – С. 151.


[28] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 112.


[29]Выготский Л.С. Мышление и речь. Психологические исследования. – М.: Лабиринт, 1996. – С. 113-114.


[30]Божович Л.И. Избранные психологические труды. Проблемы формирования личности: Под ред. Д.И. Фельдштейна / Вступ. статья Д.И. Фельдштейна. – М.: Международная педагогическая академия, 1995. – С. 81.


[31]Погодин И.А. Аннигиляционный характер психических процессов: гештальт-подход // Психология. Пермь. – 2009. – №18. – С. 32-35.


[32]Витгенштейн Л. Философские работы. Часть 1. — М.: Гнозис, 1994. — C. 323.