ОРГАНИЗАЦИЯ В УГОЛОВНО-ПРАВОВЫХ ОТНОШЕНИЯХ

Когда в Уголовный кодекс Украины добавили новый раздел ХІV1 в Общую часть, то все старались определить природу таковых срелств и даже появился ряд публикаций по поводу отнесения юридических лиц к коллективным субъектам уголовных правоотношений. Не соглашаясь с этой точкой зрения, мною была опубликована статья: Митрофанов И. И. Организация в уголовно-правовых отношениях / И. И. Митрофанов // Legea si Viata (Publica?ie ?tiin?ifico-practic?). – 2015. – № 7/2. – С. 62–89. Этот раздел УК выглядит как инородное тело в системе норм уголовного права. Так будет всегда, когда создаваемые нормы права без учета действующих норм и устоявщихся принципов права, насильно «вшивают» в правовую материю....

Актуальность темы исследования. На первый взгляд озвученные проблемы не имеют никакого практического смысла, но это не так. При конструировании модели «юридическое лицо – субъект уголовного правонарушения», а, следовательно, и субъект уголовно-правовых отношений, возникает потребность в переформатировании многих институтов Общей части УК, а также во введении соответствующих положений в Уголовный процессуальный (далее – УПК) и Уголовно-исполнительный (далее – УИК) кодексы Украины для урегулирования статуса юридических лиц (определение круга их прав и обязанностей). Без их разрешения невозможно разработать концепцию механизма реализации уголовно-правовой ответственности юридических лиц и ввести регулирование применения средств уголовно-правового воздействия к ним в правовое поле.

Состояние исследования.Научный поиск путей решения проблем уголовно-правовой ответственности привел к тому, что все научные работники начали рассматривать ее в пределах уголовно-правовых отношений и признали тот факт, что именно в этих отношениях она реализуется. Проблема отношений в уголовном праве нашла отображения в роботах таких ученых, как З. А. Астемиров, Л. В. Багрий-Шахматов, М. И. Бажанов, Б. Т. Базылев, Я. М. Брайнин, В. А. Елеонский, М. П. Карпушин, В .И. Курляндский, И. Я. Козаченко, Н. С. Лейкина, А. И. Марцев, Ю. Б. Мельников, А. В. Наумов, И. С. Ной, Н. А. Огурцов, Н. И. Панов, А. А. Пионтковский, В. С. Прохоров, А. И. Санталов, В. Г. Смирнов, М. С. Строгович, Н. А. Стручков, А. Н. Тарбагаев, В. Я. Таций, А. Н. Трайнин, А. А. Чистяков, М. Д. Шаргородский и другие. В 2001 году И. И. Чугуников защитил диссертацию «Правоотношения и формы их реализации в уголовном праве», в которой рассмотрел вопросы негативной и позитивной уголовно-правовой ответственности как видов поощрительных и охранительных уголовных правоотношений, а также выделил виды охранительных и поощрительных правоотношений в уголовном праве Украины [1]. Однако необходимо констатировать, что ни ученые-криминалисты, ни теоретики права вообще не исследовали вопросы роли и места уголовных правоотношений в механизме реализации уголовно-правовой ответственности. Тем более они не рассматривали в круге субъектов этих правоотношений коллективного субъекта. Вопрос актуализировался в связи с постановкой проблемы С. Н. Гусаровым в научной статье «Коллективный субъект и правоотношения в уголовном праве Украины (проблемы теории)» [2, с. 7–16]

Целью и задачей статьиявляется изучение характеристики и определение субъекта уголовных правоотношений для создания концептуальной модели признания организации полноценным участником уголовно-правовых и обеспечительных правоотношений, в пределах которых функционирует механизм реализации уголовно-правовой ответственности.

Изложение основного материала. Сразу же следует отметить, что использование законодателем для обозначения субъекта уголовно-правового воздействия формулировки «юридическое лицо» нельзя признать удачным. Это связан с тем, что ст. 80 Гражданского кодекса Украины (далее – ГК) указывает, что юридическое лицо: 1) это – «организация»; 2) создано и зарегистрировано в установленном законом порядке; 3) имеет гражданскую правосубъектность, то есть способно приобретать и реализовывать гражданские права и обязанности от своего имени; 4) может быть истцом и ответчиком в суде. Возникает вопрос по поводу организации, которая не создана и не зарегистрирована в установленному законом порядке, а, следовательно, не наделена правосубъектностью. Понятно, что к такой организации средства уголовно-правового воздействия, предусмотренные разделом ХІV1 Общей части УК Украины, применить невозможно. Поэтому все же таки законодателю следует заменить формулировку «юридическое лицо» в нормах и названии раздела ХІV1 Общей части УК на слово «организация». Именно в таком контексте он определяет ответственность организации за террористическую деятельность в ст. 24 Закона Украины «О борьбе с терроризмом» от 20.03.2003 № 638-І. Исходя из этого, дальше под коллективным субъектом мы будем иметь ввиду организацию, а не юридическое лицо в понимании гражданского законодательства.

Переходя к анализу коллективного субъекта как субъекта восстановительных уголовных правоотношений, следует указать на то, что под последним нами понимается субъект права, который претворил свою правосубъектность в конкретные урегулированные правом общественном отношении и благодаря этому получил статус участника конкретных восстановительных уголовно-правовых отношений. Любой субъект правовых отношений всегда является субъектом права, поскольку без этого ни одно лицо просто не смогло бы быть признано таковым, но не каждый субъект права признается участником тех или иных конкретных правоотношений [3, с. 110–115].

Для субъекта, чтобы ему стать участником правоотношений, он должен быть наделен нормативно-правовыми предписаниями правосубъектностью. Правовые нормы указывают на параметры (свойства, качества), которыми необходимо характеризоваться субъекту права, чтобы вступать в определенные правоотношения [4, с. 197]. При этом необходимо исходить из современных реалий того, что не природа, не общество, а только государство определяет, кто и при каких условиях (какими качествами или свойствами он должен наделяться) может быть субъектом права, а, стало быть, и участником правовых отношений. То есть, лишь законом может устанавливаться и определяться то особое юридическое свойство (качество), которое разрешает организации (лицу) стать субъектом права, – правосубъектность [5, с. 439]. О. Ф. Скакун под субъектами правоотношений понимает субъектов, использующих на основании норм права свою правосубъектность в конкретных правовых отношениях, иначе говоря, реализующих свои субъективные права и юридические обязанности, полномочия и юридическую ответственность [6, с. 396].

В контексте механизма реализации уголовно-правовой ответственности нами акцентируется внимание на свойстве (качестве) организации (лица), характеризующем ее как субъекта правонарушения, поскольку другая сторона правоотношений (государство) может выдвигать требования только к нему (субъекту правонарушения) по поводу ответственного поведения, а в случае его невыполнения имеет право, а в отдельных случаях обязана применить средства уголовно-правового воздействия. Тем не менее, сведение содержания правоотношений к правам у одной стороны и наличию лишь обязанностей у другой искажает положения теории правоотношений. Рассматривать субъекта права как участника уголовных правовых отношений невозможно без учета прав и обязанностей, связывающих его с другими субъектами правоотношений. Без такой связи правовые отношения вообще не имели бы возможности на свое появление и функционирование [4, с. 200].

В правоотношениях с одного стороны выступает лицо, наделенное правами и обязанностью совершить определенные действия, а с другой – субъект, наделенный правом и обязанностью требовать осуществления определенной нормой права действия или бездеятельности. Предупредительные уголовно-правовые отношения устанавливаются с целью предотвращения уголовных правонарушений, поэтому они обращены к лицам, которые еще их не совершили. Возлагая на индивидов обязанность не совершать предусмотренных ЗУоУО общественно опасных деяний, уголовно-правовые нормы вводят в субъектный состав правоотношений лиц, которые, хотя и не совершили, но потенциально способны совершить уголовные правонарушения. Итак, участниками предупредительных уголовных правоотношений следует признавать тех лиц, которые под влиянием своих личностных характеристик могут совершить уголовное правонарушение, с одной стороны, а с другой – государство. Однако такое деление следует признать условным, поскольку государство в предупредительных уголовных правовых отношениях также выступает как обязанное лицо, связанное условиями, закрепленными Конституцией Украины, УК, УПК и другими законами Украины.

В отличие от предупредительных восстановительные уголовные правоотношения устанавливаются с целью восстановления нарушенных прав конкретной потерпевшей стороны и интересов общества, а также реализации уголовно-правовой ответственности лица, признанного виновным в совершении уголовного правонарушения. Они обращены к лицам, уже совершившим общественно опасные деяния, предусмотренные ЗУоУО. Эти правоотношения направлены на восстановление социальной справедливости, нарушенной содеянным уголовным деликтом, а также на исправление осужденного и предотвращение новых уголовных правонарушений. По этой причине участниками таких правоотношений признаются исключительно лица, совершившие уголовные правонарушения, потерпевшие от уголовных правонарушений и государство.

Не вдаваясь в дискуссию по поводу того, или государство как общественно-политическая организация, или уполномоченные на то его органы выступают стороной уголовно-правовых отношений, укажем на то, что лишь в отдельных случаях оно имеет возможность устанавливать правовые отношения непосредственно (например, путем разработки и принятия уголовно-правовых норм). Во всех иных случаях оно действует исключительно через органы специальной компетенции.

В отношении признания тех или других лиц субъектом уголовных правоотношений следует указать, что ним может быть признано лишь лицо, являющееся субъектом правонарушения в уголовном праве, а, следовательно, и субъектом уголовно-правовой ответственности. Ответственность возникает при наличии определенного требования со стороны социума к поведению субъекта (объективный аспект), и сознательного личного отношения субъекта к указанному требованию (субъективный аспект). Только после осознания своего места в обществе и своих социальных функций лицо может убедиться в необходимости приведения в надлежащее соотношение своего поведения с требованиями социума. Уголовно-правовую ответственность с объективной стороны можно объяснить тем, что закрепленное в уголовно-правовой норме общеобязательное требование к определенному поведению лица обусловлено объективными законами общественной жизни людей. Уголовное право таким образом авансирует ответственное поведение участников общественных отношений. Уголовно-правовая ответственность с субъективной стороны обуславливается тем, что продиктованные общественным отношением общеобязательные уголовно-правовые требования трансформируются в сознание и психику человека, в усвоение им уголовно-правовых норм, выработке у него общественно положительной или отрицательной мотивации, а в соответствии с этим и в поведение субъекта. То есть уголовно-правовая ответственность, будучи по своей социально-правовой природе объективной категорией, содержательно вмещает и субъективные моменты. Специфика уголовно-правовой ответственности заключается в том, что, возникнув, она существует объективно, независимо от того, желательна она для лица, совершившего уголовное правонарушение, или нежелательна [4, с. 54–55].

Субъектом уголовно-правовой ответственности может быть только и лицо, способное сознавать социальное содержание своих деяний, содержание правовых и других социальных требований и соотносить с ними свои действия. Субъектом уголовно-правовой ответственности есть вменяемое (деликтоспособное) лицо, достигшее возраста, определенного в ст. 22 УК Украины. В соответствии со ст. 21 УК Украины не подлежит уголовной ответственности лицо, которое во время совершения общественно опасного деяния, предусмотренного настоящим Кодексом, находилось в состоянии невменяемости, то есть не могло сознавать свои действия (бездействия) или руководить ими вследствие хронического психического заболевания, временного расстройства психической деятельности, слабоумия или иного болезненного состояния психики, стало быть, оно не наделено было деликтоспособностью (способностью ответить за содеянное).

Существует мнение, что субъектом позитивной уголовно-правовой ответственности может выступать лицо, не достигшее возраста негативной уголовно-правовой ответственности. Если лицо не может нести негативную уголовно-правовую ответственность, на нее не может возлагаться и позитивная уголовно-правовая ответственность, поскольку правовые предписания рассчитаны на ее осознанное и волевое поведение. Такое лицо признается субъектом права, но не субъектом уголовно-правовой ответственности. В связи с этим нами акцентируется внимание на неправомерности закрепления в ч. 2 ст. 97 УК положения, согласно которому принудительные меры воспитательного характера, предусмотренные ч. 2 ст. 105 УК Украины, суд применяет и к лицу, которое до достижения возраста, с которого может наступать уголовно-правовая ответственность, совершила общественно опасное деяние, подпадающее под признаки деяния, предусмотренного Особой частью УК Украины.

Итак, субъектом и уголовно-правовой ответственности, и уголовного правонарушения может быть лишь физическое вменяемое лицо, совершившее уголовное правонарушение в возрасте, определенном ст. 22 УК Украины. Что же касается организации, то законодательство не решило на сегодня проблемы признания ее субъектом ни уголовно-правовой ответственности, ни уголовного правонарушения. Законодатель, не решая этих вопросов, предусмотрел возможность применения средств уголовно-правового воздействия к юридическим лицам на основании: 1) совершение его уполномоченным лицом от имени и в интересах такого лица любого из преступлений, предусмотренных в ст.ст. 209 и 306, ч.ч. 1 и 2 ст. 3683, ч.ч. 1 и 2 ст. 3684, ст.ст. 369 и 3692 УК Украины; 2) необеспечение исполнения возложенных на его уполномоченное лицо законом или учредительными документами юридического лица обязанностей по поводу осуществления мер по предотвращению коррупции, что привело к совершению любого из преступлений, предусмотренных в ст.ст. 209 и 306, ч.ч. 1 и 2 ст. 3683, ч.ч. 1 и 2 ст. 3684, ст.ст. 369 и 3692 УК Украины; 3) совершение его уполномоченным лицом от имени юридического лица любого из преступлений, предусмотренных в ст.ст. 258–2585 УК Украины; 4) совершение его уполномоченным лицом от имени и в интересах юридического лица любого из преступлений, предусмотренных в ст.ст. 109, 110, 113, 146, 147, 160, 260, 262, 436–438, 442, 444, 447 УК Украины.

Анализ изменений, внесенных в ЗУоУО, свидетельствует о том, что законодатель вводит институт уголовно-правового воздействия на юридическое лицо, не признавая его субъектом уголовно-правовой ответственности и субъектом преступления. Такой подход связан с признаками, которые отличают друг от друга субъекта преступления, субъекта уголовно-правовой ответственности и субъекта уголовно-правового воздействия. Уголовное правонарушение как противоправное и виновное деяния, причиняющее или способное причинить вред ценностям, взятым под охрану ЗУоУО, может совершить только физическое лицо, наделенное сознанием и волей. Именно такое деяние, которое содержит все признаки соответствующего состава уголовного правонарушения, является основанием уголовно-правовой ответственности. А нести уголовно-правовую ответственность, по мнению Б. В. Волженкина, за такие деяния могли бы не только физические лица, но и при определенных условиях и юридические лица [7, с. 21].

Согласно гражданскому законодательству юридическое лицо способно иметь такие же гражданские права и обязанности (гражданскую правоспособность), как и физическое лицо, кроме тех, что по своей природе могут принадлежать только человеку (ч. 1 ст. 91 ГК Украины). То есть, юридическое лицо вправе от своего имени приобретать и реализовывать предоставленные ей законом права, исполнять обязанности, быть истцом и ответчиком в суде. Юридическое лицо приобретает гражданские права и обязанности и осуществляет их через свои органы, действующие в соответствии с учредительными документами и законом (ч. 1 ст. 92 ГК Украины). В случаях, установленных законом, юридическое лицо может приобретать гражданские права и исполнять обязанности и осуществлять их через своих участников (ч. 2 ст. 92 ГК Украины). Из этого явствует, что юридическое лицо без деятельностного компонента своих органов управления и участников (активных людей) не может совершать никаких действий (в том числе уголовно наказуемых деяний) самостоятельно.

Для реализации уголовной ответственности в отношении юридического лица оно должна наделяться такими юридическими свойствами, как уголовная правоспособность и уголовная дееспособность, приобретаемые (наступающие) одновременно в отличие от физических лиц, у которых уголовная праводееспособность (правосубъектность) наступает с определенного возраста, установленного ст. 22 УК Украины. Для урегулирования статуса организации как субъекта уголовно-правовой ответственности необходимо вводить уголовный процессуальный закон положения, закрепляющие положение ее как стороны уголовного производства с определением перечня всех прав и обязанностей, которыми она будет наделена в уголовном процессе.

Сегодня в УПК Украины лишь ст. 55 регламентирует статус юридического лица, которому уголовным правонарушением причинен имущественный вред, как потерпевшего, ст. 60 – как заявителя, ст. 61 – как гражданского истца, ст. 62 – как гражданского ответчика, в ст. 63 решается вопрос представителя гражданского истца, гражданского ответчика, которым может быть руководитель или иное лицо, уполномоченное законом или учредительными документами, работник юридического лица по доверенности – в случае, если гражданским истцом, гражданским ответчиком есть юридическое лицо. Статья 641 УПК Украины регулирует процессуальный статус представителя юридического лица, в отношении которого осуществляется производство. В пунктах 25 и 26 ст. 3 УПК Украины среди участников уголовного и судебного производства назван представитель юридического лица, в отношении которого осуществляется производство, а стороной производства, то есть основным субъектом уголовных правоотношений пункт 19 ст. 3 УПК Украины называет со стороны обвинения: следователя, руководителя органа досудебного расследования, прокурора, а также потерпевшего, его представителя и законного представителя в случаях, установленных УПК; со стороны защиты: подозреваемого, обвиняемого (подсудимого), осужденного, оправданного, лица, в отношении которого предполагается применение принудительных мер медицинского или воспитательного характера или решается вопрос об их применении, их защитников и законных представителей. Статус юридического лица как лица, которое может отвечать за содеянное, в УПК не урегулирован. Поэтому возникает вопрос о возможности вовлечения юридического лица в уголовные процессуальные отношения, как стороны, а не участника, не говоря уже о признании их сегодня участником (субъектом) восстановительных уголовных правоотношений. Итак, нельзя согласиться с мнением С. Н. Гусарова по вопросу того, что с внесением изменений в УК Украины (имеются в виду нормы раздела ХІV1 Общей части УК Украины) был изменен континуум лиц, которые могут быть привлечены к восстановительным отношениям в уголовном праве [2, с. 10-11], поскольку субъектом таких правовых отношений невозможно признать организацию без учета тех прав и обязанностей, которые связывают ее с другими субъектами восстановительных уголовных правоотношений. А их сегодня у юридических лиц просто не имеется, что указывает на отсутствие юридической связи с другими субъектами восстановительных уголовных правоотношений.

Вместе с тем, С. Н. Гусаров дальше справедливо указывает, что в соответствии с недавними решениями отечественного законодателя большая часть юридических лиц потенциально оказываются в сфере уголовно-правового принуждения [2, с. 11]. Действительно, юридические лица признаны этими законодательными предписаниями субъектом уголовно-правового воздействия, не превратившись при этом в полноценного субъекта восстановительных уголовных правовых отношений, в пределах которых решается вопрос применения к ним средств уголовного правового воздействия. В соответствии с п. 7 ч. 1 ст. 91 УПК Украины обстоятельства, являющиеся основанием для применения к юридическим лицам мер уголовно-правового характера входят в предмет доказывания.

Тем не менее, даже, если и состоялась бы регламентация уголовного процессуального статуса организации (а не ее представителя), как субъекта (стороны) уголовного производства, она не превратила бы ее в участника восстановительных уголовно-правовых отношений. Так, различие между субъектами материальных и процессуальных правоотношений состоит в том, что кроме основных (центральных) субъектов правоотношений (представитель государства, потерпевший (в предусмотренных законом случаях) и обвиняемый) существует множество других, которые вступают в разные процессуальные отношения, однако они не являются субъектами восстановительных уголовных правоотношений. Например, переводчик, свидетель, специалист, являясь участниками уголовно-процессуальных отношений не становятся субъектами уголовных правоотношений. Как не становятся ими заявитель, защитник, адвокат свидетеля, понятой, залогодатель, эксперт, секретарь судебного заседания, судебный распорядитель.

Возможность признания организации субъектом уголовно-правовой ответственности должна быть учтена и соответствующими изменениями в механизме реализации такой ответственности. Применение к организации средств уголовно-правового воздействия, благодаря которым такая ответственность может реализовываться, должно найти соответствующее отображение в нормах уголовного исполнительного законодательства, с помощью которых регламентируется процесс внедрения в регулируемые общественные отношения предписаний уголовно-правовых норм.

Выводы. Таким образом, не устанавливая правовых положений по вопросу определения статуса организации (а не ее представителя) как субъекта уголовного правонарушения и(или) субъекта уголовно-правовой ответственности не может идти речь о ней, как о субъекте уголовно-правовых отношений. Признание организации субъектом уголовно-правового воздействия (как это сегодня сделано законодателем в нормах раздела ХІV1 Общей части УК Украины) автоматически не превращает ее в субъекта восстановительных уголовно-правовых отношений – для этого ее правовой статус должен быть детально регламентирован нормами УК, УПК и УИК, а она сама должна наделяться признаками субъекта уголовного правонарушения и(или) субъекта уголовно-правовой ответственности.

 

Список использованной литературы:

1. Чугуников І. І. Правовідносини та форми їх реалізації у кримінальному праві України : автореф. дис. на здобуття наук. ступ. канд. юрид. наук: спец.: 12.00.08 «Кримінальне право та кримінологія; кримінально-виконавче право» / І. І. Чугуников. – О., 2001. – 23 с.

2. ГусаровС. М. Колективний суб’єкт і правовідносини у кримінальному праві України (проблеми теорії) / С. М. Гусаров // Вісник Кримінологічної асоціації України № 2 (10): збірник наукових праць. – Харків: ХНУВС, 2015. –С. 7–16.

3. Митрофанов І. І. Суб’єкти відновлювальних кримінально-правових відносин / І. І. Митрофанов // Юридична Україна. – 2010. – № 12. – С. 110–115.

4. Митрофанов И. И. Уголовно-правовое учение о механизме реализации уголовной ответственности: монография / И. И. Митрофанов. – Одесса: Издательство: «Фенікс», 2014. – 448 с.

5. Теорія держави і права. Академічний курс: підручник / за ред. О. В. Зайчука, Н. М. Оніщенко. – К.: Юрінком Інтер, 2006. – 688 с.

6. Скакун О. Ф. Теорія права і держави: підручник / О. Ф. Скакун. – К.: Алерта; КНТ; ЦУЛ, 2009. – 520 с.

7. Волженкин Б. В. Уголовная ответственность юридических лиц / Б. В. Волженкин. – С.-Пб. : Изд-во С.-Пб. юрид. ин-та Генпрокуратуры РФ, 1998. – 40 с.

НОРМА УГОЛОВНОГО ПРАВА И СВЯЗАННЫЕ С НЕЮ ВЕЛЕНИЯ

Публикация єтой статьи состоялась в журнале «Публичное право»: Митрофанов І. І. Кримінально-правова норма та пов’язані з нею веління / І. І. Митрофанов // Публічне право. – 2016. – №1 (21). – С. 172–179

И.И. Митрофанов,

кандидат юридических наук, доцент,

Кременчугскийнациональныйуниверситет имени Михаила Остроградского

 

НОРМА УГОЛОВНОГО ПРАВА И СВЯЗАННЫЕ С НЕЮ ВЕЛЕНИЯ

 

Постановка проблемы. Государство заинтересовано в регулировании определенной группы общественных отношений для упорядочения жизнедеятельности всего общества. С этой целью им разрабатываются и принимаются соответствующие нормы права, которыми устанавливаются границы разрешенного и запрещенного поведения различных участников определенного общественного отношения. Если речь идет о регулировании общественных отношений средствами уголовного права, то складывается впечатление, что государство заинтересовано в регулировании отношений, которые возникают в связи совершением уголовно-противоправных деяний. Такой вывод можно сделать при ознакомлении с содержанием учебников по общей части уголовного права, в которых высказан именно такой тезис – уголовное право регулирует общественные отношения, возникающие между государством и лицом, совершившим общественно опасное деяние, предусмотренное Особенной частью Уголовного кодекса (далее – УК).

На самом деле, такой подход противоречит не только простой логике и канонам общей теории права, но и содержанию нормативных предписаний самого УК (ст. 1), в соответствии с которыми задачей закона Украины об уголовной ответственности (далее – ЗУоУО) есть правовое обеспечение охраны важнейших ценностей от уголовно-противоправных посягательств и предотвращения их. Алогичным выглядит охрана определенных ценностей в том общественном отношении, возникшего в связи совершением уголовно-противоправных деяний (УК не защитил ценности, а следовательно, не выполнил свою задачу). Еще более абсурдным выглядит реализация функции предотвращение уголовно-противоправных деяний в этих отношениях. В связи с указанным актуализируется вопрос направленности уголовно-правовых норм и их понимания. Что же есть нормой уголовного права, какие их виды принимают участие в регулировании общественных отношений и выполнении задач УК Украины? Фундамент для ответа на эти вопросы создается благодаря пониманию правовой природы нормы уголовного права.

Анализ последних исследований и публикаций. Проблема уголовно-правовых норм нашла отображение в роботах таких ученых, как З. А. Астемиров, М. И. Бажанов, Б. Т. Базилев, Ю. В. Баулин, А. А. Дудоров И. Я. Козаченко, Н. М. Кропачев, Н. С. Лейкина, А. В. Наумов, Н. А. Огурцов, Н. И. Панов, В. Г. Смирнов, А. Н. Стручков, А. Н. Тарбагаєв, В. Я. Таций, А. А. Чистяков, С. Д. Шапченко и др. Однако следует обратить внимание на то, что ученым не удалось сегодня определиться окончательно с понятием уголовно-правовых норм.

Формирование цели статьи. Учитывая указанное выше, целью научной публикации есть создание модели дефиниции уголовно-правовой нормы как общеобязательного правила поведения и связанного с ним веления.

Изложение основного материала исследования.В нашем понимании норма уголовного права есть общеобязательным правилом поведения по поводу несовершения общественно опасного деяния, предусмотренного ЗУоУО, и органически связанным с ним велением, соблюдение которого обеспечивается принудительным потенциалом средств уголовно-правового воздействия [1, c. 17].

Согласно толковому словарю веления – приказ, требование или распоряжение [2, с. 120]. Приказ – официальный документ, в котором содержится распоряжение, постановление и т.п. военного начальника, руководителя учреждения, предприятия, организации; распоряжение, установка, указание и т.п… [2, с. 718]. Требование – это пожелание, просьба, высказанная так, что не предполагает возражений; нормы, правила, которым, кто-, что-нибудь должны подлежать [2, с. 141]. Распоряжение – приказ в устной или письменной форме, данный директивным органом или полномочным лицом; бумага, на которой изложен приказ; вообще чье-то веление [2, с. 1258].

В контексте понятия нормы уголовного права связанным с правилом поведения велением будет пониматься требование соблюдения зафиксированных в статьях УК правил, определяющих законность и обоснованность ее применения. При этом в статьях ЗУоУО сформулированы правила, касающихся разных структурных элементов нормы уголовного права, которые в своей совокупности должны обеспечить выполнение задач УК Украины – охрана важнейших для социума ценностей и предотвращение уголовно-противоправных посягательств. Исходя из этого, нами предлагается деление велений в зависимости от того, к какому структурному элементу нормы они относятся. По предложенному критерию выделяются такие веления: гипотезные, диспозиционные и санкционные веления.

Гипотезные веления относятся к общей гипотезе норм уголовного права, то есть условия, при которых применяется диспозиция статьи (части статьи) Особенной части ЗУоУО. К таким велениям следует включать принципы действия норм уголовного права во времени и пространстве, специфические проявления самого деяния (стадиальность, совершение деяния в соучастия с другими лицами (не исполнителями)), положения, которые касаются субъекта (субъектного состава) уголовно-противоправного деяния и его вины при совершении такого деяния, давность совершения такого деяния.

В теории уголовного права положения, касающиеся субъекта уголовно-противоправного деяния (уголовно-правовых отношений), отдельные ученые относят к самостоятельной структурной части нормы [3, c. 29] или к диспозиции [4, c. 82, 101]. Тем не менее, на наш взгляд, следует исходить из того, что юридический факт в механизме реализации уголовно-правовой ответственности (далее – МРКВ) – деяние, содержащее признаки состава конкретного общественно опасного посягательства, предусмотренного ЗУоУО, — может быть детализировано исходя из специфики субъекта, его совершившего. А права и обязанности этих субъектов, которые уже существуют в предупредительных уголовно-правовых отношениях, с реализацией санкции окончательно оформляются и уточняются в акте индивидуально-правового регулирования (который не является составной частью юридического факта).

При этом необходимо заметить, что субъект уголовно-правовых отношений и субъект общественно опасного посягательства, предусмотренного ЗУоУО, не являются тождественными и характеризуется своими специфическими признаками [3, c. 29]. С гипотезой связаны требования относительно субъекта уголовно-противоправного деяния как к физическому вменяемому лицу, достигшему возраста уголовно-правовой ответственности. К нему примыкают и требования относительно понимания уголовно-противоправного деяния, определение его характерных особенностей (виновность, общественная опасность, противоправность и наказуемость), которые разрешили отнести его к кругу уголовно наказуемых посягательств. С этим требованием взаимосвязаны нормативные правила определения форм вины и ее видов, которые также относятся к конкретизации юридического факта в МРКВ.

Включение положений, которые касаются уголовно-противоправного деяния (ст.ст. 11-17, 32-35 УК Украины), к требованиям, которые связаны с гипотезой, поясняется тем, что в ч. 1 ст. 2 юридический факт описывается как деяние, которое содержит состав общественно опасного посягательства, предусмотренного ЗУоУО. Последний является системным образованием, состоящим из: объекта, субъекта, объективной и субъективной сторон. В этом системном образовании объект состава согласовывается с признаком общественной опасности уголовно-противоправного деяния, объективная сторона состава – с признаком уголовной противоправности деяния, субъективная сторона состава – с признаком виновности деяния и субъект состава деяния – с признаком наказуемости преступления [3, c. 27-28].

К велениям, связанных с гипотезой нормы уголовного права, мы относим также общие принципы ЗУоУО, определяющие источники уголовно-правовых норм (ст. 3 УК Украины). Так, уголовная противоправность деяния, а также его наказуемость и другие уголовно-правовые последствия определяются только УК Украины. То есть, все, что определяет (конкретизирует) юридический факт в МРКВ, фиксируется в статьях ЗУоУО. При этом вопросы юридического факта должны решаться с учетом принципов действия ЗУоУО во времени и пространстве (ст.ст. 4-10 УК Украины), поскольку применению подлежат лишь нормы уголовного права, которые действовали на момент совершения уголовно-противоправного деяния. При таких условиях, учитывая гипотезу и связанные с ней веления, возможен переход к конкретной диспозиции нормы Особенной части УК Украины.

В диспозиции нормы Особенной части УК Украины описывается правило поведения относительно несовершения уголовно-противоправного деяния, признаки состава которого в ней сформулирован. Так, ее содержание текстуально имеет такое словесное выражение: «Не совершайся ...(конкретное уголовно-противоправное деяние), поскольку его совершение наказывается в виде… (вид и размер (срок) наказания)», — поэтому именно диспозицией нормы Особенной части УК Украины законодатель устанавливает обязанность удерживаться от осуществления деяния, признаки состава которого в ней конкретизированы. В таком виде государство стимулирует социально активное поведение членов социума, регулируя общественные отношения путем угрозы наказанием за неисполнение установленной обязанности. Указанная обязанность относительно несовершения уголовно-противоправного деяния, зафиксированного в диспозиции нормы уголовного права, адресуется неопределенному кругу лиц и реализуется в границах предупредительных уголовных правоотношений, в регулировании которых и может быть заинтересовано государство.

С диспозицией нормы уголовного права связываются определенные веления. Такие веления в зависимости от разновидности диспозиции нормы уголовного права (бланкетная ли отсылочная) помещаются или в других, не уголовно-правовых, нормативных актах, или других статьях ЗУоУО. Здесь необходимо обратить внимание на веления, которые размещаются в примечаниях к статям Особенной части УК Украины. В примечаниях, в которых раскрываются содержание терминов, зафиксированных в диспозиции, то есть, дефиниции следует относить к диспозиции нормы уголовного права, а критерии применения правила поведения – к его гипотезе. Например, примечание к статье 289 УК состоит из трех отдельных примечаний, из которых примечание 1 (в ней определяется понятие «незаконное завладение транспортным средством») относится к диспозиции нормы уголовного права, примечания 2 (если осуществленное деяние образовывает повторность) и 3 (условие, при котором материальный вред признается значительным и большым) – к гипотезе норм, которые соответственно описаны ч.ч. 2 и 3 ст. 289 УК Украины.

Относительно бланкетных диспозиций норм уголовного права выделяется два их вида: диспозиция с прямой (явной) и диспозиция с косвенной (неявной) бланкетностями. В первом случае в диспозиции непосредственно указывается на нарушение тех или иных норм, предусмотренных в нормативно-правовых актах других отраслей права или законодательства (например, диспозиции, описанные в ст.ст. 286, 240, 420 и т.п.). И хотя в этих диспозициях содержатся понятия общего характера («правила», «законодательство»), имеются в виду конкретные нормы соответствующих нормативно-правовых актов (других отраслей права или законодательства), нарушение которых признается при наличии всех иных необходимых условий как уголовно-противоправное деяние. Во втором случае в диспозициях статей ЗУоУО прямого указания на нарушение определенных правовых норм, которые бы содержались в нормативно-правовых актах другой отрасли права или законодательства, нет. Тем не менее, в этих диспозициях указываются такие признаки уголовно-противоправного деяния, которые определяются не только в диспозиции нормы ЗУоУО, а и в нормах других нормативно-правовых актов. Несмотря на то, что ссылка в этих диспозициях на определенные нормы других отраслей права или законодательства, которые поднимаются при совершении соответствующих общественно опасных деяний, отсутствует, сомнений в принадлежности этих диспозиций к классу бланкетных не возникает, поскольку содержание нормы уголовного права и определенных признаков состава уголовно-противоправного деяния устанавливаются, кроме норм уголовного права, также с применением норм не уголовно-правовых нормативных актов [5, с. 47-55].

Все эти приемы описания велений должны помочь выяснить содержание объективных и субъективных признаков уголовно-противоправного деяния, обязанность не совершаться которое возлагается на всех лиц диспозицией нормы уголовного права. Возлагая обязанность не совершать уголовно-противоправные деяния на неопределенное количество членов социума, государство может реагировать на каждый случай ее неисполнения, используя заложенные в санкции нормы уголовного права возможности применения средств уголовно-правового воздействия.

Следует отметить, что санкционные веления составляют наибольшую группу уголовно-правовых требований, которыми устанавливаются общие и специальные правила назначения и реализации уголовно-правового средства воздействия (ст.ст. 44-108 УК Украины). Так, санкция нормы уголовного права содержит указание в тексте статьи (части статьи) Особенной части ЗУоУО на вид и размер (срок) наказания за неисполнение обязанности не совершать общественно опасное деяние, предусмотренное ее диспозицией. Через прямое указание в тексте статьи (части статьи) Особенной части ЗУоУО санкция нормы уголовного права непосредственно связана с велениями разделов Х, ХІ, ХІІ и XV, в которых определяются понятие, содержание и цель уголовного наказания, порядок применения и реализации всех видов наказаний.

К указанным велениям примыкают нормативные требования, определяющие правовые последствия применения и реализации всех видов уголовных наказаний. Эти веления сформулированы в разделе ХІІІ Общей части ЗУоУО и регулируют вопросы судимости как правового состояния лица, что является следствием осуждения ее судом к любому виду и сроку (размеру) наказания за содеянное ею преступление, которое длится со дня обретения обвинительным приговором законной силы до окончания ограниченного законом срока или до признания судом этого срока достаточным и состоит в наступлении для лица соответствующих последствий общеправового, уголовно-правового и уголовно-исполнительного характера для достижения и закрепления цели уголовного наказания [6, c. 213-222]. Именно поэтому веления, регулирующие судимость лица, принадлежат к санкционным через ее связь с назначенным уголовным наказанием. Сама же судимость признается нами правоизменяющим юридическим фактом, с которым связано возникновение, функционирование и прекращение особой разновидности правовых отношений, которые могут одновременно продолжать (корректировать) имеющиеся восстановительные уголовные правоотношения или существовать в границах правоотношений, регулируемых нормами других отраслей права.

Санкция нормы уголовного права, предусмотрев вид и размер (срок) уголовного наказания за неисполнение обязанности не совершать общественно опасное деяние, предусмотренное ее диспозицией, за счет велений Общей части ЗУоУО, тесно связанных с санкцией, предусматривает возможность и уголовно-правового поощрения, которое: 1) является самостоятельной разновидностью юридических норм, представляя собою установленное государством правило поведения, соблюдение которого стимулируется исключением, смягчением или полным устранением уголовно-правовых ограничений; 2) есть разновидностью положительного стимула, сущность которого состоит в том, что он всегда предоставляет лицу, попавшему под юрисдикцию ЗУоУО или вошедшему с ним в непосредственный конфликт, возможности решить его в правовом поле; 3) означает устранение или смягчение реальных или потенциальных уголовно-правовых отягощений при наличии условий, предусмотренных соответствующей нормой; 4) всегда обращено только к физическому лицу, в общественно полезном поведении которого заинтересованы общество и государство, то есть имеет личный (индивидуальный, персональный) характер [7, с. 7-8]; 5) предоставляет право лицу противодействовать уголовным правонарушением при наличии обстоятельств, элиминирующих уголовную противоправность деяния [8, с. 157-163].

Санкция уголовно-правовой нормы дополняется также велениями раздела XVIIОбщей части ЗУоУО, которыми определен исчерпывающий перечень преступлений, за совершение которых могут быть применены средства уголовно-правового характера в отношении юридических лиц, виды средств уголовно-правового характера, общие правила их применения и основания освобождения юридического лица от их применения. Через средства уголовно-правового характера может реализовываться уголовная ответственность в отношении юридических лиц для воздействия на деятельность таких лиц, чтобы заставить их выполнять непосредственные предписания закона, устанавливающие обязанность или запрет на осуществление определенных деяний. Применение указанных средств может сделать невозможным осуществление деятельности, которая не отвечает учредительным документам или объявленным целям юридического лица, и деяний, причиняющих вред или создающих угрозу причинения вреда личности, обществу или государству, которые совершаются от имени или в интересах данного юридического лица или разрешаются, санкционируются, одобряются или используются органом или лицом, выполняющим функции управления юридическим лицом [1, с. 538-543].

К санкционным велениям также следует относить и правила применения иных мер уголовно-правового характера, к которым законодатель отнес: принудительные меры медицинского характера (далее – ПММХ), принудительное лечение и специальную конфискацию. ПММХ, что применены к невменяемым лицам, не влияют на функционирование МРКВ. В случае, если они применены вместе с наказанием к ограничено вменяемым лицам, их следует рассматривать как связанные с определенной корректировкой восстановительных правоотношений, в границах которых функционирует МРКВ. Тоже самое можно сказать и о принудительном лечении и специальной конфискации – они касается дополнительных ограничений прав и свобод осужденного, но процесс протекания реализации уголовно-правовой ответственности они кардинально не видоизменяют, а лишь усложняют его дополнительными отягощениями.

Особую группу санкционных велений составляют правовые предписания, в которых предусмотрена возможность освобождения от уголовно-правовой ответственности после совершения лицами преступлений, предусмотренных ч. 5 ст. 110-2, ч. 2 ст. 111, ч. 2 ст. 114, ч. 3 ст. 175, ч. 4 ст. 212, ч. 4 ст. 212-1, ч. 2 ст. 255, ч. 2 ст. 258-3, ч. 4 ст. 258-5, ч. 6 ст. 260, ч. 3 ст. 263, ч. 4 ст. 289, ч. 4 ст. 307, ч. 4 ст. 309, ч. 4 ст. 311, ч. 5 ст. 321, ч. 4 ст. 321-1, ч. 5 ст. 354, ч. 5 ст. 368-3, ч. 5 ст. 368-4, ч. 5 ст. 369, ч. 4 ст. 401 УК Украины. Существование специальных видов освобождения от уголовно-правовой ответственности обусловлено необходимостью целенаправленного реагирования государством на определенные уголовные правонарушения и контингент уголовно активных лиц, их совершающих [1, с. 373-374]. Эти веления разрешают не применять санкцию нормы уголовного права при наличии юридических фактов, которые ими предусмотрены.

К специфическим нормам уголовного права относятся нормативные требования раздела VІІІ Общей части ЗУоУО, в которых законодатель конструирует обстоятельства, элиминирующие уголовную противоправность деяния. По своей правовой природе эти предписания следует относить к гипотезным велениям, поскольку характеризуют юридический факт – деяние, извне похожее на определенный вид деяния, содержащий признаки уголовно-противоправного деяния, но благодаря юридическим фактам, предусмотренным статьями раздела VІІІ Общей части ЗУоУО, элиминируется его уголовная противоправность. Веления, предусматривающие обстоятельства, элиминирующие уголовную противоправность деяния, фактически устанавливают законодательные границы уголовно наказуемого поведения (границы разрешенного и неразрешенного), что имеет важное значение в правовом регулировании поведения индивидов в целом. Очерчивая границы разрешенного поведения, веления, предусматривающие обстоятельства, элиминирующие уголовную противоправность деяния, предотвращают совершение уголовных правонарушений [9, c. 103-109].

Так, уголовно-правовые нормы-веления, регулирующие необходимую и мнимую оборону или причинение вреда в состоянии крайней необходимости, разрешая совершать определенные законом действия, одновременно указывают на границы, за пределами которых поведение лица служить причиной начала функционирования МРКВ. Такие границы устанавливаются и при правовом регулировании поведения лиц, причиняющие вред под физическим или психическим принуждением, в состоянии задержания лица, совершившего уголовное правонарушение, выполнение приказа или распоряжения, оправданного риска, выполнение специальной задачи по предупреждению или раскрытию преступной деятельности организованной группы или преступной организации [9, с. 103-109].

В отличие от норм, устанавливают виды и размеры (сроки) уголовного наказания за совершение уголовно-противоправных деяний, эта группа велений регулирует поведение лиц, которые благодаря стечению жизненных обстоятельств совершают действия, которые граничат с уголовно-противоправными деяниями. Связь в этом случае веления с гипотезой нормы уголовного права объясняется системным характером нормы, что обнаруживается в согласовании правила в отношении несовершения общественно опасного деяния, предусмотренного ЗУоУО, с требованиями, неразрывно связанными с нею. Именно системный характер нормы обуславливает ее определенную структуру и влияет на ее содержание.

Функциональная роль нормы уголовного права проявляется в ее возможностях регулировать общественные отношения. Процесс же регулирования полностью зависит от согласованности предписаний составных частей нормы уголовного права, хотя функции она выполняет как единое целое. Регулирование поведения участников общественных отношений выступает как итог взаимодействия элементов системы (правил поведения и связанных с ними велений), что формирует почву для реализации запрограммированной модели поведения. Отсутствие хотя бы одной из составных частей нормы уголовного права делает невозможным полноценное регулирование ею общественных отношений.

Выводы исследования.Таким образом, уголовно-правовые нормы: 1) есть общеобязательными правилами по поводу несовершения общественно опасного деяния, предусмотренного ЗУоУО, и органически связанными с ними велениями, соблюдение которых обеспечивается принудительным потенциалом средств уголовно-правового воздействия; 2) веления – обязательные требования (правила), которые размещены в статьях Общей и Особенной частей ЗУоУО, и органически дополняют (уточняют) содержание соответствующей части уголовно-правовой нормы или содержат процедурные вопросы относительно ее применения и реализации.

 

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ:

1. Митрофанов І. І. Загальна частина кримінального права України: навч. посіб. / Митрофанов Ігор Іванович; Кременчуцький національний університет імені Михайла Остроградського. – Одеса: Фенікс, 2015. – 576 с.

2. Великий тлумачний словник сучасної української мови / [уклад. і голов. ред. В. Т. Бусел.]. – К.: Ірпінь: ВТФ «Перун», 2007. – 1736 с. : іл.

3. Петрова Г. О. Уголовно-правовое регулирование и его средства:норма и правоотношение: автореф.дис.на соискание уч.степ.д-ра юрид.наук: спец.: 12.00.08 «Уголовное право и криминология; уголовно-исполнительное право»/ Г. О. Петрова. – Нижний Новгород, 2003. – 48 с.

4. Блум М. И.Структура нормы уголовного права / М. И. Блум // Вопросы уголовного права, уголовного процесса и криминалистики : ученые записки Латвийского университета. – Рига, 1968. – Т. 93.– С. 65–111.

5. Панов М. І. Кваліфікація злочинів при бланкетній диспозиції закону про кримінальну відповідальність / М. І. Панов, Н. Д. Квасневська // Право України.– 2010. –№ 9. –С. 47–55.

6. Митрофанов І. І. Судимість як кримінально-правовий засіб впливу на наркозалежних осіб, які вчинили злочини / І. І. Митрофанов // Науковий вісник Дніпропетровського національного університету внутрішніх справ: зб. наук. праць. – 2009. – № 1. – С. 213–222.

7. Мелтонян Р. М. Поощрительные нормы Уголовного Кодекса Российской Федерации :автореф.дис.на соискание уч. степени канд.юрид.наук: спец. :12.00.08 «Уголовное право и криминология; Уголовно-исполнительное право / Р. М. Мелтонян. – Рязань, 1999. – 21 с.

8. Митрофанов И. И. Различные виды поощрения в механизме реализации уголовной ответственности / И. И. Митрофанов // Науковий вісник Міжнародного гуманітарного університету: збірник наукових праць. Серія «Юриспруденція». – Випуск 4. – Одеса, МГУ. – 2012. – С. 157–163.

9. Митрофанов І. І. Види кримінально-правових норм у механізмі реалізації кримінальної відповідальності / І. І. Митрофанов // Юридична Україна. – 2011. – № 3. – С. 103–109.

Криминологический мониторинг преступности

Добрый день,  уважаемые коллеги!

Прошу засвидетельствовать Вам свое глубокое уважение.

Я изначально хотел бы представиться, чтобы Вам было понятно, кто пишет эту статью: Булыгин Михаил, аспирант Национального центра и правовых исследований Республики Беларусь, старший прокурор отдела прокуратуры Брестской области, юрист 1 класса.

Я всегда внимательно и с большим интересом изучал имеющиеся здесь материалы, но все-таки осмелился здесь написать статью по очень важным для меня причинам.

Я заканчиваю диссертациооное исследование по восьмой специальности со следующей теме по криминологии :

Криминологический мониторинг преступности в регионе (на примере Брестской области).

Как Вы знаете, криминологической школы, в отличие от России, в Беларуси нет. Кроме того, у нас единичны случаи защиты диссертаций по криминологии. И в целом, диссертационные исследования по криминологии у нас считаются очень смелым шагом. В настоящее время я подхожу к этапу направления диссертации на предварительную экспертизу. Однако на предварительном ее обсуждении с предполагаемыми экспертами (кандидаты наук, но не защищены по криминологии) поступил ряд замечаний.  По моей теме в Беларуси вообще нет никакой литературы. Но указывается на необходимость ее обзора по теме.

Из источников РФ я располагаю только выложенной здесь в клубе диссертацией Стороженко (Антикоррупционный мониторинг), материалами конференции Института имени Грибоедова (Криминологический мониторинг: современное состояние и пути повышения эффективности), а также научно-практическим пособием, полученным от Федорова П.А. (за что ему отдельная благодарность) — криминологический мониторинг состояния преступности в Санкт-Петербурге и прогнозирование изменений.

По указанным причинам мне ничего не остается, как обратиться к криминологам России за помощью.

Прошу Вас высказать мнение по изложенной в работе концепции и методике проведения криминологического мониторинга преступности, а также о наличии каких-либо разработок в России по данному направлению (в том числе и научной литературы).

Я, к сожалению, ученый не в чистом виде,  поэтому в связи с трудностями по службе в настоящее время выехать на Родину для поиска литературы, возможности нет.

Буду рад оказать содействие, при необходимости, по различным вопросам криминологической науки и прокурорско-следственной практики в Беларуси и обменяться опытом.

В прикрепленном файле будет фото моей итоговой статьи в журнале ВАК «Законность и правоворядок» по положениям на защиту.

При необходимости, я могу отдельно направить автореферат. Не уверен, правильно ли будет выкладывать его здесь для общего доступа.

Заранее благодарен, Булыгин Михаил.

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. АНАЛИЗ СУЩЕСТВУЮЩЕЙ МЕТОДОЛОГИИ

Предыдущая публикация здесь

Анализ существующей методологии

 

Человек бреется бритвой, которую держит в правой руке.

Он смотрит в зеркало и видит, что в зеркале его отражение бреется левой рукой.

Он говорит «О! Левое и правое поменялись местами.

Почему же не поменялись местами верх и низ?»

Г. Бейтсон, «Разум и природа. Неизбежное единство»

 

Универсальные методы познания (логика и математика)

 

В научной методологии обычно уделяется недостаточное внимание тому, что можно назвать универсальными методами познания, присущими человеческому познанию в целом – как научному, так и практическому. Основными универсальными методами являются логические, которые основываются на применении в процессе исследования формальной логики. Полагаю, что к ним следует отнести логику и основанную на ней (логике) математику.

Логика. Для простоты изложения позволим себе отождествить логические и формально-логические методы. К ним относятся:

– анализ и синтез;

– абстрагирование;

– обобщение;

– индукция и дедукция;

– аналогия;

– моделирование и др.

Вкратце остановимся на них.

Все указанные логические приемы работают лишь в области закрытых систем, порожденных нашим восприятием реальности. Ничего из перечисленного в реальности не существует. Анализ (разделение) и синтез (установление отношений между разделенными частями) являются фундаментальными мыслительными актами, без которых невозможно логическое мышление. Однако это всегда привнесение в реальность искусственного, которое неизбежно вносит искажения в наше понимание мира.

Данный процесс имеет надежный физиологический фундамент и поэтому трудно осознаваем. Восприятие окружающей действительности возможно лишь при условии, когда некоторые качества одного и того же явления становятся очевидными. Поэтому мы весьма склонны к тому, чтобы мыслить дихотомиями. Но одно дело «светло – темно», «громко – тихо», «жарко – холодно», «недосол – пересол», и совершенно другое – «добро – зло», «справедливо – несправедливо», «гуманно – бесчеловечно». Дихотомии, имея физиологический фундамент, склоняют человека к нахождению соответствующей точки обзора между полюсами качеств. Так выстраивается индивидуальная система координат каждого из нас, однако необходимо иметь в виду, что таких точек обзора и систем координат столько же, сколько и людей. Поэтому наши результаты познания никогда не будут полностью соответствовать друг другу.

Мы сильно заблуждаемся, когда думаем, будто обладаем способностью знать психическое отношение другого человека к той или иной вещи, в том числе к нам самим, без прямого сообщения с его стороны. Подспудно мы все это понимаем, что приводит нас к поиску некоего компромисса, который принято именовать объективностью. Но опыт каждого из нас настолько уникален, что все договоренности в данном отношении могут существовать лишь на абстрактном уровне, то есть вне реальности. Об абстрагировании уже говорилось в предыдущей публикации.

Без дихотомий невозможно выделение объекта из пространственно-временного континуума, а, следовательно, и логическое мышление. Становясь на путь логики, мы начинаем оперировать не собственно объектами, а лишь их качествами, знаками (не «плеромой», а «креатурой» по К.Г. Юнгу). Именно логика также делает возможным установление причинно-следственных связей, причем выбор связываемых элементов чаще всего производится произвольно и неосознанно. Нет ни одного формального критерия, по которому в реальности можно было бы отделить причины от условий. Такое выделение возможно лишь в контекстуальном языковом поле («основанием уголовной ответственности является совершение деяния…» (ст. 8 УК РФ), но никак не в реальности.

Сам же механизм причинно-следственно означивания разворачивается по одному из двух сценариев:

1)               временная последовательность по принципу «раньше-позже». Да, одного лишь временного разрыва для констатации наличия причинной связи вроде как недостаточно. Поэтому алгоритм установления причинности, например, между теми же общественно опасным деянием и общественно опасными последствиями предполагает еще, чтобы именно это деяние обусловило наступление этих последствий. То есть, не будь деяния, последствия не наступили бы. Но, простите, не пахнет ли здесь мистификацией, ибо «если бы, да кабы» – это как гадание на кофейной гуще (напомню, что наша задача – достоверность результатов познания). Что касается последнего признака причинно-следственного отношения – «связь между общественно опасным деянием и общественно опасными последствиями должна быть не случайной, а необходимой», – то он уже в чистом виде субъективен. Как опять насчет достоверности? И это рассмотрено только на одном из самых простых примеров, которые иногда в практическом воплощении вообще не вызывают проблем (выстрел в голову – смерть). Кстати, как раз именно в таких случаях учение о причинно-следственной связи требуется меньше всего. А если дело коснется причинных комплексов преступности? Вроде как уже давно установлена связь между бедностью и преступностью, но кто учел, что чем богаче человек, тем легче ему «отмазаться» от проблем с законом? И все ли вредные для общества деяния т.н. белых воротничков подпадают под статьи уголовных кодексов?;

2)               сходство (умозрение) имеет самое прямое отношение к обобщению, индукции, дедукции и аналогии. Как уже было сказано, социально-гуманитарные науки во многом позаимствовали методологию естественных наук. Так, М.В. Ломоносов открыл закон сохранения вещества, затем экстраполировал его на закон сохранения энергии, что вскоре позволило всем без разбора говорить о существовании некоего «всеобщего закона природы». Но что значит эта закономерность для обществознания? Действительно ли есть нечто подобное «закону кармы» (как он понимается в буддизме), когда любой наш поступок получит соответствующий отклик со стороны, и нам, так сказать, воздастся по заслугам? Как отмечают А.В. Курпатов и А.Н. Алехин, даже неверующий человек признает наличие «божьего провидения», если кто-то, по его мнению, виновный («плохой») оказывается пред лицом страдания и неразрешимых проблем. «Есть все-таки Бог, есть! Он видит, Он все видит!»[1]. Но стоит рассмотреть конкретную ситуацию, как окажется, что любое «воздаяние» – чистая случайность, совпадение бесчисленного количества факторов (условий). Это тем более очевидно, когда дело касается нас самих. Обычно в таких случаях мы объясняем все тем, что «не повезло» или сработал какой-то «закон подлости». Данную механистичность физического мира, в том числе законы инерции, экономии, энтропии, более того, даже дарвиновскую систему естественного отбора, бессмысленно экстраполировать на человека и сферу социальных отношений вообще, поскольку человек – открытая система, для которой любое равновесие всегда будет иллюзией. Если и существует какой-то «фактор успешности», то его имеет смысл увязывать со степенью открытости гносеологического аппарата человека новому опыту, что обычно проявляется в его способности к приспособлению к постоянно изменяющейся реальности.

Итак, возвращаемся к логике в целом.

Логика, оперируя уже не самими означенными объектами, а только лишь их тенями (знаками), способна создавать многоэтажные логические конструкции (логические уровни по Б. Расселу). Следуя по такому сценарию, она уже не работает с реальностью, а строит себя на ней. На этом основаны все классификации, типологии и пр. Если после создания логических конструкций что-то меняется в самих объектах, логика, не разрушив имеющуюся конструкцию, уже просто не сможет данных изменений учесть. Она так и будет ходить по кругу объяснений (логических), замазывая появляющиеся противоречия новыми вполне обоснованными (логичными) объяснениями. Или два противоречащих друг другу факта она объединяет одним общим наименованием, опять создавая более высокий логический уровень. Показательный пример – преступник, который объясняет совершение кражи тем, что «хочешь жить – умей вертеться». Таким образом, логика создает не реальность, а псевдореальность.

Попытки приспособить реальность под свои лекала вызовут лишь напряженные отношения с ней, что будет только увеличивать разрыв между познающим и познаваемым, и приведет к ошибкам. Чтобы снять данное напряжение, сделать непонятное понятным, найти точку опоры, мы очень часто пускаемся в объяснения, привнося свое собственное видение сути дела, свои смыслы и закономерности. Технологии анализа, синтеза, абстрагирования и обобщения предназначены исключительно для этого, что никак не влияет на саму реальность.

Объяснение строится на описании. Однако в самом процессе описания значительная часть информации отбрасывается. Чистое описание должно содержать указание не только на все факты, которые свойственны описываемому явлению, но и на все связи, существующие между ними. На самом деле в описание попадает весьма незначительная часть того, что могло бы быть воспринято. Это подтвердит любой следователь или оперативник, хотя бы раз проводивший осмотр места происшествия. Объяснение не содержит какой-то качественно иной информации по сравнению с той, которая имеется в описании, и не дает никакого выигрыша в понимании, помимо того, что уже отразилось при описании[2]. Более того, само описание невозможно без объяснения, – объяснения того, что должно в это описание попасть. В конечном итоге объяснение может вообще обойтись без реальных вещей, для него достаточно означивания, поэтому даже при вполне скромном описании объяснений может быть много. Здесь мы опять возвращаемся к соотношению эмпирического и теоретического уровней познания.

Принято считать, что чем более точное описание и объяснение произведены, тем лучше. Говоря другими словами, построенная на закономерностях наука стремится создать такую карту, которая в наибольшей степени соответствовала бы местности (стремление к Абсолютной истине). Для этого используются различные инструменты и приборы, которые все глубже и глубже дают нам всмотреться в то, «что же там». Парадокс, однако, состоит в том, что чем глубже мы во все это всматриваемся, тем меньше мы начинаем понимать, а истина в этом смысле оказывается недостижимой. И проблема здесь вовсе не в неразвитости технологий, а в том, что наше описание, так называемая научная картина мира, всегда будет состоять из слов, картин и цифр, в общем, знаков, тогда как описываемые научным языком объекты будут всегда состоять из плоти, крови и процессов.

Эту мысль обычно иллюстрируют следующим образом. Предположим, что у нас есть ряд чисел. При этом существует предпосылка (гипотеза), что он упорядочен:

 

2, 4, 6, 8, 10

 

Если человека спросить, каким будет следующее число в этом ряду, он наверняка ответит, что это будет «12». Однако если следующее число будет 27, то сразу становится очевидным противоречие.

 

2, 4, 6, 8, 10, 27

 

Что обычно делает исследователь в этой ситуации? Он начинает исследовать ряд чисел для того, чтобы получить более общую закономерность. И вот очередная «победа»:

 

2, 4, 6, 8, 10, 27, 2, 4, 6, 8, 10, 28, 2, 4, 6, 8, 10, 29, 2, 4, 6, 8, 10...

 

Если теперь попросить познающего отгадать следующее число, он, вероятнее всего, ответит: «30». При этом он в своем ответе будет опираться на так называемую «бритву Оккама» («предпочтение следует отдавать простейшей из всех предпосылок, согласующихся с фактами»).

Задача закрыто-системного мышления сводится к тому, чтобы наиболее простым языком объяснить окружающий человека мир. И тот, кто при описании использует наименьшее количество символов (вспомним, к примеру, Е=мс2), считается лучшим ученым. 

Однако, никогда не известно, каким будет следующий факт. Нам, для того чтобы сделать жизнь объяснимой, следует предпочесть простой ответ и принять уверенность в том, что последовательность упорядочена. Но следующий факт всегда может вывести нас на более высокий уровень сложности. Именно поэтому научный прогноз (предсказание) не может быть абсолютно достоверным, поэтому наука никогда не сможет доказать никакого обобщения таким образом, чтобы прийти к окончательной истине. Как уже неоднократно говорилось, применяющая закрыто-системный подход наука оказывается лишь способом восприятия и извлечения из воспринятого того, что можно назвать закономерностью.

Альфред Кожибски на этот счет утверждал, что познание людей ограничено, во-первых, структурой их нервной системы и, во-вторых, структурой их языка. Люди не могут напрямую переживать мир, и взаимодействуют с ним только посредством «абстракций» (невербальных впечатлений или сведений, полученных центральной нервной системой, и вербальных индикаторов, выраженных в языке). Знаменитое выражение А. Кожибски «карта не есть территория» предполагает, что наше восприятие и наш язык всегда обманчивы в отношении «фактов», с которыми нам приходится взаимодействовать. Структура нашей нервной системы не соответствует тому, что происходит в действительности. Поэтому он настаивал на более осознанном подходе к вопросу несоответствия нашего описания реальности, наших гипотез и теорий о реальности и самой реальности[3].

Основоположник генеративной лингвистики Ноам Хомский разработал учение о глубинной и поверхностной структуре языка[4]. Его основная идея состоит в том, что когда мы говорим, никто из нас не дает полное описание мыслей, стоящих за словами, и если бы мы попытались полностью описать наши мысли, мы никогда не закончили бы говорить просто потому, что вербальное описание не может рассказать об опыте все. Внутренняя репрезентация индивидуального опыта неисчерпаема, поэтому мы вынуждены сокращать описание. Благодаря Н. Хомскому в лингвистике существуют понятия «глубинной структуры» и «поверхностной структуры». Глубинная структура неосознаваема, поскольку некоторая ее часть располагается на уровнях, предшествующих словам и мыслям, некоторая – вообще за пределами того, что можно описать словами. В итоге поверхностные структуры (слова) не могут полностью передать информацию от одного субъекта другому. Язык также невозможен без представления непрерывных процессов как процессов законченных, его сущность состоит в изменении процесса глубинной структуры (деяние, движение и т.д.) в статическое событие поверхностной структуры (это явление называется номинализацией). Для того чтобы в целях восстановления коммуникативной функции права бросить вызов номинализациям, нужно направить процесс в обратную сторону – деноминализации, так сказать, превратить «вещь» в процесс. Деноминализация помогает законодателю и правореализатору соединиться с опытом таким способом, который позволит ему осознать свою роль в процессе. Это сложно, но возможно.

Далее. Наше восприятие ограничено порогом. То, что выше или ниже порога нашего восприятия, находится вне способа нашего существования, и не может быть познано. Изобретение телескопа, микроскопа, точных средств измерения расстояния и времени представляют собой не более чем продолжения наших несовершенных органов чувств, но сами они органами наших чувств не становятся. Электронный микроскоп, с помощью которого можно разглядывать атомы, по замыслу конструктора сделан так, что мы можем видеть лишь отражения этих частиц, но сами частицы мы увидеть не можем. Поэтому «на самом деле» они могут быть вовсе не такими, какими мы их себе увидели и представили через окуляр микроскопа; мы никогда и не узнаем, какие они «на самом деле». Таким образом, истина опять подменяется возможностями нашего с вами восприятия. Причем нельзя думать, что это справедливо только для естественных наук. Человек – не меньшая загадка, чем объекты микромира, а учитывая диссипативность (например, несоответствие стимула реакции: зарплаты трудовым усилиям) системы «человек», его можно отнести к самым неустойчивым объектам во Вселенной из всех, которые нам когда-либо были известны.

Не преследуя иной цели, кроме как размножения логических связей, наука пока что представляет собой такой же способ описания воспринятого, как и искусство, музыка, поэзия, только в ней вместо авангарда, рока или ямба стилем и размером является отображение закономерностей. С помощью чего они отражаются – формулами, словами, знаками, линиями, – вопрос исключительно эстетический. Правда, с одной оговоркой: искусство, музыка и поэзия нередко являют нам примеры открытых систем. Возможно, именно в связи с этим обществознание в последние годы все больше предпочитает научно-публицистический стиль изложения, избегая сухого языка логики. Но есть такая публицистика, которая вскрывает противоречия, открывает систему и вызывает в этой связи катарсис, а есть и такая, которая пеленой из красивых словес эти самые противоречия замазывает, нередко довольно четко высвечивая невротические, то есть вызванные попыткой избегания реальности, потребности автора. В последнем случае достоверность окончательно уходит в туман. «Не верю!», – говорил на этот счет Константин Станиславский. На этом «погорела» вся русская религиозная философия (самый яркий пример – Н. Бердяев), не избежали соблазна также экзистенциализм и феноменология[5].

Так, что же, следует полностью отказаться от логического мышления? Нет, конечно же. Но об ограниченности логических приемов в познании реальности следует знать и хотя бы избегать излишних нагромождений.

Забегая далеко вперед можно сказать, что именно логика позволяет выявить фундаментальные гносеологические категории (например, принципы центра и отношения), на которых строится новая методология. Правда, это уже не та логика, к которой мы привыкли, это примологика, которая первична по отношению ко всякому содержанию[6].

Математика. Математика все чаще используется в социально-гуманитарном познании, что более чем обоснованно. Математика – это язык специальных символов. Благодаря возможности одинаковой их интерпретации, она является весьма эффективным средством коммуникации.

Альберт Эйнштейн говорил, что невозможно понять, каким образом эта абстрактная наука дает такие удивительно точные результаты, предсказывающие физические явления. Тем не менее, возможности использования математического инструментария в социально-гуманитарных науках ограничены. С этим вопросом необходимо как следует разобраться, в противном случае неизбежны просчеты.

Математика – очень эффективный способ реконструкции реальности, но она – всего лишь инструмент. В реальности, которую сама математика описывает, никакой математики не существует.

Математика основана на логике. Даже упомянутый только что А. Эйнштейн писал: «Положения математики покоятся не на реальных объектах, а исключительно на объектах нашего воображения. В самом деле, нет ничего удивительного в том, что можно прийти к логически согласованным выводам, если сначала пришли к соглашению относительно основных положений (аксиом), а также относительно тех приемов, при помощи которых из этих основных положений выводятся другие теоремы»[7].  Именно поэтому математика очень эффективна только для закрытых систем, которые содержат ограниченное количество констант и переменных.

В середине ХХ столетия английский математик Л.Ф. Ричардсон исследовал возможное влияние длины государственной границы на вероятность военных действий между Испанией и Португалией и заметил, что португальцы насчитали длину границы в 987 км, а испанцы сообщили о 1214 км. Данное противоречие положило начало «проблеме береговой линии»[8]. Длину береговой линии любого участка суши измерить сложно в связи с нерегулярностью самой линии. Основная проблема свелась к тому, что нет никаких формальных критериев длины отрезка, с помощью которых можно было начать измерение, и это при условии, что каждый конец сегмента должен быть на границе. Сумма сегментов оказалась обратно пропорциональной длине береговой линии. Собственно, сразу же после этого пришлось отказаться от понятия береговой «линии», ибо в реальности никаких линий не было. Вырисовался очевидный факт: уменьшение длины измеряемого отрезка (так называемая «аппроксимация» – от лат. proxima – ближайшая или приближение – научный метод, состоящий в замене одних объектов другими, в каком-то смысле близкими к исходным, но более простыми) устремляет общую длину побережья к бесконечности.

Что интересно, данный вывод был экстраполирован на другие геометрические фигуры, в частности, на окружность. Ученые долго ломали голову над тем, почему число «пи» именно такое, какое оно есть. Ответ оказывается обескураживающим: числа «пи» в реальности не существует. Отношение длины окружности к ее диаметру в современной математике вычисляется исключительно путем вписывания в окружность правильного многоугольника и через параметры только этого многоугольника. Чем больше углов (опять аппроксимация), тем более точными получаются расчеты. Понятно, что сколько бы углов ни было в многоугольнике, в окружность он не превратится. Поэтому «точность» числа «пи» определяется исключительно произвольно, а реальности до этого нет никакого дела, поскольку только человеку может придти в голову делить длину окружности на какой-то там диаметр.

Окружность в каком-то смысле (при вычислении числа «пи») – это специфическая аппроксимация, попытка согласовать данные действительной реальности с возможностью их представления нашим психическим аппаратом и интеллектуальной функцией. Кстати, древних египтян в своих расчетах вполне устраивало число «пи», равное трем, а в 1897 году в штате Индиана (США) был издан билль, законодательно определяющий это число равное 3,2. Математика оказалась куда более иррациональной, чем думалось ранее.

Собственно, теперь уже можно приоткрыть карты и сказать, что новая методология предполагает среди всего прочего радикальную аппроксимацию. Для этого нам следует отказаться от логических нагромождений, в том числе закономерностей, и мыслить в том числе чем-то, что напоминает математические точки, сингулярности, только вне привязки к пространству-времени, иначе создание псевдореальности неизбежно. Физики уже давно используют такие приемы.

А мы пока вернемся к математике. Итак, математика – инструмент, которому следует доверять не больше (но и не меньше), чем логике. В реальной жизни именно это мы и делаем, порой даже не замечая.

Например, ни один архитектор не будет проектировать здание таким образом, чтобы оно «тютелька в тютельку» соответствовало закономерностям, установленным сопроматом. Во-первых, если это здание, то его просто должно быть возможно построить и оно должно подходить человеку по анатомическим и физиологическим параметрам, размеру. Во-вторых, необходимо «уложить» проекцию центра тяжести к земле в периметр основания здания. В-третьих, обязательно нужен запас прочности на случай землетрясений или хотя бы воздействия ветра. В-четвертых, еще следует учесть усталость конструкций, просадку грунта и прочее. Но, самое главное, все эти математические расчеты будут производиться с учетом указанных моментов, и в силу недостатка опыта всегда можно что-то упустить. Поэтому следует учесть еще в-пятых, в-шестых и т.д. на всякий случай. Это самое «на всякий случай» свидетельствует нам о том, что только на одну математику полагаться не стоит.

Сказанное верно для любой сферы. Человек идет в магазин за определенной вещью, но не знает, сколько она стоит. Если он не возьмет денег с запасом или ему банально не повезет, он может ее просто не купить. «Чистая» математика включается лишь при ознакомлении с ценником или при расчете с продавцом, обретая исключительно коммуникативное значение. В открытых системах на одну математику полагаться нельзя.

Следующий пример еще более показателен. Во время Второй мировой войны Абрахам Вальд, румынский математик, сделал очень много для того, чтобы после боевых вылетов пилоты американских бомбардировщиков вернулись домой живыми. В первое время потери были ужасающими. Единственным реальным средством спасения виделось бронирование наиболее уязвимых частей самолета. Но весь увешенный броней самолет не взлетит, к тому же на борт нужно было взять как можно больше бомб. Количество брони оказалось строго лимитировано, нужно было сделать выбор. Проводя систематические осмотры возвращающихся из боев самолетов, очень быстро выяснилось, каким частям самолета доставалось больше всего. Руководство сочло необходимым укреплять только те части самолета, которые оказались самыми простреливаемыми и были похожи на дуршлаг. Однако А. Вальд обратил внимание на то, что жизненно важными для самолетов оказываются не самые простреливаемые участки, а те, с которыми самолеты не возвращались домой. Понятно, что изучить их было нельзя. Тем не менее, намного более эффективным при бронировании оказалось смотреть не туда, где есть дырки от пуль и осколков зенитных снарядов, а туда, где повреждений было меньше[9].

Данный пример также наглядно показывает, что ни в коем случае нельзя обобщать результаты работы какой бы то ни было системы только на основе удачных результатов, дескать, неудачники нам неинтересны. Знакомясь с успехами других стран по преодолению нежелательных социальных явлений или с успехами других людей, мы склонны испытывать оптимизм и воодушевление. Однако это принципиально ошибочный подход, поскольку неудачи других стран и людей оказываются вне поля нашего зрения. Справедливо и противоположное: ошибки сами по себе также вовсе не свидетельствуют о получении необходимого опыта по принципу «удачи без шишек и ушибов не бывает», «опыт приходит с годами», «диссертация должна быть выстрадана» и т.п. Трагедии целых стран или отдельных людей – еще не показатель того, что они в чем-то лучше других, ближе к пониманию «истины». Наказание само по себе или, если говорить более широко, ретроспективная ответственность, понимаемая как кара, никакой вины не искупляет и вообще не снимает ни одной проблемы, приведшей к совершению нежелательного поступка. Но вот издержки всегда налицо. Заявить что-то наподобие «Да, совершил, можете теперь меня наказывать сколько угодно!» может только безответственный человек. Наказание может иметь смысл, только если его понимать как меру безопасности. Исправляет не наказание, а организация (переорганизация) поведения индивида.

Не стоит также преувеличивать значение математики в части планирования человеческого поведения.

В свое время (в 1980-1990-х гг.) многие ученые возлагали большие надежды на применение ЭВМ. Тогда считалось, что в скором времени быстродействие компьютерных процессоров станет настолько большим, что можно будет строить сколь угодно сложные математические модели. На дворе XXIвек, а результаты до сих пор не впечатляют. Самое время задаться вопросом: может ли математическое моделирование с использованием мощных компьютеров оказаться способным определить, совершит человек, например, преступление, или нет?

В 1986 году выходит книга английского ученого-кибернетика Стэффорда Бира «Мозг фирмы»[10]. Вкратце опишем те вычисления, которые он там приводил.

Представим, что в жизни человека присутствует некое количество переменных, которые влияют на принимаемые им решения. С. Бир взял для расчета 300 факторов. Это совсем не много, если учесть, что в это число входят те люди, с которыми данному человеку приходится сталкиваться, та техника (автомобиль, общественный транспорт, компьютер и т.п.), с которыми он имеет дело, книги, которые он читает и т.д.

Ученый задался вопросом: каким должен быть мозг, чтобы учесть взаимное влияние и работу 300 факторов. Такой мозг должен иметь разнообразие (еще один термин), равное 3х1092 битам. Данное число пока мало что нам говорит, поэтому просто запомним его.

Другой кибернетик, Ханс Бремерманн, в 1962 году доказал, что если взять 1 грамм вещества и построить из него мозги с самыми маленькими из возможных нейронами, то за 1 секунду такие мозги окажутся способны обработать почти 2х1047 бит информации[11]. На самом деле таких мозгов ни у кого нет, мозговое вещество человека на порядки «рыхлее». Даже компьютер с подобной плотностью «мозгового вещества» никогда не будет создан, поскольку иначе нарушится принцип неопределенности Гейзенберга, согласно которому при переходе ко все более малым величинам измерительные приборы уже сами начинают изменять измеряемую среду и вносить искажения. Здесь же, при указанной плотности, получается что-то вроде попытки измерить температуру одной молекулы (тогда как температура – это, по сути, средняя квадратичная скорость движения множества молекул). Тем не менее, кибернетики взяли для расчета именно такое идеальное вещество для мозга.

Результаты расчетов показали, что самые идеальные во Вселенной мозги размером с планету Земля  за 10 млрд. лет успеют обработать 1092 бит информации. Это в три раза меньше, чем необходимо для учета взаимосогласованной работы 300 факторов.

Если количество факторов снизить на порядок, до 30 (допустим, общее количество смягчающих и отягчающих обстоятельств, учитываемое при выборе меры наказания, необходимой для исправления виновного), тогда при помощи строгого математического расчета оказывается, что такой супермозг должен быть размером с Луну и производить ему это вычисление предстоит 10 млн. лет.

Данные расчеты показывают, что ни человеческий мозг, ни самый идеальный компьютер не могут составить правильный план действий даже для весьма скромной по количеству связей с внешним миром жизни человека. Когда все начинают действовать по строгим формальным правилам, наступает обструкция («итальянская забастовка») – полное бюрократическое окостенение и смерть системы.

Поэтому математические расчеты не могут быть основанием принимаемых относительно человека и общества решений. Они в лучшем случае, при выверенной методике, могут обладать лишь свойством индикатора изменений системы, «правом совещательного голоса», но не основанием. Решения в отношении открытых систем, основанные исключительно на математике, делают эти системы крайне уязвимыми.

 

Всеобщие методы познания (диалектика и метафизика)

 

Диалектика, изначально понимаемая как спор, за все время своего развития в недрах философии и науки обросла бесчисленным множеством концептов. Пожалуй, самые значимые ее метаморфозы произошли благодаря Г.В.Ф. Гегелю, который впервые противопоставил диалектику метафизике – способу мышления, рассматривающему вещи и явления как неизменные и независимые друг от друга: «Все конечное, вместо того, чтобы быть прочным и окончательным, наоборот, изменчиво и преходяще», ибо, «будучи в себе самом другим, выходит за пределы того, что оно есть непосредственно, и переходит в свою противоположность»[12].

«Все бы ничего», но Гегель допускал тождественность, а кое-где просто отождествлял познание и самопознание, полагая возможным поглощение объекта субъектом через рассудочную деятельность. Чистой воды идеализм. Все развитие мира он сводил к развитию понятия о нем и составляющих его элементов. Это равносильно тому, что у нас имеется только два интеллектуальных объекта, например, числа 2 и 3, и мы начнем их складывать, перемножать, возводить друг друга в степени опять друг друга (квадраты и кубы), брать ряды этих чисел «2, 3, 3, 2, 3, 5 (2+3) 6 (2х3), 8 (два в третьей степени), 9 (три во второй степени), 64, 81 и т.д.» и так до бесконечности производить с ними арифметические действия в расчете на то, что каждый раз, усложняя процедуру и получая все большие числа, мы будем приближаться к более полному познанию реальности.

Вопрос о достоверности им как-то вообще не поднимался, ибо даже в те времена разница между объектом, который был внешним для познающего, и тем объектом, который находился у него в голове, могла быть уловлена без особых затруднений. Чтобы выпутаться из порожденной языковой игры, Гегелю пришлось пуститься в метафизические спекуляции, используя в качестве белых ниток категории «абсолюта», «истины», «свободы» и «примирения». Однако, по меткому выражению историка В. Соловьева, «Гегель утверждает, во-первых, что всякая данная действительность безусловно определяется логическими категориями, а во-вторых, что сами эти категории суть диалектическое саморазвитие понятия такого или чистого понятия самого по себе. Но понятие само по себе, без определенного содержания, есть пустое слово, и саморазвитие такого понятия было бы постоянным творчеством из ничего. Вследствие этого логика Гегеля, при всей глубокой формальной истинности частных своих дедукций и переходов, в целом лишена всякого реального значения, всякого действительного содержания, она есть мышление, в котором ничего не мыслится»[13].

Что ж, производство информации во внутреннем пространстве самого наблюдателя – не более чем изготовление новых, не существующих в реальности интеллектуальных объектов. Сознательное ассоциирование происходит по законам формальной логики, но реальности до нашей логики нет никакого дела, точнее, в нашем сознании возникает мнимая реальность. Когда утрачивается связь с реальностью, ни о каком мышлении в подлинном его значении говорить уже не приходится. Получается уже не мышление, а псевдомышление. Связь с реальностью – залог адекватности. Гегель ее дезавуирует.

Впрочем, Гегель в этом не «виноват». Человек стремится к избеганию случайностей в своей жизни и построению как можно большего количества закономерностей.

Процесс, не являющийся случайным, известен как информация. Однако, после появления на основе имеющейся информации закономерности, первичная информация уже как бы архивируется, становится неактуальной. Г. Бейтсон информацию определил как «различия, которые составляют различие». Если нам уже что-либо известно или мы это можем легко предсказать, как то, например, что завтра мы встанем и позавтракаем, для нас это – уже не информация. И, наоборот, если мы чего-то не знаем или не можем вывести из имеющейся закономерности, например, то, что завтра нас уволят по сокращению штатов, или что акции именно этого предприятия резко взлетят в стоимости вверх, это для нас будет информацией.

Помните строки из стихотворения А.С. Пушкина?:

 

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса

 

Первые строки этого стихотворения для выросшего на русской культуре человека содержат очень мало информации, поскольку они делают оставшуюся часть четверостишья легко предсказуемой. Начиная читать их своему собеседнику, можно заметить согласное кивание, дескать, «да, мне все и так понятно...».

Теперь следующее:

 

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса

Люблю я очень съесть на ужин чай с вареньем

А после выгулять любимого мной пса.

 

Эта шутка над стихотворением классика несет в себе больше информации для отечественного читателя, так как она значительно менее предсказуема. Читатель может узнать, как автор строк предпочитает ужинать, и что у него есть собака, которую он выгуливает по вечерам.

Еще один скачок в увеличении количества информации возникает в следующем варианте:

 

Унылая моя! Любимая собака!

Ты ждешь рифмы, но ее не будет!

 

Непредсказуемость этого «стихотворения» наделяет его еще большей информативностью, чем прекрасные лирические строки Александра Сергеевича. После прочтения этих строк возникает эмоция удивления. Это самая общая концепция того, как мы получаем новый опыт.

Пока система воспринимает или хотя бы готова воспринять новую информацию, она живет, развивается.

Развитие – это процесс упорядочивания системой нового опыта, процесс выбора, определения связности. Связность же выступает как критерий разумности.

Длительное время в экономике было принято считать, что реальным капиталом являются месторождения полезных ископаемых, средства производства, рабочая сила. Некоторые ортодоксы до сих пор полагают, что богатство происходит из земли, труда и капитала. Марксисты еще больше заузили этот перечень, вычеркнув из него капитал. Для них капиталист – это вор, который ничего не производит, а наживается только за счет помещения в процесс накопления богатства искусственной системы бухгалтерского учета, способствующей накоплению прибыли. Как оказалось, ошибаются не только марксисты, но и ортодоксальные экономисты. Дело в том, что ни земля, ни труд, ни даже богатство не способны произвести новое богатство. Например, имея миллиарды, можно легко разориться, если пустить все деньги на поиск и разработку полезных ископаемых там, где их на самом деле нет. Однако, мало толку от знания о том, где залегают полезные ископаемые, если об этом знают все другие участники экономических отношений. Потому как, например, при покупке недр с этими ископаемыми на аукционе выиграет тот, кто сможет назначить максимальную цену. В итоге, одним ничего не достанется, а у победителя аукциона издержки на приобретение участка недр резко снизят размер полученной прибыли. Поэтому подлинным источником богатства является информация, иначе – новый опыт, который исключительно индивидуален. Помните, как встречали первые электрические лампочки Эдисона (на которых он и сколотил состояние):

 

Ну и лампа! Насмех курам!

Пузырек под абажуром.

В середине пузырька - 

Три-четыре волоска.

С.Я. Маршак

Диалектика всего этого не учитывает.

Однако, наибольший «вклад» в развитие философской мысли диалектика привнесла тогда, когда стала использовать категорию «противоположности», по сути, отождествив ее с «противоречием».

Противоположности – это не более чем две крайние стороны одного качества, которые делают это качество заметным[14], причем в сфере социальных отношений отнести то или иное поведение к крайней стороне конкретного качества возможно далеко не всегда. Умышленное причинение смерти другому человеку (убийство) с точки зрения закона считается преступлением, если только дело не касается участия в военных действиях, необходимой обороны или другого правомерного причинения смерти. С точки зрения диалектики убийство представляет собой диалектическое единство противоположных сторон имеющегося контекстуального противоречия. Согласно диалектике, убийство как преступление и убийство как подвиг доказывают отсутствие возможности дать истинное логическое заключение по поводу природы «убийства вообще». Однако ошибкой будет полагать, что в конкретном убийстве по смыслу ст. 105 УК РФ, то есть в реальности, дело обстоит именно таким образом. Сказать, что Чикатило не убивал, а совершал лишь некие «социальные конструкты» – это уже слишком. Истина отсутствует лишь в нашем языке, иначе не было бы приговоров по убийствам, как и награждения героев войны.

Но что на этот счет отмечает И. Кант: «Общий принцип всех аналитических суждений, есть закон противоречия (понимаемого как противоположности – прим. А.Р.). Все аналитические суждения основываются вполне на законе противоречия и по своей природе суть познания a priori, причем все равно – имеют ли понятия, служащие им материей, эмпирический характер или нет. Ибо, так как предикат утвердительного аналитического суждения уже заранее мыслится в понятии субъекта, то он и не может без противоречия быть относительно его отрицаем; точно так же противоположное этого предиката должно необходимо отрицаться относительно субъекта в отрицательном аналитическом суждении, и притом также на основании закона противоречия»[15]. Здесь отчетливо проявляется отождествление противоположности и противоречия, замешанного на оговоренном псевдомышлении.

Действительно, оставаясь на формально-логических позициях, отграничить противоречие от противоположности не представляется возможным: «А» и «не-А» никогда не сойдутся вместе – ни когда они будут «стремиться» к «примирению» (по Гегелю), ни когда противоречия будут углубляться (по Марксу). Но противоречие, в противовес противоположности, существует. Одно дело, дихотомии типа «добро – зло», «хорошо – плохо», «порядок – хаос» и т.п., которые благодаря языку могут получить название противоположностей, и совершенно другое – проблемы с достижением указанных в ч. 2 ст. 43 УК РФ целей наказания при условии невозможности в данный конкретно-исторический момент отказаться от наказания вообще. Именно противоречия, а не надуманные противоположности, позволяют подвергнуть сомнению установленные закономерности, благодаря чему система может открыться, впустив в себя новый опыт.

В рамках диалектики отождествление противоположности с противоречием чуть ли не с неизбежностью привело к созданию своей, диалектической, логики, призванной замазывать все противоречия ради удержания интеллектуальных объектов в одном контекстуальном поле. К диалектическим законам познания окружающего мира (законам диалектики) традиционно относят единство и борьбу противоположностей, взаимный переход количественных и качественных изменений, отрицание отрицания. При этом используются такие философские категории, как количество и качество, необходимость (закономерность) и случайность, внешнее и внутреннее, содержание и форма, причина и следствие; общее, особенное и единичное и др. То же наказание, как полагают, отрицающее в своем существе преступление, после комбинации этих «тезиса» и «антитезиса» способно привести к некоему «синтезу» – «восстановлению социальной справедливости». Гегель на этот счет рассуждает так: «Посредством преступления нечто изменяется, и предмет существует в этом изменении, но это существование есть противоположность себя самого и тем самым в себе ничтожно. Ничтожность состоит в том, что право снято как право. Именно право как абсолютное не может быть снято, следовательно, проявление преступления ничтожно в себе, и эта ничтожность есть сущность преступного действия»[16]. Но что это, как всего лишь не языковая игра, основанная на объяснении? Чего стоит только термин «снято»? И почему наказание с преступлением дополняют друг друга до целостности? Уже давно известно, что существуют иные, не менее эффективные, меры предотвращения преступлений и наведения правопорядка. Ничего из оговоренного Гегелем в реальности нет, а такой подход намного больше напоминает спиритический сеанс, нежели научное мышление.

Этой ошибки в дальнейшем не могли избежать «диаматы», так много сил потратившие на опровержение идеалистической диалектики феноменолога духа.

Отказ от противоречия и замена его противоположностью – это отказ от познания и грубейший методологический просчет. Чего стоят только рассуждения Ф. Энгельса в «Анти-Дюринге» о «судьбе» ячменного зерна: «Возьмем, например, ячменное зерно. Биллионы таких зерен размалываются, развариваются, идут на приготовление пива, а затем потребляются. Но если такое ячменное зерно найдет нормальные для себя условия, если оно попадет на благоприятную почву, то, под влиянием теплоты и влажности, с ним произойдет своеобразное изменение: оно прорастет; зерно, как таковое, перестает существовать, подвергается отрицанию; на его место появляется выросшее из него растение – отрицание зерна». И далее: «То же самое мы видим в математике. Возьмем любую алгебраическую величину, обозначим ее а. Если мы подвергнем ее отрицанию, то получим –а (минус а). Если же мы подвергнем отрицанию это отрицание, помножив –а на –а, то получим +а2, т.е. первоначальную положительную величину, но на более высокой ступени, а именно во второй степени. Здесь тоже не имеет значения, что к тому же самому а2 мы можем прийти и тем путем, что умножим положительное а на само себя и таким образом также получим a2. Ибо отрицание, уже подвергшееся отрицанию, так крепко пребывает в а2, что последнее при всех обстоятельствах имеет два квадратных корня, а именно +а и –а. И эта невозможность отделаться от отрицания, уже подвергшегося отрицанию, от отрицательного корня, содержащегося в квадрате, получает весьма осязательное значение уже в квадратных уравнениях». Потом вся эта схема с феерической легкостью переносится на сферу социальных отношений: «Неравенство вновь превращается в равенство, но не в старое, стихийно сложившееся равенство бессловесных первобытных людей, а в более высокое равенство общественного договора. Угнетатели подвергаются угнетению. Это – отрицание отрицания». Как видим, методологические подходы самых убежденных идеалистов и материалистов в своей сущности ничем не отличаются друг от друга.

Диалектический материализм (марксистская диалектика). Согласно этому философскому учению сознание считается свойством высокоорганизованной, социальной формы движения материи, отражением в мозгу объективного мира. В этой связи настораживают несколько моментов.

Во-первых, апологеты диамата полагают, что движение и развитие материального мира рассматривается как результат действующих в нём самом внутренних противоречий. Отсюда неизбежно происходит уже набившее оскомину отделение (вплоть до противопоставления) «сознания» и «материи», «психики» и «поведения». У них то психика без поведения, то поведение без психики, хотя, вне всяческого сомнения, поведение следует рассматривать исключительно как процесс функционирования психического. Еще М.С. Сеченов писал: «Ясной границы, между заведомо соматическими, то есть телесными, нервными актами и явлениями, которые всеми признаются уже психическими, не существует ни в одном мыслимом отношении»[17].

С другой стороны, В.И. Ленин утверждал: «Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них»[18]. Однако в своем субъективном опыте человек (а для него может существовать только такой опыт) никогда не сталкивается с непосредственным ощущением[19]. Если осознанное ощущение определять как восприятие, то ощущение попросту невозможно, ибо как только оно возникает, оно тут же становится этим самым восприятием, а если не становится таковым, то остается для человека неведомым. Плюс ко всему, воспринятое сразу же занимает то место, которое ему отведено ранее воспринятым. И что после этого остается метафизике? Ничего! Как уже было сказано в предыдущей публикации, чистого частного познания (эмпирического) в рамках имеющейся научной парадигмы не существует.

Заодно проясним момент насчет «объективности». Всё, с чем человек сталкивается в процессе жизнедеятельности, является его опытом. Он не способен контактировать с внешним напрямую, ибо любое внешнее всегда психически опосредовано. Из данного психического вещества сделаны все вещи[20]. Светочувствительные клетки человека способны различать только три цвета – красный, синий и зеленый, но мозг человека способен различать около 5 миллионов оттенков. Чего стоит только «проблема слепого пятна» на сетчатке каждого из нас, которое мозг с успехом «замазывает». Наши рецепторы ежесекундно получают из внешней среды более десяти миллионов бит информации, осознается же в лучшем случае 60-70 (в среднем – 40).

Сказанное не имеет целью опровергнуть «материализм» и уйти в «идеализм», это вообще не имеет никакого отношения к данной дихотомии, поскольку мир существует для человека лишь настолько, насколько он на него реагирует, а объективное отражение невозможно. Для организма нет мира вообще, есть лишь та среда, на которую он реагирует[21]. Л.С. Выготский окончательно расставил все точки над «i»: «Проблема сознания должна быть поставлена и решена психологией в том смысле, что сознание есть взаимодействие, отражение, взаимовозбуждение различных систем рефлексов. Сознательно то, что передается в качестве раздражителя на другие системы и вызывает в них отклик. Сознание всегда эхо, ответный аппарат. Сознание есть только рефлекс рефлексов. Таким образом, сознания как определенной категории, как особого способа бытия не оказывается. Оно оказывается очень сложной структурой поведения, в частности удвоения поведения»[22].

Во-вторых, в рамках материалистической диалектики движение и развитие материального мира признается. Но этого мало, поскольку от процессуальной природы мира не остается и следа, когда о движении и развитии говорится именно как о «результате». В мире нет результатов и состояний, есть лишь бесконечный процесс развития сущего. Любое «осостоянивание» системы тут же неизбежно приводит к ее закрытию для познающего (закрыто-системный подход) и породит массу неразрешимых противоречий.

Так, психологи проводили любопытный эксперимент. В клетку ставили несколько ящиков, часть из которых встречала запущенных туда крыс небольшим электрическим шоком. Однако крысы отнюдь не усвоили, что не следует совать нос в ящики вообще, они усваивают лишь то, что не следует совать нос в те ящики со встроенным в них электрическим шоком, которые они уже исследовали. С точки зрения крысы для нее нежелательно усвоить общий урок (как сказали бы диалектические материалисты, «отразить» мир). Переживание шока при опускании носа в ящик указывает ей, что она правильно поступила, засунув нос в ящик с целью получить информацию о содержащемся в нем шоке. Таким образом, для крысы «цель» исследования состоит не в том, чтобы открыть, что предмет исследования – хорошая вещь, а в том, чтобы получить информацию о предмете исследования[23]. Говоря другими словами, крыса исследовала ящики для того, чтобы узнать о более эффективном способе удовлетворения пищевой потребности в настоящем и, возможно, в будущем (моделирование), а не для того, чтобы дать оценку познанным вещам. Точно так же поступает преступник, избирая наиболее эффективный способ реализации задуманного. Для крысы удар током не был своеобразной «карой», также и для человека, вставшего на преступный путь, реальная угроза наказанием (например, знание о наличии камеры видеонаблюдения, охранной сигнализации, препятствующих эффективному достижению поставленной цели) эффективна только в плане изменения его частных действий (например, не совершать кражу определенным способом, в определенное время, у определенного лица и т.п.). Однако данного факта еще не понимают не только не все юристы, но и некоторые психологи[24]. Интересную мысль в этой связи высказал А.А. Тер-Акопов: «Ориентировка на отягчающие (квалифицирующие) обстоятельства – тупиковый путь развития уголовного законодательства, поскольку перечень таких обстоятельств беспределен: ими могут быть в каждом случае разные ситуации, используемые преступником для достижения своих целей»[25].

В динамике открытой системы человека наказание играет роль своеобразного пугала, шарахаясь которого можно выбрать другой способ удовлетворения потребности. Этого не так уж и мало, но при двух условиях: 1) угроза наказания воспринимается как реальная, чего чрезвычайно сложно добиться, если отсутствуют физические препятствия к совершению преступления и 2) существует альтернативный способ удовлетворения актуализированной потребности.

Исторический «метод», исторический подход, историзм. Чтобы не пускаться в долгие рассуждения по поводу достоверности исторического метода, остановимся только на проблеме роли личности в истории. Тем более, что вышеизложенные рассуждения о диалектике в полной мере можно распространить на исторический метод, а само понимание роли личности в истории при желании легко можно развить до понимания роли различных факторов в развитии любой системы – от социума в целом до отдельного человека.

Итак, по вопросу о роли личности истории до сих пор встречаются прямо противоположные суждения:

1. Исторический процесс является закономерным, поэтому отдельные личности не могут влиять на ход истории. В развитии человечества действуют определенные объективные закономерности, определяющие историческую миссию отдельных цивилизаций (например, западной и восточной), государств, стран, народов, групп людей и, естественно, индивидов. Сознание, воля и поведение человека не возникают ниоткуда, они есть продукт исторически обусловленный.

Действительно, человек появляется на свет, развивается и действует в определенных условиях социальной среды: экономических, политических, культурных, экологических и др. Поэтому его мышление вроде как целиком задается этими условиями. Помещение индивидуума в другой социально-культурный контекст меняет и его поведение, и это – научно доказанный факт. Как говорится, «с кем поведешься, от того и наберешься».

Согласно такому подходу, если человек прикладывает какие-либо усилия для изменения хода истории, то со временем они все равно нивелируются. То есть, максимальная роль личности в истории – ускорение или замедление исторических закономерностей, которые после «отхода человека от дел» все равно возьмут свое и элиминируют (сгладят) все приложенные усилия.

Такой подход характерен как раз для марксистов – апологетов диалектико-материалистического направления. В своей работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельс пытался доказать, что существуют определенные исторические закономерности существования и развития человеческого общества. Он выделил несколько этапов развития общества, назвав их общественно-экономическими формациями: первобытнообщинный строй – рабовладельческий строй – феодализм – капитализм – коммунизм. Поэтому, по мнению марксистов, от отдельного человека ничего не зависит, и он всегда будет лишь винтиком в механизме истории (общества, государства). Но тогда становится совершенно непонятным, зачем В.И. Ленин организовал социалистическую революцию, ведь человечество было обречено на естественный переход от одной формации к другой?

2. Если определенные закономерности развития общества и существуют, то представляют из себя не «колею», а скорее «правила игры», которые обязательны для всех субъектов-игроков (от цивилизаций до индивидуумов). Для каждого исторического факта существует свое соотношение объективного и субъективного, которое обусловлено как самой личностью, так и окружающим ее контекстом. Приверженцы данного направления идут дальше в своих суждениях и для установления роли личности в истории предлагают ответить на два главных вопроса:

а) является ли конкретный исторический факт объективным или субъективным? Если исторический факт объективен, то роль личности в конкретной истории «нулевая»;

б) если конкретный исторический факт порожден поведением человека (субъективен), то под воздействием чего именно – объективных процессов или субъективных факторов – оказались порожденными действия человека?

Сторонники такого направления уделяют очень большое внимание роли случая в истории. Закономерность, по их мнению, – это то, что вызывается объективными факторами, случайность – это стечение обстоятельств, которые никак друг с другом не связаны.

На уровне абстракций, вроде бы, все понятно. Однако при более внимательном рассмотрении оказывается, что проблема никуда не ушла и вопрос вернулся. Почему? Потому, что невозможно представить себе существование универсального способа, посредством которого, во-первых, факты можно было бы «раскидать» на объективные и субъективные, во-вторых, отделить закономерность от случайности, ибо последние деления субъективны всегда.

А может быть, вообще отступиться от вопроса о роли личности в истории?

В рамках диалектического подхода ни историки, ни иные гуманитарии не считают возможным обойти этот вопрос стороной. Привлекая знания, накопленные в других науках, например, в психологии и педагогике, они рассуждают так. На становление человеческой личности влияют по крайней мере 3 фактора: наследственность (объективна), среда (объективно-субъективна) и воспитание (объективно-субъективно). То есть, становление человеческой личности вполне закономерно и причинно обусловлено. Но люди рождаются и воспитываются в различных условиях. Например, при монархиях наследственность и воспитание короля играли существенную роль, что сказывалось на ситуации в мире. На этот счет можно привести любопытный исторический факт.

В очередной войне за австрийское наследство французские войска одержали победу, и у Франции были все возможности добиться от Австрии уступки большого куска территории нынешней Бельгии. Однако Людовик XV этого не сделал, поскольку считал унизительным для себя торговаться подобно купцу. Поэтому Аахенский мир не дал Франции ровным счетом ничего. Историки предполагают, что если бы на месте Людовика XV был другой король или если бы он получил иное воспитание, то территория Франции с тех пор могла бы быть иной, а это изменило бы ход развития истории, по крайней мере, истории Европы.

За другими примерами нет необходимости ходить далеко. Давайте представим себе, как бы изменился ход истории, если бы в гитлеровской Германии была изобретена атомная бомба? А если бы у Советского Союза не было маршала Г.К. Жукова?

Уверен, что данные вопросы ставить бессмысленно, поскольку просчитать цепочку развития тех событий, которых не было, невозможно.

Можно также услышать мнение о том, что роль личности в истории зависит от самой личности, то есть на ход истории может оказать влияние только тот человек, который занимает активную жизненную позицию, который своим трудом, возможно, даже борьбой вносит вклад в развитие определенной сферы, тем самым влияя на ход истории. Однако это не так, поскольку бездействие тоже может быть активным и сознательным (игнорирование выборов в органы власти, забастовка, неоказание помощи другому человеку, халатность и т.д.).

Полагаю, что спор о роли личности в истории уходит своими корнями в основной вопрос философии: что первично – сознание или материя? То бишь, вопрос о курице и яйце.

Действительно, волей-неволей человек, который задумывается о роли личности в истории, пытается сделать историческое предсказание. Опять же, как насчет достоверности? Как мы знаем, история не знает сослагательного наклонения – «что было бы, если бы....». Раз этого не случилось, значит никакие «бы» не имеют значения. «История учит нас тому, что ничему не учит», – это не красивая метафора, а реальность. Сегодня все больше представителей социальных наук склоняются к тому, что никаких социальных законов не существует. Имеются лишь некоторые установленные закономерности, истинность которых лишь вероятностна, поскольку зависит от контекста. А так как контекст всегда уникален, то все социальные науки в лучшем случае – достоверные описания, на которых основаны обобщения. Вот и К. Маркс ошибся с местом социалистической революции, предсказывая ее более скорое свершение в Германии и невозможность оной в России.

Безусловно, есть люди, олицетворяющие определенные эпохи. Им приписывается определенная роль в истории. Но роль личности в истории – это не вопрос науки, и никогда им не будет по определению. Когда наука постфактум начинает заниматься предсказанием, о достоверности можно забыть. С этим вопросом «прекрасно справляются» лишь лирики, мистики и чародеи. Но с предсказаниями все просто: среди всех их предсказаний мы отбираем именно те, которые считаем «сбывшимися».

Как отмечает Ю.Н. Арзамаскин, «тенденции носят научный характер лишь тогда, когда, во-первых, они очевидны, во-вторых, из них вытекают выводы, в-третьих, на их основе можно выработать «что делать», то есть обосновать практические рекомендации»[26]. История – это не наука, а «политика, опрокинутая в прошлое»[27]. Если сказать не так радикально, то она куда ближе к риторике, чем к науке.

 ***

Наша задача теперь сводится к тому, чтобы ответить на вопрос о том, что именно в этих методах работает (если работает), а по возможности еще сказать почему. Поэтому следующая публикация будет посвящена уже непосредственно поиску новой методологии.

Продолжение следует...




[1]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 113.


[2]См.: Бейтсон Г. Природа и разум. Необходимое единство. – Новосибирск: Институт семейной терапии, 2005. – С. 69-70.


[3]Korzybski A. Manhood of Humanity. (Foreword by Edward Kasner, notes by M. Kendig) –Institute of General Semantics, 1950. Hardcover.


[4]Хомский Н. Язык и мышление. – М., 1972.


[5] Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 231.


[6]Там же. – С. 280.


[7]Эйнштейн А. Собрание сочинений в 4? х т. – М.: Наука, 1966. – T. 2. – С. 83.


[8] См.: Ashford, Oliver M., Charnock, H., Drazin, P. G., Hunt, J. C. R. Fractals // The Collected Papers of Lewis Fry Richardson / под ред. Ashford, Oliver M.. – Cambridge University Press, 1993. – P. 45-46.


[9] См.: Ellenberg, J. How Not to be Wrong: The Hidden Maths of Everyday Life. – Penguin Books Limited, 2014.


Читать дальше...

IN SALUTEM

Раздел: Новости
27.06.2016 15:56

24 июня 2016 г. юбилейный день рождения Е.Л. Бонк, кюн.

Урождённая Явич, Елена Львовна является автором книги «Социологические исследования общественного мнения о советском праве».

http://disser.law.edu.ru/disser.asp?disserID=1543464

Поздравим!

Информация №3 (о международной конференции)


Информация №3 (о международной конференции)

 

20-21 июня в Перми состоялась международная конференция «Исключительность исключенных. Маргинальность в ситуациях исторических вызовов на имперском, советском и постсоветском пространстве».  Насколько мне известно, это первая научная конференция в России, полностью посвященная наисовременнейшей проблеме включения / исключения (inclusion / exclusion), включенных / исключенных (included/ excluded).   

Напомню, в 1960-х – 1970-х годах французские социологи (Р. Ленуар, С. Погам и др.) обратили внимание на процессы включения / исключения, когда одни жители страны активно включены в экономическую, политическую, социальную, культурную жизнь, а другие исключены из этих сфер жизнедеятельности. Крупнейший социолог современности Никлас Луман заметил в конце прошлого столетия: «Наихудший из возможных сценариев в том, что общество следующего столетия примет метакод включения / исключения. А это значило бы, что некоторые люди будут личностями, а другие – только индивидами, что некоторые будут включены в функциональные системы, а другие исключены из них, оставаясь существами, которые пытаются дожить до завтра;… что тесная связь исключения и свободная связь включения различат рок и удачу, что завершатся две формы интеграции: негативная интеграция исключения и позитивная интеграция включения». Пророчество Н. Лумана полностью сбылось, и в современном мире постмодерна, по словам С. Жижека «Противостояние исключенных и включенных является ключевым», сменив разделение общества на классы.

Криминологи осознали важность выявленной социологами закономерности и появились соответствующие труды: Finer C., Nellis M. (Eds.) Crime and Social Exclusion, 1998; Young J. The Exclusive Society: Social Exclusion, Crime and Difference in Late Modernity, 1999, и др. Многочисленные теоретические и эмпирические исследования показали принципиальную значимость разделения всех людей на включенных и исключенных для понимания современных криминогенных факторов и методов социального контроля над преступностью. Частично это нашло отражение в работах автора этих строк (Гилинский Я. «Исключенность» как глобальная проблема и социальная база преступности, наркотизма, терроризма и иных девиаций // Труды Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации. СПб, 2004. С. 69-77; и др.).

Возвращаясь к конференции, следует отметить ее междисциплинарный характер. Докладчиками были историки, политологи, философы, социологи, филологи и примкнувший к ним криминолог… Обсуждались проблемы различных категорий «исключенных» — бездомных, наркоманов, гомосексуалов, заключенных, психических больных, провинциальных маргиналов и даже художников-аутсайдеров. Выставку последних — «Монологи» мы посмотрели после окончания конференции.

Организаторы конференции предоставили мне максимальные возможности участвовать в ней: быть комментатором одной из секций («Маргинализация через репрезентацию») и выступить с лекцией в рамках конференции («Девиантология об «исключенности» и маргинальности»).

Настоящей Информацией, равно как Информацией о конференции в Хельсинки мне хотелось бы привлечь внимание российских коллег к криминологическим, уголовно-правовым, уголовно-исполнительным аспектам актуальнейшей проблемы исключенности, которая широко обсуждается за рубежом экономистами, социологами, криминологами, политиками и политологами.

 

ГЛАВНАЯ ЦЕЛЬ УГОЛОВНОГО ПРАВА

ГЛАВНАЯ ЦЕЛЬ УГОЛОВНОГО ПРАВА  

The main purpose of criminal law

Ставило Сергей Петрович,

кандидат юридических наук, доцент,

доцент кафедры гражданского права, управления и процесса филиала

Российского государственного социального университета (РГСУ) в г. Анапе.

 

Любое общественное существование и устойчивое развитие невозможно без социального регулятора, которым и признается система права. С правом имеет дело в своей жизни каждый человек и на этом основании составляет о нем свое собственное представление.

По словам известного древнеримского юриста Ульпиана, «изучающему право надо прежде всего узнать, откуда происходит слово «право» (ius) (предвидение, благоразумность, мудрость); оно получило свое название от правосудия (iustitia)… право есть наука (ars) о добром и справедливом»[1]. Современное право является продуктом человеческой цивилизации, оно формируется в обществе, вырастает из многочисленных и многообразных общественных отношений. 

Право является универсальным средством управления обществом для достижения главной своей цели, которую, со времен великих мыслителей эпохи Возрождения, таких как Ш. Монтескье или Ч. Беккариа, следует рассматривать не иначе, как максимум достижения счастья для большинства граждан.

Праву как особому социальному феномену присущи специфические черты или признаки: нормативность, в основе которой лежит типичность, повторяемость социальных и мыслительных процессов, всеобщность существующих явлений, упорядоченность в мышлении и общественной жизни; выражение идей справедливости и свободы, которые являются извечными идеалами, к которым всегда стремилось человечество; предметом отражения права является власть, государство, общественный порядок. Именно эти общественные институты наполняют идею справедливости и свободы реальным содержанием, однако в связи с этим право политизируется, так как разные общественные слои стремятся к тому, чтобы лучше других реализовать в жизнь идеи справедливости и свободы; право регулирует поведение человека, воздействует на его мысли и чувства; специфической формой выражения права является законодательство.

К принципам права, как основополагающим идеям, началам, выражающим его сущность, относятся: демократизм в формировании и реализации права, законность, равноправие, равенство перед законом, гуманизм, взаимная ответственность государства и личности.

Определяя социальные перспективы права через призму его признаков и принципов мы утверждаем, что право является не только наиболее эффективным регулятором общественных отношений, но и специфическим консервантом основополагающих идей справедливости и свободы в общественных отношениях. То есть в праве всегда отражаются нравственные социальные начала и поэтому законы, как формы выражения права должны соответствовать постулатам права.

В моей альма-матер — Нижегородской академии МВД России при входе в фойе слева на мраморной стене высечены слова: «Тот поступает мудро, кто послушен велениям закона», взятые из римских текстов. Однако данное положение всегда оправдано, когда законы приняты на основе права, то есть когда право и законы — «есть суть условия на которых люди существовавшие обособленно и независимо друг от друга, объединились в общество». Если же исходить не из договорной структуры общества и государства, а рассматривать законы как инструмент насилия над обществом, то антагонизм права и законодательства способен привести к социальным противоречиям и социальным конфликтам, в которых в конце концов победит право, как имеющее нравственные опоры в генетическом мировосприятии и  правосознании.

Однако длительное воздействие не правовых законов на общественные отношения способно изменить и само право, поэтому необходимо постоянно соотносить практику законотворчества с признанными международными и конституционными принципами, проводить обязательную научную экспертизу законопроектов и ориентироваться на нравственные начала, иначе произойдет деградация общественных отношений и самого права.

Это вызывает обеспокоенность научной общественности[2], в том числе и сторонников широкого понимания права: «Смотрим влево, смотрим вправо. Нет нигде господства права. Властной силой наделен всюду царствует закон. Просто безобразие не Европа —Азия!» (проф. Т.Н. Радько). 

Иммануил Кант утверждал: «Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству»[3].

В работе А.Н. Чашина отмечается, что  известный абсолютистский лозунг «Государство – это я», как ни странно, вполне современен и приемлем. Только произносить его должен не король всех французов, а каждый гражданин в каждой стране. Ибо государство складывается ни из чего иного, как из людей, населяющих его, из своих граждан. Здесь появляется проблема самоидентификации человека. В обыденном сознании чаще всего онтологическое осмысление себя самого и своего государства расщеплены. Человеку привычно думать, что он живет в каком-то государстве, как если бы он вселился в меблированные комнаты, сдающиеся внаем. Но это вовсе не так. Человек не живет в государстве, государство живет в человеке и только через человека. Поэтому требование у государства – это требование у себя, финансирование государства – это финансирование себя, критика государства – это критика себя[4].

Мои учителя В.К. Бабаев, В.М. Баранов, В.С. Устинов, П.Н. Панченко, В.Т. Томин и др. уделяли вопросам поиска главного смысла права и его отдельных отраслей огромное внимание. Так В.М. Баранов в своей докторской диссертации «Истинность норм советского права: проблемы теории и практики»[5] утверждал, что гносеологический анализ юридических норм должен все органичнее использоваться в процессе выработки крупномасштабных государственных решений. Это направление может и должно выкристаллизоваться в автономный элемент общей теории права, содержанием которого явятся осмысление и научное выражение оснований, границ и возможностей применения теории истины в контексте правоведения и правового регулирования.

Доктор юридических наук, профессор П.Н. Панченко в своей работе «Уголовное право как право правды, право дела и право порядка» творчески вывел главный смысл уголовного права как отрасли права, который заключается в преобразовании общества[6].

Выдвинутое положение о том, что главной целью уголовного права является преобразование общества является вполне обоснованным. Именно наука уголовного права в тесной взаимосвязи с другими правовыми и иными науками должна стать «локомотивом» любых изменений и дополнений уголовного закона. Уголовный закон должен быть более научным, общественно-глобальным, менее динамичным в изменениях и дополнениях, ориентированным на очень длительное неизменное использование в 50-100 и более лет. Его положения должен знать и соблюдать каждый гражданин страны и обеспечивать их соблюдение другими лицами, его главные понятия и категории должны озвучиваться молодому поколению с раннего детского возраста. На любом возрастном уровне должно воспитываться отвращение к преступлениям любого рода. Соответственно предъявляются и высокие требования к качеству уголовного закона, его обоснованности, справедливости. Добиться всеобщего благоговейного исполнения может только мудрый и справедливый уголовный закон, являющийся объединителем народа в вопросах уголовно-правовой защиты наиболее важных общественных отношений.

Параллельно в обществе должна формироваться система общего предупреждения и профилактики преступности, которая ограничивала бы появление, распространение  и развитие криминогенных факторов во всех сферах общественной жизни и на всех уровнях власти и управления.

Одним из самых весомых элементов общего предупреждения преступности является обеспечение нормальных условий труда и жизни россиян, высокого уровня материального благосостояния, справедливой социальной и материальной оценки трудовой деятельности, обеспечения реального социального представительства в органах власти и управления, эффективной деятельности профсоюзов, социальной защиты и социальной адаптации молодежи, пенсионеров, инвалидов, лиц, потерявших работу, многодетных, малоимущих и др.    

Еще Чезаре Беккариа отмечал, что «единственное средство спасения народных масс заключается в солидном перевоспитании и укреплении нравственных начал, расшатанных обстоятельствами и нуждой».

Поэтому органы власти и управления с помощью правовых, экономических, организационных и иных механизмов должны сосредоточить свое внимание более на улучшении условий жизни россиян, помощи им в самых различных социальных вопросах: образования, здравоохранения, трудоустройства и др. Они должны не ограничивать не только действие конституционных положений, а наоборот адаптировать и приобщать общество к самому широкому пользованию своими конституционными правами и обязанностями. Конституция Российской Федерации –это самое главное правовое завоевание и достижение постсоветского периода и современности. Органы власти и управления должны более заботиться о благе народа, служить ему, всячески подчеркивая свою вторичную, второстепенную роль по отношению к воле народа, срочность полномочий должностных лиц в вопросе реализации истинного народовластия. Именно всеобщая забота и ответственность смогут обеспечить преобразование общества, реализацию им социального успеха и достижения комфортной жизни. В этом направлении можно использовать новый термин – «перенастройка».

Основатель и первый ректор Российского государственного социального университета В.И. Жуков в своей работе «Россия в глобально мире»отмечает: «… Лидерство в мировом сообществе можно завоевать в борьбе за улучшение благосостояния людей независимо от цвета кожи и места под солнцем… через лицемерие, обман, подлог и силу, признаваемым лидером не станешь. Это путь не на вершину уважения и авторитета, а дорога к национальной и международной катастрофам… Конденсируемая высокомерной политикой ненависть неизбежно трансформируется в революционный гнев».[7] Указанная работа увидела свет в 2006 году, однако яркое подтверждение высказанных положений характеризуется современной привлекательностью развитых стран Европейского Союза для многих народов мира.

Что касается науки уголовного права, то она должна дать исчерпывающие, полные и обоснованные ответы на вопросы связанные с необходимостью криминализации общественно-опасных деяний или декриминализации деяний, утративших свою общественную опасность. Она по сути должна ответить на следующие вопросы:

1. Почему за такое-то преступление предусмотрено такое-то наказание?

2. Чем обоснован минимальный или максимальный предел одного вида наказания и их амплитуда за конкретное преступление?

3. Как предусмотренное за конкретное преступление наказание достигает целей наказания (восстановление социальной справедливости, исправление осужденного, предупреждение преступлений)?

4. Как влияет применение конкретной уголовно-правовой нормы на достижение главной цели уголовного права, связанной с преобразованием общества в целях искоренения преступлений как социально-правовых явлений?

В классических трудах Фридриха Энгельса преступление и преступность характеризуются как проявление социальной войны, когда каждый борется сам за себя против всех остальных, а значит необходимо понимать, что главная цель уголовного права, связанная с преобразованием общества находится в неотъемлемой взаимосвязи не только с обоснованными преобразованиями в уголовно-правовой сфере, но и со всеми социально-правовыми процессами.

В связи с этим основным социальным принципом права должно стать всеобъемлющее взаимное доверие личности, общества и государства. Это доверие является мощнейшим инструментом социальной регуляции, оно способно поднять человека на неведомуюдаже для него самого нравственно-личностную и  профессиональную высоту, оно должно объединять общество, генерировать идеи саморазвития и процветания, самоорганизации деятельности, свободы и справедливости. Доверие является самой важной социальной ценностью, реализованной в праве и в общественных отношениях.

Еще Конфуций отмечал: «Как можно иметь дело с человеком, которому нельзя доверять? Если в повозке нет оси, как можно в ней ездить?»

На другом краю – всеобщее недоверие, порождающее энергию агрессии, разрушений и несправедливости. Если же все сферы общественной жизни будут монополизированы, подконтрольны, управляемы и предельно жестко регламентированы, возникает процесс галопирующей бюрократизации, ограничения инициатив и свобод, что не мотивирует население вообще к какой–либо позитивной деятельности и уж тем более к уважению закона.  Происходит замедление всех общественных процессов развития. Развитие из–под палки, развитие под угрозой неблагоприятных последствий – это не развитие, а деградация всех общественных процессов и институтов.

На основании вышеизложенного в целях будущего преобразования общества выступаем с инициативой введения в систему школьного образования учебной дисциплины «Правоведение» или «Правознание», которая изучалась бы в 10 и в 11 классах в объеме не менее 160 часов, то есть 80 часов в год и предусматривала следующую структуру: в первой части (10 класс) изучались бы основы международного права, исторические аспекты его возникновения и развития, основные конвенции ООН и мировые правовые системы, а вторая часть (11 класс) была бы посвящена изучению основ российского национального права и законодательства в его соотношении с международным правом.

Стремление к реализации данных предложений позволило бы со временем сформировать правовое общество, защищенное правовым сознанием от различных злоупотреблений со стороны недобросовестных представителей власти и управления, работодателей и иных лиц и достичь главной цели уголовного права – преобразования общества на началах отвращения от преступлений и их несовершения. В таком обществе сложно было бы осуществлять законотворческую политику и правоприменительную деятельность, противоречащую правовым основам, правовым принципам, желаниям и интересам людей, их мировосприятию.

 




[1]Перетерский И.С. Дигесты Юстиниана. Очерки по истории составления и общая характеристика. М.: Госюриздат, 1956. С. 62.


[2] Лазаренкова О.Г. «Самопомощь» – как способ самозащиты гражданских прав. // Образование и наука: проблемы и перспективы развития. Материалы международного электронного симпозиума. Ред. совет: О.А. Омаров, М.И. Абакаров, С.А. Чернова, А.Г. Газиев. Махачкала: АНОО Махачкалинский центр повышения квалификации, 2014. С. 313-321.


[3] Кант И. Соч. Т. 4. Ч. 1. С. 270.


[4] Чашин А.Н. Онтология права // Советник юриста. 2015. № 3. С. 67. 


[5] Баранов В.М. Истинность норм советского права: проблемы теории и практики // Автореф. дисс… д.ю.н. М., 1990. 31 с.


[6] Панченко П.Н. Уголовное право как право правды, право дела и право порядка (главный смысл уголовного права как отрасли права) //Интеллектуальная собственность и экономическое развитие регионов: проблемы права и правовой политики в первом десятилетии XXI-го века. Материалы региональной научно-практической конференции 10 апреля 2008 г. Нижний Новгород: Стимул-СТ, 2008. С. 133-145. 


[7]Жуков В.И. Россия в глобальном мире. В 3 т. Т.1. Философия и социология преобразований. — М.: Логос, 2006. — С. 13.


Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (продолжение)

Начало изложения (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (продолжение)

 

Наука

 

Развитие научных представлений весьма сложно периодизировать. В этом отношении эволюция науки также непоследовательна и противоречива, как и эволюция других мировоззренческих систем (религии и философии). С точки зрения сегодняшних представлений о преступном передовые идеи возникают в различных странах в самые разные времена. Не случайно добротность исторического очерка развития тех или иных институтов в значительной мере определяется шириной временного охвата: «Уже в трудах Платона встречается утверждение о том, что…», «Даже в эпоху Средневековья существовало понимание…» и т.п, – так выше вероятность отыскания предпосылок развития взятого для анализа учения. Но до сих пор неясно, на чем должна основываться периодизация любой науки – на интуитивных прозрениях гениев своего времени либо на периодах развития общества, когда оно становилось готовым применить принципиально новые подходы, о чем нередко свидетельствовали одинаковые «случайные» открытия, делаемые почти одновременно и независимо от друг от друга. К слову сказать, ссылки на трактат Ч. Беккария «О преступлениях и наказаниях», в отличие от мириадов томов более новой литературы, до сих пор считаются признаком хорошего тона, а само произведение остается настольной книгой многих представителей наук криминального цикла. Сколько еще должно вырасти поколений юристов, чтобы несложные идеи этого просветителя совершили скачок из сферы теоретической в социальную практику?

Как видим, время здесь – плохой проводник. История сохранила не так много, как иногда кажется. Из глубины веков до нас дошли сведения далеко не обо всех мыслителях, сохранилась лишь весьма незначительная часть артефактов, поэтому наука, также как история отдельной страны, имеет непредсказуемое прошлое. Тот же Платон оказался всего лишь одним из первых философов, труды которого достались нам не в кратких отрывках из сочинений его современников и последователей, а почти полностью.

К тому же попытки ответить на вопрос о роли личности в истории в принципе не могут увенчаться успехом, ибо каждый раз в таком случае мы постфактум будем делать прогнозы, а история, как известно, не терпит сослагательного наклонения.

С другой стороны, если что-то неизвестно, то это не означает, что неизвестно ничего. В конце концов, можем ведь мы выделить эпоху Античности, Средних веков, Возрождения, просветительно-гуманистическое направление, модерн и постмодерн? Поэтому говорить об обобщенных этапах (эпохах) развития науки нам вполне по силам.

То, что будет сказано дальше, постоянно перекликается с изложенным ранее очерком развития взглядов на преступное в других мировоззренческих системах. В этом нет ничего удивительного, если постоянно иметь в виду, что наука со своим инструментарием не может выпасть из контекста социальной практики, ведь она всегда остается дитем конкретной эпохи. Данное обстоятельство также помогает нам под особым углом зрения относиться к текстам дошедших до наших дней источников, ибо нередко первоначально заложенный смысл ретушируется или попросту утрачивается, а великие откровения с высоты нашего времени кажутся пустыми банальностями. Впрочем, именно последнее обстоятельство помогает предпринять рекурсивный подход к анализу имеющихся парадигм.

Итак, как было сказано, становление научного мышления обусловлено эволюцией человеческого познания. В доантичную эпоху человек еще не выделял себя из мира вещей, он находился в состоянии совершеннейшей целостности и единства бытия. В таких условиях концепты представления, значения и смысла многих вещей, за редкими исключениями (например, «колесо»), сформированы быть не могут. Это означало также невозможность развития каких-либо идей, ведь идеи – это всегда выделение чего-либо из целостного бытия, противопоставление, как нынче принято говорить, субъекта познания его объекту. Любопытно, но у некоторых народов, до недавнего времени пребывавших или до сих пор пребывающих в первобытном состоянии, концепция «Я» оказалась не сформированной[1]. Таково раннее детство человеческой цивилизации (опять онтогенез–филогенез).

Но постепенно в сознании людей начали происходить изменения. Так, например, необходимость в установлении точных границ земельных участков потребовала серьезного математического знания: вслед за геометрией появляется алгебра, и вот квадрат и куб числа становятся востребованными во многих сферах общественного бытия. Конечно, первые успехи на этом поприще еще во многом были замешаны на мифологическом мировосприятии. Для пифагорейцев простые числа не были лишь материалом для четырех арифметических действий, они имели глубокий сакральный смысл. «Три кита», «четыре стихии», «четыре стороны света»…[2].

Все это оставляло преднаучному знанию открыто-системность, позволяющую вбирать в себя новый опыт и, как следствие, сделать первые открытия в математике, астрономии, физике. Именно тогда математика, точнее, универсальность ее языка, заложила потрясающие успехи в области естественных наук. Это сейчас «Начала Евклида» кажутся скучным изложением элементарных сведений о числах, прямых линиях, лучах, плоскостях, геометрических фигурах и т.п. Это теперь уже детей учат видеть шар в яблоке, капле воды, морском камне, человеческой голове и считать их, а в группах звезд распознавать созвездия. Тогда же разглядеть все это в мире, где не было ни катетов, ни гипотенуз, ни шаров, даже прямых, а было только неразделенное бытие, – означало переход к совершенно иному типу мышления. Однако смерть мифа была предрешена[3].

Неверным было бы думать, что миф умер естественной смертью. Психическая сфера постепенно подготавливалась к этому. По мере распространения описанной ситуации в среде мыслителей их гносеологический аппарат становится все более закрытым. Развитие письменности (линейного мышления) и грамотности подтолкнуло человека к обретению навыка общения с самим собой – рефлексии. В «Диалогах» Платона уже четко просматривается, что дискуссия происходит в голове автора[4]. Там он сам ставит вопросы и сам на них отвечает. Чтобы создать подобное произведение, необходимо было еще стать самому себе «внешним рецензентом». Внутренняя работа и «мысленные эксперименты» постепенно приходят на смену открытости и спонтанности, а мир стал делиться на внутренний и внешний. Постепенно человек стал учиться жить и думать по отдельности для себя и для других. Так подспудно он стал подходить к различению объектного бытия и идеального мира, все большее значение в методологии познания придавая последнему.

В чем состояла принципиальная новизна такого рода мышления? В рамках новой парадигмы во главу одного угла была поставлена противоположность, а по другую сторону образовалась концепция «Я». Говоря другими словами, возникла система ««я» – противоположность». Человек вычленил себя из мира вещей, появилось противопоставление «субъекта» «объекту». Стало принято считать, что мыслитель, если он претендует на приближение к истине, может и должен стремиться к тому, чтобы смотреть на объект своего исследования незамутненным взглядом, «объективно». Благодаря этому люди получили мощный инструмент критериального, то есть оценочного, описания мира, используя который они стали вскрывать невидимые глазу закономерности.

Плодами нового мышления в первую очередь стали прорывы в области естествознания, ведь именно оно оказалось призвано обеспечить удовлетворение витальных людских потребностей. Великие географические открытия, развитие мореходной навигации, механика и т.д. систематически возвышали самомнение человека, приравнивая его к Богу и постепенно водружая на трон природного царства. Учения Н. Коперника, Г. Галилея, И. Ньютона не могли не породить веру в наличие скрытых закономерностей в сфере не только естественных, но и общественных наук. В наиболее явственном виде впоследствии закрыто-системный, почти механистический, подход стал представлен в научно-философских системах Т. Мора, Ш. Монтескье, Г. Гроция, Ж.-Ж. Руссо, И. Бентама, Ч. Ломброзо и мн.др.

Кульминацией народившейся парадигмы закрыто-системного мышления оказалось XVIII столетие. Р. Декарт создал самую настоящую «систему координат» для современной науки. В его философии картезианский дуализм (противопоставление «я» и всего остального) возводится в Абсолют. Как замечает наш современник, В. Хесле, «в «Я» Декарт нашел тот абсолютный фундамент, который был нужен ему для обоснования метафизики как науки. Особое значение «Я» состоит в том, что только в «Я» нельзя усомниться, потому что оно – сомневающаяся инстанция: ото всего можно абстрагироваться, только не от того, что является условием возможности абстрагирования»[5].

Благодаря Р. Декарту системный подход был абсолютизирован настолько, что в его справедливости не могли усомниться представители даже общественных наук. В обществознании все модели стало принято выстраивать на противоположностях, дуальностях, а закрытые системы знания стали плодиться одна за другой. Вот что по этому поводу писал сам автор метода радикального сомнения: «Я замечаю в себе некую способность суждения, которую наверняка получил от Бога. А поскольку обманывать меня он не желает, способность суждения дана мне таковой, что если я буду правильно пользоваться ею, то никогда не смогу ошибаться»[6]. Чем не предтеча классической школы права с ее свободой воли?

Даже релятивистская физика сделала все возможное, чтобы приспособиться к его системе отсчета: физический мир был поделен на две системы – наблюдаемую и наблюдающую, где только наблюдаемой «было позволено» быть описанной в терминах вероятностей, тогда как сам наблюдатель оставался точкой отсчета в системе абсолютных координат пространства и времени[7].

Практика, во все времена признаваемая критерием истины, также оказалась не настолько сильна, чтобы поставить под сомнение указанное допущение. Мало кто хочет считать себя от природы плохим (инстинкт самосохранения), ведь иначе вся эта гносеологическая конструкция рушится. Не менее естественно проецировать собственную «хорошесть» на других.

Впрочем, были и те, у которых складывалось иное мнение о сущности человека. Пожалуй, наибольшей остроты спор об истинной природе человека (греховной или божественной) достиг в свое время между Ж.-Ж. Руссо и Т. Гоббсом в их заочной полемике. Ж.-Ж. Руссо полагал, что человек по сути является дружелюбным, альтруистичным и добрым[8], а Гоббс настаивал на том, что все люди от природы агрессивны, порочны и эгоистичны, видел естественным состоянием человечества «войну всех против всех», категорически отвергал наличие особой мыслящей субстанции, полагая, что последняя имеет исключительно материальную природу[9]. Кто из них оказался прав, а кто нет, рассудило, как всегда, время.

Закрытая система представлений о человеке Руссо не осталась без внимания прогрессивной общественности. Жан Поль Марат развивал учение Руссо и говорил, что для возвращения к мирной и счастливой жизни человечества достаточно будет отрубить всего лишь сто голов. Впечатленный идеями Руссо, М. Робеспьер стал одним из вождей Французской революции, призывая за свержение правящей элиты путем массовых и жестоких репрессий. Ж.-П. Марат говорил всего о ста головах, но во время Французской революции на гильотину попало около 40 тыс. человек, среди которых был и сам Робеспьер. Якобинцы (соратники Робеспьера) отлавливали на улицах беременных аристократок, вскрывали им животы, вынимали из утробы плоды, а затем нанизывали их на штыки своих винтовок и дефилировали по Парижу, шумно распевая революционные песни. Дворянских мальчиков связывали между собой локтями, а затем ставили в нескольких метрах от пушки и стреляли ядрами в эту толпу прямой наводкой. А однажды агрессивно настроенная толпа набросилась на одного царедворца, разорвала его на куски и… съела[10]. Таким образом, несмотря на вопиющие примеры из реальной жизни, заложенная Р. Декартом парадигма не спешила ретироваться ни из естественных наук, ни из обществознания.

Человеколюбивая, но закрытая, построенная на крайних допущениях и неизменности человеческого начала, теория Руссо привела к нечеловеческой жестокости. Учение же Гоббса совсем нечеловеколюбиво, цинично и нелицеприятно, однако, имея процессуальную по своей сути природу (общество постоянно должно поддерживать индивида в том, чтобы он оставался в рамках приемлемого поведения), оно позволяло войти в себя новому опыту. Именно из учения Гоббса, изложенного им в «Левиафане», всемирно известный моралист Адам Смит впоследствии вывел теорию так называемой «невидимой руки», которая должна организовать эгоистов на достижение всеобщего блага, согласно ей же собственная выгода достижима лишь через удовлетворение чьей-то потребности[11]. Открытые системы периодически показывают свою удивительную жизнеспособность, но их появление в тот период было скорее исключением, чем правилом.

XIX век с еще большим размахом порождает идеи переустройства общества, ведь естественнонаучный инструментарий совершенствовался день ото дня, а устоять перед соблазном использовать соответствующую методологию, так сказать, по аналогии, гуманитариям было не под силу. Собственно, именно в этот период зарождается криминология, корневая система которой питалась и до сих пор питается парадигмами других наук.

В то время достижения естественных наук «на ура» подхватываются теми, кто занимался проблемами преступного поведения. С чисто биологической точки зрения к фигуре преступника подходит френолог Галль[12], впоследствии идею наличия врожденного преступника разработал итальянский тюремный врач Ч. Ломброзо[13]. В одной из своих работ он так описывает свое прозрение: «Внезапно, однажды утром мрачного декабрьского дня, я обнаружил на черепе каторжника целую серию ненормальностей…, аналогичную тем, которые имеются у низших позвоночных. При виде этих странных ненормальностей – как будто бы ясный свет озарил темную равнину до самого горизонта – я осознал, что проблема сущности и происхождения преступников была разрешена для меня»[14]. Нетрудно заметить в этом учении влияние теории эволюции Ч. Дарвина. И хотя уже совсем скоро Ломброзо признает, что прирожденный преступник – только один из типов, да к тому же оппоненты[15] и ученики[16] самого итальянского профессора быстро низвергли криминальную антропологию, свое дело она сделала. Убедив некоторую часть общественности в наличии врожденных преступных качеств как проявления «недоразвитости» отдельных людей и целых народов, антропологи внесли свой вклад в развитие обществознания, причем последствия его оказались куда более трагичными, чем это могли предположить основатели.

Несколько позже успехи генетики открыли перспективы для выдвижения гипотез о врожденной склонности к преступному поведению (эндокринная обусловленность преступного поведения[17], хромосомные теории[18] и т.п.), продолжая поддерживать теоретический фундамент клинической криминологии. Правда, как оказалось, многие из них не выдерживали критики с точки зрения применяемых методик. Близкими по духу оказались психолого-психиатрические концепции, усматривающие причины преступного поведения в умственной отсталости преступников (Годдард[19] и др.).

Что касается социологического направления криминологии, то его методология принципиально не отличалась от антропологического. Не случайно очень часто их объединяют в единую антрополого-социлогическую доктрину. Разница между ними лишь в смещении точки обзора: если первые ее помещают в физические и близкие им параметры человека, то вторые в наличие неких социально значимых черт, совокупность которых принято именовать личностью.

XX век также не привел к открытию собственно социальных законов. Все это столетие успехи физиков продолжают ворожить умы гуманитариев. Так, второе начало термодинамики с его «энтропия замкнутой системы стремится к максимуму», выросшее впоследствии в теорию хаоса, служит матрицей для описания множества социальных процессов. При этом почему-то забывается о применимости указанных тезисов именно к замкнутым системам, человек же, вне всяческого сомнения, к таковым не относится.

Не оправдались надежды, возлагаемые на этологию. Признать наличие у человека тех или иных животных инстинктов – еще не значит оправдать любые его формы. Ведь эти генетические программы отбиралась эволюцией только для дикого стада приматов, а не для цивилизованных людей. То же самое можно сказать применительно к так называемым генетическим теориям, объясняющим преступное поведение.

Успехи в области междисциплинарных исследований и интегративный подход, на первый взгляд, способны были дать нечто новое. Но та же кибернетика, возникшая на стыке математики, физики и биологии, и экстраполировав себя на все, что можно, – от создания ЧИПов до некоторых психологических школ (НЛП), для гуманитарного знания выродилась в замкнутую самодостаточную систему, особую социальную технологию манипулирования человеческим сознанием и практику ее применения, призванную обслуживать бизнес, политические амбиции и гипертрофированное Эго некоторых не совсем здоровых людей, что ни на йоту не улучшило само качество человеческой жизни.

Но в ХХ веке рационализм получает серию нокаутирующих ударов и становится очевидно банкротство прежней методологии. В области точных наук ученые стали рассуждать о категориях, которые совершенно невозможно понять, исходя из обыденных представлений о реальности («искривление пространства-времени», «квантовая нелокальность» и т.д.), а гуманитарии стали говорить о проявлениях человеческой природы, которые никак не укладывались в представления о нашей разумности (бессознательное З. Фрейда). Постепенно стало приходить понимание того, что не все существующее можно непосредственно воспринять через наши органы чувств и рассмотреть сквозь призму разумности. Как и следовало ожидать, лучшие умы снова обратили свой взор в сторону философии. Стресс оказался настолько сильным, что до сих пор ученые предпочитают ограничиваться обтекаемыми формулировками и формальными уточнениями, о чем свидетельствуют «принципы дополнительности» Н. Бора и «неопределенности» В. Гейзенберга, – двух, пожалуй, самых великих пессимистов от науки ХХ века. Новая реальность оказалась жестока, человечество было не готово отказаться от представлений о самом себе «как «мере всех вещей», «царе природы» и апостоле «объективности»»[20].

Несмотря на очевидные успехи, науке так и не удалось окончательно утвердиться на победном троне целостного мировоззрения. Разрушив сначала религию с ее дихотомией «я» и «Бог», добравшись до философии и разделив все науки на естественные (тяготеющие к «материализму») и социально-гуманитарные (тяготеющие к «идеализму»), она сама дала трещину на дихотомии теории и практики[21].

В полной мере это относится и к криминологии. Популярным стал тезис «корреляция против причинности», который почему-то отдает вопросом-поговоркой: «Можно коня подвести к водопою, но как заставить его напиться?», а еще напоминает загадку «Где порвется цепь, все звенья которой одинаковой прочности?». Действительно, накопив колоссальный объем данных о детерминантах преступного, точнее, ответив худо-бедно на вопрос «Кто виноват?», она до сих пор не знает «Что делать?».

Рекорд по популярности бьют «теория хаоса», «стратегия сокращения вреда», которые еще больше спутали карты; уже давно говорят о кризисе уголовного наказания, что служит лучшим свидетельством капитуляции перед реальностью. Научное сообщество в истерике.

В чем ошибка?

 

Парадигма современной науки

 

Отождествление науки с поиском «законов природы»,

по-видимому, является самой оригинальной

концепцией западной науки

Илья Пригожин

 

Принято считать, что существуют две формы научного познания – теоретическое и эмпирическое. Слово theoria в переводе с греческого означает «наблюдение, рассматривание, исследование», а emperia – «опыт». Если остаться на чисто этимологических позициях, то между этими двумя категориями существует принципиальная разница, можно даже сказать, непроходимая пропасть, ведь, одно дело, «непосредственно» наблюдать, воспринимать объект исследования (эмпирика), и совершенно другое, накопив «эмпирический материал», подвергнуть его систематизации (теория).

Резонно возникает вопрос о том, что положено в основу деления этих форм познания. Рассматривая исключительно их сущностные черты, легко можно убедиться, что эмпирика сосредоточена на частных преставлениях об элементах, тогда как теория все эти частные представления пытается собрать в систему, что впоследствии позволяет отмахнуться от знания непознанных частностей[22]. Как говорится, «знание некоторых принципов заменяет незнание многих фактов» (Ларошфуко). Очевидно, что такой подход возможен лишь при условии, когда некая частность, точнее, ее отсутствие, не может разрушить представлений об общих принципах существования уже познанных, собранных в систему частностей. Таким образом, разница между эмпирическим и теоретическим – это разница между суммой и системой. В очень наглядном виде соотношение эмпирии и теории просматривается на примере Периодической системы химических элементов Д.И. Менделеева, когда ячейки для неизвестных химических элементов уже существуют, и остается дождаться лишь их обнаружения «в пробирке». Или, как еще иначе говорят, «если немного подождать, эмпирика сама появится».

Однако, все дело в том, что т.н. эмпирическое научное познание также насквозь системно. Любой объект, которым мы мыслим (интеллектуальный объект), взять, к примеру, преступление, находится в бесчисленном количестве отношений с другими интеллектуальными объектами. Все мы знаем, насколько бессмысленной может быть вырванная из контекста фраза. Но ведь сам контекст – это состояние, образ, который представляет собой развернутую в координатах пространства, времени, модальности (цвет, звук, запах и т.д.) и его интенсивности вещь, то есть опять же этот самый интеллектуальный объект. Раз уж для примера взята категория «преступление», то ее, с точки зрения дифференциации наук, можно рассматривать как минимум в криминологическом и уголовно-правовом аспектах. А сколько существует разновидностей преступлений?! Но и это еще не все. Каждое единичное, реально совершенное, преступление немыслимо вне конкретного контекста. Самое интересное, что не существует никакого формального критерия, с помощью которого можно абсолютно точно определить, какой контекст из их огромного множества может оказаться более важным для уяснения анализируемого понятия, чем все остальные.

Поэтому следующий вопрос: есть ли вообще в таком случае понятие преступления, может ли оно быть познано единственно верным, то есть частным, образом, эмпирически? Ответ очевиден, нет. Любое анализируемое понятие предполагает изучение кроме него самого еще бэкграунда, в котором мы его воспринимаем. Каждое мыслимое понятие соотносится с другими понятиями, каждая вещь может быть познана только через другие вещи.

Но на этом игры нашего разума не заканчиваются. Оказывается, что в противопоставлении «Я» объекту, а это, напомню, положено в основу методологии классической науки, чистое системное познание также оказывается невозможным.

Как уже было когда-то замечено, прагматически настроенная наука занимается «кусочничеством», то есть из объекта своего познания вычленяет т.н. «предмет». В примере с преступлением речь идет о поведении человека (человек – объект, преступное поведение – предмет). Причем, если стоять на позиции классической школы уголовного права, а по сути конструкция состава преступления вне ее немыслима, само преступление – это поведение не просто вменяемого человеческого существа, а ни много ни мало есть результат свободного волеизъявления адресата уголовно-правового предписания. Так создается своеобразная языковая среда, которая строит частные, удобные для практического применения, системы. В конечном итоге получается тавтология, которая работает сама на себя: Nullum crimen sine poena, nulla poena sine lege, nullum crimen sine poena legali. Но всегда остается вопрос: ради кого или чего эта система существует? Не ради ли самой себя?

Стоит ли после этого удивляться, что целью такого научного познания является выяснение отношений в мире изучаемых вещей («кусков» объекта), то есть закономерностей? Интеракция системного и частного подходов продолжается, для поддержания созданной закономерности происходит выделение предмета из объекта, то есть выявление принадлежностей вещей к той или иной закономерности, и наоборот.

Если все сказанное попытаться уложить в семантические конструкции, то выходит, что эмпирия ставит вопрос «Что?», а системный подход вопрос «Почему?».

Как только мы предпринимаем частный подход в исследовании вещи, всякая ее принадлежность к объективному или субъективному, материальному или идеальному утрачивает смысл, ибо ответов на вопрос «Что?» может быть столько же, сколько контекстов, а последние существуют лишь исключительно в сознании наблюдающего (субъекта).

С другой стороны, изучение отдельно взятой вещи, как было сказано выше, невозможно вне системы окружающих ее связей. Нету дня – нет и ночи, а убийство как юридическая категория не существует вне смежных составов преступлений или хотя бы одного из них, как и преступление без непреступного, преступность без «непреступности». Таким образом, любое понятие – это уже закономерность.

Так возникает совершенно новый мир – мир закономерностей, который, если опять говорить применительно к криминологии, для своего существования не нуждается в «реальных преступлениях». Абстрактные логические связи создают уверенность в существовании или отсутствии «чего-либо». Так еще возникает метауровень – производный уровень существования вещей без самих вещей.

Собственно, сама конструкция состава преступления соткана целиком лишь из логических связей между его элементами, где одно без другого (других) выведены быть не могут. Не случайно все методики квалификации преступлений, основанные на последовательном учете определенных элементов состава преступления, являются всего лишь умозрительными конструкциями[23]. «Абсолютному алгоритмизированию, – отмечает А. Толкаченко, – усмотрение не поддается»[24].

Ну и что? В чем проблема?

Проблема в том, что системный научный подход не справляется со своей задачей по следующим причинам.

1. Чтобы частным образом познанные вещи собрать в систему, а затем найти принадлежность тех или иных вещей к созданной системе, нам необходимо соотнести ее с принадлежностями самого познающего.

В реально существующих системах количество взаимосвязей между ее элементами может быть колоссальным, да и качество связей разнится.

Но что это за частное научное познание, которое не может обойтись без системного познания, исходящего от самого познающего? Почему-то сейчас, при написании этих строк, вспомнилась попытка раскидать т.н. компетенции из ФГОС (будь они неладны!) между дисциплинами учебного плана.

2. Для появления системы необходимо некое множество вещей, познанных частным образом, причем никогда нельзя быть уверенным в достаточности имеющегося эмпирического материала для того, чтобы создать «правильную» закономерность. Поэтому любая системность при таком раскладе весьма условна. Особенно явно эта ущербность обнаруживается при введении нового состава преступления или усиления санкции по статье УК РФ, когда поводом для криминализации служит «резонансное событие».

3. Возникнув, закономерность начинает жить уже своей жизнью, и ей как бы становятся совершенно безразличны те изменения, которые происходят в самих вещах, новый опыт в нее уже не может войти. С другой стороны, закономерность предполагает существование несуществующих вещей. «Если Вы еще не сидите, то это не Ваша заслуга, а наша недоработка». Круг замкнулся. Как тут снова не вспомнить концепцию опасного состояния Э. Ферри? На этот счет В.С. Овчинский отмечает: «Мог ли предполагать Э. Ферри, что «более справедливый общественный строй» приведет не к исчезновению уголовного правосудия как политического принуждения», а к появлению Освенцима и Бухенвальда у немецких национал-социалистов и гулаговских лагерей у советских социалистов? Также не мог предполагать социалист Э. Ферри, что его «самый передовой и справедливый» уголовный кодекс будет служить инструментом осуществления фашистского террора у итальянских национал-социалистов»[25].

Причем, чем больше нового опыта, тем в меньшей степени имеющаяся закономерность отражает реальность, а в крайней формулировке это выглядит так: самая лучшая закономерность появляется тогда, когда никаких изменений в реально существующей системе не происходит. Но кому нужна такая закономерность? Закономерность хороша для мертвых.

Вот, человек, совершил преступление и получил соответствующий ярлык, стигму. К моменту рассмотрения в отношении него дела судом, он уже сто раз успел пожалеть о содеянном и… столько же раз оправдать свой поступок. До осуждения и после него он будет уже другим, с новым психологическим опытом. Пребывание «в местах не столь отдаленных» породит другой опыт. И так далее. Может ли какая-либо закономерность учесть все эти изменения?

Именно это позволяет говорить о закрытости такого научного познания, поэтому оно должно называться не системным, а закрыто-системным[26]. Открыто-системному познанию в двухуровневой модели «вещи – закономерность» просто не находится места. Г. Буркхард по этому поводу замечает: «Открытый в будущее мир становится (через введение систем и конструкций, которым можно обучать) снова закрытым, не успев еще открыться»[27]. Кто-то из известных юристов сказал: «Один шаг законодателя делает ненужными тысячи томов научных работ».

Итак, закрыто-системное познание формирует мнимую реальность[28], где вместо объектов одни лишь их тени.

4. Основой закрытого системно-научного познания являются знаки, которые не могут отразить процессуальной природы мира и бесчисленного множества отношений между вещами. А без знаков невозможно существование логики, ведь сама логика представляет собой законы взаимодействия знаков:

Платон: «Следующее высказывание Сократа будет ложным».

Сократ: «То, что сказал Платон, истинно».

Но ведь жизнь постоянно заставляет нас разрубать эти гордиевы узлы, занимать определенную точку обзора. Тогда в приведенном примере одна из частей выражения становится уже ненужной. Поэтому, чтобы что-то мыслилось, приходится отказываться от логики. Достаточно вспомнить приведенное выше рассуждение об алгоритме квалификации преступлений через логические связи между его элементами.

Логическое мышление закладывается в нас еще в детстве. Родившись, ребенок слышит произносимые окружающими людьми звуки. По мере развития некоторые из них он слышит чаще других. Чуть позже он уже просто повторяет за взрослыми какие-то слова, еще совершенно не понимая их смысла («абырвалг»), ведь чтобы понять смысл слов, нужно знать много самих слов. Постепенно ребенок научается использовать слова в соответствующих местах, и только, когда он узнает очень много слов, главное из которых очень простое – это слово «я», начнется другой этап: он будет ими пользоваться, пытаясь через словесное выражение интересов удовлетворить собственные потребности[29]. Как отмечает по этому поводу Л.И. Божович, «в указанный период (кризис трех лет – прим. А.Р.) происходит переход ребенка от существа, уже ставшего субъектом (то есть сделавшего первый шаг на пути формирования личности), к существу, осознающему себя как субъекта, иначе говоря, к возникновению того системного новообразования, которое принято связывать с появлением слова «Я»»[30]. Но после этого еще очень долго ребенок будет считать слова свойствами вещей, хотя до конца этот процесс редко у кого доходит, особенно если дело касается нас самих и нашей идентичности (наше собственное имя, понятия родины и Родины, отношения с родителями и т.д.).

Логические связи между элементами закрытой системы качественно однородны. Система государственных органов, механизм государства и механизм правового регулирования – сложные, но закрытые системы. Конечно, можно всеми силами постараться удержать в голове все количество формальных связей между ними, но куда деваться от связей неформальных? Разве после этого можно полагаться на прогнозируемые результаты? Ведь именно неформальные связи делают возможным беззаконие и безнаказанность при замечательном законодательстве. С отдельным человеком дело обстоит еще сложнее, поскольку подавляющая часть элементов этой открытой системы скрыта от наших глаз и ушей и просто не может быть исследована. Да что там говорить, если задуматься, почти все судьбоносные для человека события оказываются чистой случайностью, хотя само деление событий на случайные и закономерные исключительно субъективно. А меж тем Аннушка уже пролила масло.

5. Закономерности всегда предполагают произвольность в выборе точек отсчета. Даже в физике тот же ноль по Цельсию не является начальной точкой отсчета, ибо предполагает существование отрицательных значений, а ноль по Кельвину представляет собой всего лишь идею о состоянии вещества, все молекулы которого находятся в неподвижном состоянии. Однако еще никому не удавалось найти тело с температурой абсолютного ноля, поскольку любое измерение неизбежно изменит состояние измеряемой системы (опять принцип неопределенности Гейзенберга).

В этом плане теория систем с ее флуктуациями и точками бифуркации не привнесла ничего принципиально нового. В реальности этого ничего нет. Упомянутые категории существуют лишь как еще одни закономерности, в которые мы как в прокрустово ложе пытаемся уместить реальность. Другое дело, что самой реальности, опять же исходя из нашего способа существования, это ложе иногда подходит по фасону. Но, ей богу, нейтрону при столкновении с ядром атома Урана-235 абсолютно все равно, была ли набрана критическая масса этого вещества, чтобы началась цепная реакция. Это имеет значение только для способа существования познающего.

В гуманитарных областях ситуация еще более запутанная, поскольку в качестве мерила избираются категории «справедливости – несправедливости», «разумности – неразумности», «добра – зла», «минимальной достаточности», «обоснованности» и т.п. Постоянная игра законодателя с санкциями статей Особенной части УК РФ – прямое подтверждение отсутствия какой-либо точки отсчета в поиске самого главного, как кажется, критерия преступности деяния – его общественной опасности. Потом все эти пертурбации попадают в статистику преступности, точнее, в сухих цифрах расклада совершенных за определенный период преступлений той или иной степени тяжести о них почти всегда забывают.

То же самое можно сказать и об отдельном человеке. Цветовой тест Люшера, проводимый с интервалом в несколько минут, показывает, что за это время психологическое состояние человека может измениться на прямо противоположное – от гармоничного до глубокой депрессии. И как после этого относиться к формулировке, содержащейся в ч. 1 ст. 75 УК РФ: «…и вследствие деятельного раскаяния перестало быть общественно опасным»? Достаточно ознакомиться с несколькими приговорами в отношении одних и тех же лиц (соответственно, вынесенными в разное время), чтобы убедиться в отсутствии каких-либо гарантий исправления вследствие т.н. деятельного раскаяния.

6. Закономерности предполагают использование предметных аналогий. Как уже было сказано, в рамках мышления закономерностями частное познание в чистом виде не существует. Из объекта приходится вычленять предмет исследования, поэтому нет ничего удивительного в том, что мы пытаемся разглядеть аналогичные закономерности в других используемых для познания системах. Оскал животного на своего детеныша кажется нам способом наказать неразумное дитя, смертная казнь – необходимой обороной всего общества от особо опасных преступников, фривольные выпады в адрес отдельных политиков в Сети – приготовление к насильственному свержению конституционного строя, «вор должен сидеть в тюрьме» и т.п. Сам наш язык соткан из аналогий, ведь любое слово может быть использовано в самых различных контекстах.

Проецируя себя на окружающий мир, мы также создаем мнимую реальность. Если бы это было не так, то отношение всех людей ко всем вещам было бы одинаковым, а если иметь в виду отдельного человека, то оно никогда в жизни не менялось бы. Но ведь так не бывает.

Именно закономерности приводят к появлению идеологий, а любая идеология – страшная штука. Как отмечает И.А. Погодин: «Подход к человеку, проявляющийся в представлениях о личности как более или менее устойчивой постоянной структуре, чреват возникновением тревоги разной степени выраженности, относящейся к неизбежности разрушения личности. Действительно, если все психические явления выступают формами проявления агрессии, цель которой – трансформация существующего контекста поля, включая и феномены, релевантные личности, тогда личность подвергается постоянному и неизбежному разрушению – в некотором смысле, ежесекундной смерти. Думаю, что именно этот диссонанс, появляющийся при столкновении полевой и индивидуалистической парадигм, порождает страх перед агрессией и сопутствующие попытки каким-либо образом управлять ей. Этому феномену соответствует множество попыток: разделить агрессию на конструктивную и деструктивную, на творческую и аннигиляционную и т.д. В своем экстремуме эти попытки проявляются в культуральных векторах, направленных на искоренение агрессии из повседневной жизни»[31]. Говоря другими словами, любая идеология агрессивна и в крайних своих проявлениях стремится к проникновению во все и во вся. А ведь отказ от идеологии автоматически означает отказ от профилактики преступлений и преступности. Не случайно в периоды защиты «традиционных ценностей» проливается гораздо больше крови, чем когда эти самые ценности игнорируются.

 * * *

В заключение этого раздела необходимо отметить, что закономерности всегда будут спутником познающего человека, по крайней мере, в обозримом будущем. Без них результаты научного поиска не смогут получить своего овеществления. Да что там наука, вся наша жизнь пропитана закономерностями. Л. Витгенштейн в середине XX века обращается к человеку с кажущимися странными вопросами: «Как вы знаете, что у вас есть рука, когда вы ее не видите и не рефлексируете, а сразу отвечаете на поставленный вопрос? Вы только что положили книгу в стол, откуда вы знаете, что она сейчас там?»[32].

Поэтому проблема не в инструменте (закономерности), а в том, как он используется. Любая закономерность – это маленькая (или большая) идеология, а идеология, как уже было сказано, имеет тенденцию к экстраполяции на все сферы жизни человека и общества. Человек для закономерностей или закономерности для человека? – вот главный вопрос, ждущий своего ответа. Следовательно, нам нужно нечто, что лежит за пределами всех закономерностей, а для этого, ни много ни мало, необходимо выйти за пределы пространственно-временных (чувственных) представлений о реальности.

С парадигмой науки разобрались, теперь попробуем осмыслить используемую ею методологию с точки зрения возможностей управления реальностью.

Продолжение здесь

 




[1]Так, у индейца одного племени может одновременно несколько имен, тогда как в других племенах имена с возрастом или важными событиями в жизни меняются.


[2] Даже современных детей «кол» в классном журнале не столько огорчает, сколько изумляет, ведь учитель как бы говорит: «Я здесь бог, и ты в моей полной власти, ты – никто».


[3]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 79.


[4]Платон Диалоги. М.: Мысль1986.— 607 с.


[5]Гении философии нового времени: Лекции в институте философии РАН. – М.: Наука, 1992 . – С. 21-23.


[6]Декарт Р. Размышления о первоначальной философии. Пер. с лат. – СПб: «Абрис-книга», 1995. – С. 49.


[7]Справедливости ради следует отметить, что физикам в последние десятилетия становится все сложнее отмахнуться от подобного допущения. Так, для стороннего наблюдающего за тем, как некто наблюдаемый приближается к черной дыре, последний будет вытягиваться в длину и сужаться в ширину. По мере приближения к горизонту событий скорость наблюдаемого будет становится все меньше, а когда он «уткнется» в горизонт событий, то и вовсе замрет. С точки зрения наблюдателя, путешественника будут медленно убивать растяжение пространства и остановка времени. Но что же будет происходить с точки зрения уже самого наблюдаемого (путешественника)? Ничего особенного не произойдет. Для себя он будет точно такого же телосложения, ход времени для него останется прежним. Возникает вопрос: а что же тогда происходит на самом деле? Ответ: никакого «на самом деле» не существует. Существуют лишь точки обзора наблюдающего и наблюдаемого. Для каждого из них существует своя реальность. Им никогда больше не удастся встретиться и обменяться впечатлениями («исчезновение информации в черной дыре»).


[8]История философии права. Под. Ред. Д.А. Керимова. – СПб.: Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. – С. 146.


[9]Гоббс Т. Избр. произв.: В 2 т. – М., 1964. – Т. 2. – С. 71.


[10] Назаретян А.П. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. – М.: Издательство ЛКИ, 2007. – С. 234-235.


[11] Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов (книги I–III). / Пер. с англ., вводная статья и комментарии Е. М. Майбурда. – М.: Наука, 1993. – 572 с.


[12]Gall. Sur les du cerveau. Т. 1, 1825.


[13]Ломброзо Ч. Новейшие успехи в науке о преступнике. – СПб., 1892.


[14] Radzinowicz L OP. cit. – P. 29.


[15] В 1897 г. выходит книга французского ученого К. Раковского «К вопросу о преступности и дегенерации». Ключевая фраза этого произведения: «Тип прирожденного преступника не обоснован, поскольку те же самые признаки можно обнаружить у нормального индивида». См.: Rakowsky К. De la question de I'Oetlologie du crime et de la degenerescence. – Montpellter, 1897. – P. 25. Опровержению теории Ч. Ломброзо посвятил свой труд уже английский тюремный врач Ч. Горинг: См.: Goring C.B. The English Convict: A Statistical Stady. – L, 1913.


[16]Речь идет о Р. Гарофало и Э. Ферри. См., например: См.: Ферри Э. Уголовная социология. М., 1908. С. 67-69.


[17] См.: Schlapp M.G. Behavior and Gland Disease // Journal of Heredity. – 1924. – № 15. – P. 11; Podolsky E. The chemical brew of criminal behavior // The Journal of criminal law, criminology and police science. – 1955. – V. 45. – №6. – P. 678.


[18] См.: Jacobs P.A. Aggressive Behavior, Mental Subnormality and the XYY Wale // Nature. – 1965. – V. 208. – P. 1351-1352.


[19] См.: Goddard H.H. Feeblemideness: Its Causes and Consequences. – New-York, 1914.


[20]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 85.


[21] Там же. – С. 83.


[22] Там же – С. 92.


[23]См.: Башкатов Н., Горбуза А. Методика квалификации преступлений // Советская юстиция. – 1989. – № 2. – С. 22-24; Благов Е.В. Применение уголовного права (теория и практика). – СПб., 2004. – С. 103-115; Винокуров В. Субъекты правоотношений как способ установления объекта преступления // Уголовное право. – 2010. – № 5. – С. 12.


[24]Толкаченко А. Пределы судебного усмотрения при назначении уголовного наказания // Уголовное право. – 2010. – № 4. – С. 59.


[25]Ферри Э. Уголовная социология / Сост. и предисл. В.С. Овчинского. – М.: ИНФРА-М, 2009. – С. VIII.


[26]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 104.


[27]Буркхард Г. Непонятная чувственность // Это человек: Антология. – М.: Высш. Школа, 1995. – С. 151.


[28] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 112.


[29]Выготский Л.С. Мышление и речь. Психологические исследования. – М.: Лабиринт, 1996. – С. 113-114.


[30]Божович Л.И. Избранные психологические труды. Проблемы формирования личности: Под ред. Д.И. Фельдштейна / Вступ. статья Д.И. Фельдштейна. – М.: Международная педагогическая академия, 1995. – С. 81.


[31]Погодин И.А. Аннигиляционный характер психических процессов: гештальт-подход // Психология. Пермь. – 2009. – №18. – С. 32-35.


[32]Витгенштейн Л. Философские работы. Часть 1. — М.: Гнозис, 1994. — C. 323.



 

Обзор международной научно-практической конференции «Уголовная и уголовно-исполнительная политика государства в правовой системе общества»

Раздел: Конференции
11.06.2016 12:26

7 и 8 июня 2016 года в ФКОУ ВО «Владимирский юридический институт Федеральной службы исполнения наказаний» состоялась международная научно-практическая конференция «Уголовная и уголовно-исполнительная политика государства в правовой системе общества». <cut>

Перед началом пленарного заседания для гостей была проведена экскурсия по Владимирскому юридическому институту ФСИН России, а также по музею «Владимирский централ» (ФКУ Т-2 ГУФСИН по Владимирской области).

С приветственным словом к участникам конференции обратились:

 

Емельянов Сергей Николаевич, начальник Владимирского юридического института ФСИН России, кандидат педагогических наук, доцент, почетный работник высшего профессионального образования Российской Федерации,

 

Великанов Валерий Викторович, заместитель председателя Владимирского областного суда, кандидат юридических наук,


 

Третьякова Ольга Дмитриевна, директор Юридического института Владимирского государственного университета, доктор юридических наук, доцент,


 

Филимонова Анастасия Игоревна, руководитель аппарата Владимирского регионального отделения общероссийской общественной организации «Ассоциация юристов России»


 

 

С докладами в первой части пленарного заседания выступили:

Демичев Алексей Андреевич, профессор кафедры гражданского права и процесса Нижегородской академии МВД России, д.ю.н, к.и.н., профессор (Нижний Новгород). Тема выступления: «О роли Европейских пенитенциарных правил в уголовно-исполнительной политике Российской Федерации»;


 

Толстик Владимир Алексеевич, начальник кафедры теории и истории государства и права Нижегородской академии МВД России, д.ю.н., профессор. Тема выступления: «Изменения в законодательстве: проблемы теории и практики (на примере уголовного и уголовно-исполнительного законодательства)»;


 

Reitzenstein Gerda-Marie, директор районного суда г. Эрлангена (Германия). Тема выступления: «Правовые возможности лишения свободы без судебного разбирательства по немецкому законодательства»;


 

Franke Stefan, адвокат, доктор права, президент суда г.Эрлангена в отставке (Германия). Тема выступления: «Развитие и принципы уголовно-правовых и уголовно-процессуальных норм в отношении несовершеннолетних».


 

Затем состоялся кофе-брейк, в рамках которого участники конференции имели возможность пообщаться и обсудить актуальные проблемы современной уголовно-правовой и уголовно-исполнительной политики за чашкой чая и кофе.


 

Во второй части пленарного заседания были представлены доклады

 

Сергевнин Владимир Анатольевич, директор центра прикладного уголовного правосудия, профессор Западного Иллинойского университета (США). Тема выступления: «Саморадикализация представителей экстремистских групп в тюрьмах США»;


 

Хуторская Наталья Борисовна, член совета директоров PRI, кандидат юридических наук, доцент (Москва). Тема выступления: «О разработке научно-теоретической модели Общей части УИК РФ»;


 

Борсученко Светлана Алексеевна, доцент кафедры уголовного права и криминологии Всероссийского государственного университета юстиции, к.ю.н., доцент (Москва). Тема выступления: «Уголовно-исполнительная политика России на современном этапе»;


 

Кириллов Михаил Андреевич, профессор кафедры уголовного и уголовно-исполнительного права Нижегородской академии МВД России, д.ю.н., профессор (Нижний Новгород). Тема выступления: «Уголовная и уголовно-исполнительная политика: проблема соотношения эффективности целей наказания».


 

Дальнейшая работа конференции продолжилась в рамках круглых столов «Российская государственность и вызовы XXI века», «Теоретико-прикладные аспекты реализации уголовного и уголовно-исполнительного законодательства» и «Пенитенциарное право: актуальные проблемы теории и правоприменительной практики». Алексей Нечаев, преподаватель кафедры уголовного права и криминологии Южного федерального университета (г.Ростов-на-Дону), прикрепитель кафедры уголовного и уголовно-исполнительного права Саратовской государственной юридической академии (г. Саратов) выступил в одной из секций с докладом на тему «Исследовательские границы дейнджеризации как первого этапа криминализации: вредоносность и распространенность».

 

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

Начало работы (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методолония. Введение

 

 ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

Общие положения

 

Развитие человечества в числе всего прочего определяется развитием мировоззрения, которое без познания существовать не может. Однако человек очень часто допускает ошибку, проецируя современное мировоззрение на прошлое и будущее. Свой способ мышления мы приписываем людям, жившим в одну из предыдущих эпох[1]. Поэтому давать оценку прошлому и предполагать будущее, исходя из того мировоззрения, которым мы обладаем сегодня, было бы неправильно.

Эволюцию взглядов на преступное (преступность, преступление, преступника) сложно выстроить хронологически. С учетом сказанного выше о сущности методологии гораздо целесообразнее это сделать в привязке к той или иной мировоззренческой системе (религиозной, философской, научной), которые уже поддаются кое-какой хронологии с той непременной оговоркой, что, возникнув когда-то, мировоззренческая система никогда уже не исчезает полностью, а со временем лишь отходит на периферию общественного и индивидуального сознания, как бы маргинализируется. В то же время нельзя сказать, что научное мировоззрение, несмотря на его «продвинутость», окончательно победило. Человеческие предрассудки в любой момент могут выйти на авансцену общественного сознания, причем в худшем своем проявлении. История знает немало примеров, когда сжигались книги, разрушались памятники истории и культуры, и на месте бывших библиотек совершались оккультные шабаши.

Можно долго спорить о том, как та или иная мировоззренческая система отражается на мироощущении человека, на качестве его внутренней жизни. Ее выбор, как говорится, дело вкуса. Даже отдельный человек в течение жизни может совершить не один пассаж из верующего в атеиста и обратно. Ничто также не мешает быть и тем, и другим в зависимости обстоятельств, а в рамках каждой мировоззренческой системы аберрации порой достигают такого размаха, что не сразу то и поймешь, какой способ познания перед нами явлен. Псевдонаука – только один из примеров. Однако «в чистом виде» между этими мировоззренческими системами имеются принципиальные отличия.

На что же следует обратить внимание при исследовании преступного сквозь призму мировоззрения?

Во-первых, необходимо определиться с самим подходом к понятию преступления, то, как оно воспринималось обществом (в массах) и институтами социальной власти, как формулировалось в праве.

Во-вторых, следует охарактеризовать основные способы реагирования на преступления, ибо меры воздействия сразу же раскрывают нам основной подход мировоззренческой системы к сущности преступного, причем не в меньшей степени, чем сама директива на криминализацию деяния.

В-третьих, следует сделать привязку к процедуре познания преступного со стороны институтов общественной власти (юрисдикционных органов). Удивительно, как мало внимания криминология уделяет уголовно-процессуальным аспектам преступного, уголовному процессу вообще как «физиологии» уголовного права.

 

Религия

 

Рассмотреть все особенности познания преступного в рамках религиозной мировоззренческой системы – задача невозможная. Дело здесь даже не в том, что до нас дошла информация не обо всех исторических фактах и артефактах, которые могли бы серьезным образом изменить нашу оценку такого познания в далеком прошлом. Тем более, что можно было бы ограничиться анализом только доживших до наших дней религиозных систем, и то не всех, а оказавших и продолжающих оказывать влияние на умы и настроения большей части человечества, и этого хватило бы с лихвой. Дело в том, что при анализе религиозных воззрений на преступное, особенно это касается ранних мифологий, мы смотрим на происходившее «со своей колокольни». Адекватная оценка здесь не то чтобы невозможна, нет, возможна, но она требует определенного психологического регресса во внутренний мир наших предков, а может и нас самих, когда мы в детстве еще не начали сознавать свое «Я» (соответствие онтогенеза филогенезу).

Другим обстоятельством, осложняющим понимание религиозного восприятия преступного, является то, что религия включает в себя несколько, как минимум два, принципиально отличных друг от друга мировоззрения – мифологическое (языческое) и основанное на вере в единого Бога. Исследователь мифологического мировосприятия А.Ф. Лосев отмечает: «Надо сначала стать на точку зрения (курсив мой – А.Р.) самой мифологии, т.е. стать самому мифическим субъектом. Надо вообразить, что мир, в котором мы живем и существуют все вещи, есть мир мифический, что вообще на свете только и существуют мифы»[2].

Отмеченные трудности не являются непреодолимыми препятствиями в исследовании религиозного понимания преступного. Их нужно учитывать скорее как ориентиры при взгляде на происходившее и происходящее.

Итак, мифология. Первоначальное мировоззрение людей было мифологическим, а религия языческой. Мифологическое мировоззрение открыто-системное, то есть всегда готово было вобрать в себя все то новое, с чем сталкивался человек. Он был буквально растворен в окружающем мире, чувствовал себя и центром, и частью мироздания одновременно. Его концепция «Я», в которой он мог бы противопоставлять себя миру, еще не была сформирована.

События, описываемые в мифе, не нуждаются во временной привязке. Время там вообще не линейно.Мифология даже не нуждается в письменности, более того, письменность, требующая линейного и структурированного мышления, разрушает мифологию.

Процесс установления определенных запретов на то или иное поведение был крайне непоследователен и противоречив. Для обоснования обязательности отдельных социальных норм люди использовали интуицию, эмпирический опыт (запрет на кровосмешение, на каннибализм, на убийство животного-тотема), волю общины или ее главы (ответственность за посягательство на верховную власть, ее представителей и ее собственность), наставления шаманов, жрецов (устанавливалась ответственность за отступление от правил, предписываемых мифологией), желание отомстить обидчику (кровная месть) и т.д.[3] Деления правонарушений на проступки и преступления по отраслям права не существовало, а критериями допустимости поступка был причиняемый вред и соблюдение/несоблюдение табу.

При этом все же нельзя сказать, что, развиваясь даже по такой модели, мифологическая система социальной регуляции в конечном итоге не наполнялась рациональными, то есть обеспечивающими выживаемость группы, нормами, поскольку предписания, не обладающие этим свойством или потерявшие его со временем, естественным образом отмирали, становились пережитками, потеряв социальную ценность и всякую силу[4].

За совершение запрещенных деяний устанавливались различного рода санкции, уже на заре человеческой цивилизации отличавшиеся достаточно большим разнообразием (общественное порицание, членовредительские и телесные наказания, остракизм, смертная казнь)[5]. Причем санкции были преимущественно абсолютно-определенными[6]. По-видимому, подобный факт можно объяснить тем обстоятельством, что «очень рано, практически на бессознательном уровне, наши предки усвоили принцип эквивалентности: обвинение и контробвинение должны быть равноценными… Чувство принципа эквивалентности, – отмечает Т.В. Кашанина, – вероятно, пришло из экономической области, главной чертой которой является обмен товара»[7]. Право носило объективистский характер, т.е. было распространено объективное вменение. Абсолютная определенность санкций в то время, по-видимому, объяснялась также тем, что субъектом правоотношения выступала община (род) как хозяйственная единица, индивидуализировать ответственность которой практически было невозможно. Человек как личность, обладающая сугубо индивидуальными качествами интеллекта и воли, еще не рассматривается в качестве самоценности[8]. Он является лишь частью общины.

Уголовный процесс, основанный на таких средствах доказывания, как поединки, ордалии, испытания огнем, водой и т.п., не предполагал установления материальной истины. Процедура разбирательства начиналась только по волеизъявлению потерпевшей стороны (частно-обвинительный тип процесса). Исход разбирательства зависел от «высших сил» и не вызывал у проигравшей стороны внутреннего возражения (за редкими исключениями).

Прежде чем перейти к характеристике следующего этапа развития религиозного познания, следует обратить внимание на один существенный момент: мифологическое мышление не исчезло. Более того, К. Маркс был не прав в том, что в будущем миф отомрет, что он станет невозможным в век электричества. Скорее, прав Ф.Х. Кессиди, который утверждал обратное, говоря применительно к нашим дням, что мы идем «От логоса к мифу»[9]. К. Ясперс писал, что «миф чарует, вступать в его сферу благо»[10].

Миф имеет огромное значение в онтогенезе. «В середине первого года жизни, – отмечают Д. Бек и К. Кован, – дети начинают понимать, что люди (и животные) являются разумными существами, а не просто объектами. Это именно та ступень развития, которую, к великому сожалению, пропускают многие молодые преступники (и серийные убийцы!)»[11]. В мифе имеется четкое разделение на «своих» и «чужих».

Что касается филогенеза, то важнейшим симптомом актуализации мифологического сознания является смешение легенд и достоверных фактов. Лидеры в таком обществе получают настолько сильную власть над людьми, что никакие логические доводы, факты или даже человеческая порядочность не в силах разорвать эти узы. Склонные к конкуренции индивидуалисты представляют для общества угрозу, а высшей добродетелью становится самопожертвование. Если что-то отбирают у старейшины или вождя клана, то это воспринимается как то, что отбирают у всех, поэтому все должны разделить эмоциональные переживания утраты. Унижение «чужими» одного «своего» означает унижение всей группы, что приводит к появлению кровной мести на всех уровнях, включая межгосударственный. Повышенное внимание уделяется церемониям и ритуалам, это придает уверенность в непрерывности времени и подчеркивает связь с предками. Вождь становится центральной фигурой в системе управления, но шаманы и чародеи могут обладать такой же властью, как вождь. Слова и символы наделяются такой же силой влияния, как и материальные вещи. Многие патриоты готовы погибнуть в неравном бою за кусок ткани, а осквернение флага карается более сурово, чем общеуголовные преступления[12].

Мир язычника мог быть объяснен весьма простым описанием, для его познания достаточно было лишь созерцания. Миф сам по себе психологически приятен, поэтому он силен всегда.

Мифологическое миропонимание было повсеместным вплоть до времен античности[13], включая существенную часть этого периода, но до тех пор, пока прежняя система обеспечивала развитие общества. Обычное право «появляется раньше государства, способствует, а иногда и противодействует его образованию»[14].

Мифология не предназначалась для того, чтобы изменять мир, она априори не способна на это, поэтому не выдержала и не выдерживает испытания прагматизмом. Именно поэтому второй этап в развитии религии был предрешен.

Государство, если оно претендовало на то, чтобы стать сильным и централизованным, требовало своего идеологического утверждения и санкционирования «свыше». Каркас религиозной конструкции должен был стать предельно простым. Объявление иудеями Иеговы сначала лучшим из богов, а затем и вовсе единственным, только укрепляло веру, ибо, чем проще, тем меньше кривотолков. Во главе системы права – вечный закон, Божественный разум, управляющий миром. Сомнение в компетентности законодателя принципиально недопустимо[15].

Просто так, не зная ради чего, человек страдать не готов. Поэтому вполне понятно появление конструкта Ада и Рая. И хотя они не доступны человеку в ощущениях здесь и сейчас, главное, что они в принципе познаваемы, их можно, соответственно, бояться и хотеть. С этих позиций лучшее время позади, впереди только конец истории. Между сотворением мира и концом простая жизнь, которая с точки зрения этой доктрины должна была обрести «смысл». Всемирная история заключена между грехопадением и Страшным судом – двумя катастрофами, которые отражали замысел Бога – наказание за первопроступок. Закон служит своеобразным испытанием людской воли к правде; призванию лучших к юридическому государству; отделению законопослушных от правонарушителей («пшеницы от плевел») и окончательное справедливое воздаяние каждому по заслугам (Августин Блаженный). Земной путь – приготовление к загробной жизни (Фома Аквинский)[16].

Следующее, что характеризует монотеизм, это наличие еще одной дихотомии – «добро-зло». Вся реальность теперь стала представлять собой борьбу сил «света» и «тьмы». Несмотря на то, что практика жизни для «простых смертных» была удручающей, для них всегда существовала перспектива улучшения «жилищных условий».

Эффективность религии многократно усиливалась отсутствием описания Рая (в отличие от Ада, в описании которого были хоть какие-то «намеки»), поэтому каждый сам мог нарисовать в своей голове образ «светлого будущего». Причем всемилостивый Господь всегда готов был дать последний шанс на искупление грехов даже самому страшному грешнику.

Жизнь человека в рамках религиозной доктрины не могла ничего стоить, он для социальной системы оставался «объектом», а не «субъектом».

Монотеизм также решает вопрос о сущности человека, которая в нем слеплена «по образу и подобию». Получает довольно четкое развитие концепция «Я». Только в VI-V вв. до н.э. появляются люди, которые могли читать тексты и понимать их «про себя», то есть без воспроизведения на слух[17].

В результате возникает парадокс: раз каждый сотворен по образу и подобию Бога, почему бы не начать ощущать себя Богом? Соблюдение некоторых религиозных заповедей и предписаний (все соблюсти никто в принципе не мог, отсюда концепция изначальной греховности человека) легитимировало внутри себя эти ощущения и давало право говорить от Его имени. Поэтому всякое инакомыслие могло быть квалифицировано как ересь.

Как же превращение религии в монотеизм отразилось на подходах к понятию преступного?

Во-первых, появляется само понятие преступления, которое теперь не сводится лишь к причинению конкретного вида вреда (физического или имущественного). Это стало возможным только при образовании конструкта человеческой индивидуальности. Человек вкусил запретный плод познания «добра» и «зла», за что был изгнан из мифологического Рая. Хотя в исламе нет понятия первородного греха, но в обеих мировых религиях (христианстве и исламе) вся ответственность за содеянное индивидом целиком лежала на нем. «Тот, кто творит добро, (поступает) лишь на пользу себе. Тот, кто творит зло, (поступает) во вред себе» (Коран. Сура 41 «Разъяснены», аят 46). Так в праве появляется принцип личной ответственности, который вовсе не торопится повсеместно соблюдаться на практике. Значительная часть диспозиций уголовно-правовых норм еще казуальны, что с неизбежностью влекло применение уголовного закона по аналогии.

Во-вторых, отношение к преступлению было как ко греху. Следовательно, наказание рассматривалось как способ прижизненного искупления греха. Вопрос компенсации избыточного применения наказания решается с изящной простотой: все «излишки» зачтутся Всевышним. Наказание оставалось сориентированным на устрашение потенциальных преступников (публичность исполнения), пресечение повторности преступлений (смертная казнь и членовредительские наказания). Цель исправления даже не предполагалась, поскольку преступные свойства человека усматривались в его дьявольской сущности. Эту сущность посредством наказания и следовало изгнать. Бог заранее предвидит все, что произойдет с каждым, но это вовсе не означает, что все происходит без воли человека. Даже самые добродетельные не могли рассчитывать на спасение, поскольку Бог, сотворив все души одновременно, некоторым, независимо от их личных усилий, уготована вечная жизнь, остальным – гибель. Приговор станет известен лишь во время Судного дня (Августин Блаженный)[18].

Что касается письменной фиксации основных мировоззренческих установок, то идеи Ветхого завета (400-200 гг. до н.э.) ярко показывали, как должно относиться общество к нарушителям ряда запретов (заповедей). И пусть Библия не была правовым источником, ясно одно, в обществе все более утверждается идея справедливости (соразмерности) как принцип реагирования на причиненное зло. В те времена распределительный аспект справедливости предстает перед нами в виде принципа талиона («око за око, зуб за зуб»). Наказание с этих позиций уже не выглядит слепой реакцией государства на совершенное преступление (табу), что было характерно для периода язычества. Оно должно зависеть не только от характера деяния, вида правонарушения, но и от размера причиненного вреда. В те времена люди стали понимать, что если дух человека невиновен, то и его деяние не может считаться преступным. Уже прочно укореняется сознание того, что более тяжелые преступления должны влечь за собой и более строгое наказание.

Тем не менее, появление еще задолго до Рождества Христова Ветхого завета не означало мгновенного распространения влияния его положений на все сферы общественной жизни, в том числе и на правовую. Более того, с появлением и распространением христианства и ислама даже происходит регресс, и «эпоха терпимости, такая характерная для того же раннего христианства, постепенно полностью уходит в прошлое»[19].

Однако именно в недрах канонического (церковного) права спустя многие века, во времена Средневековья, детализировалось понятие вины, стало проводиться разграничение между умыслом и неосторожностью, причем было выделено несколько видов умысла (по степени преднамеренности). Понятие вины напрямую вытекало из понятия греха.

Обстоятельства, характеризующие личность вне связи с преступлением, учитывались правоприменителем того времени подспудно, безо всякого обоснования и субъективно. Их установление не только не было предметом доказывания по уголовному делу, но и вообще, как правило, не имело какого-либо значения для уголовного права того времени. Как отмечает профессор П.Н. Панченко, «государство было еще не настолько сильным, чтобы в достаточной степени обеспечивать неотвратимость наказания, а поэтому оно как бы «отыгрывалось» на тех, кто «попался». Обычно это были люди, которые каялись в содеянном и сами же являлись для уготованной над ними экзекуции. До «покаянную голову меч не сечет» было еще далеко»[20]. Поэтому даже деятельное раскаяние не учитывалось в качестве критерия наказуемости.

В-третьих, со становлением личностного начала совершенствовались приемы убеждения. Субъект познания помещается в человека, который на основе свода определенных в законе принципов и правил принимает решение о виновности или невиновности преступников.

Для того чтобы индивидуализировать санкцию, нужны очень надежные средства и способы доказывания. Обвинительный уголовный процесс, основанный на таких средствах доказывания как поединки, ордалии, испытания огнем, водой и т.п., постепенно сменяется инквизиционным (розыскным) и состязательным, для которых в качестве цели процесса доказывания выступает уже установление материальной истины. Инквизиционный процесс на первое место ставил публичное начало (уголовное преследование преступников становится обязанностью церковной и государственной администрации) и рассматривал человеческую личность лишь как средство установления материальной истины по уголовному делу. Истина ставится выше человека. Но именно подавление человеческой личности мешало установлению истины и было причиной обилия судебных ошибок[21].

Самое важное обстоятельство, которое характеризует инквизиционный процесс, – это его активное познавательное начало. Однако, поскольку средства доказывания оставались довольно примитивными («признание вины – царица доказательств», формальная теория оценки доказательств), подсудимый не мог быть признан субъектом уголовного процесса. Он считался лишь особо рода вещью, из которой следовало добывать показания. Доказательствам придавалась заранее установленная сила: показания мужчины могли считаться более достоверными, чем показания женщины; показания священника более достоверными по сравнению с показаниями мирянина; показания дворянина – показания простолюдина; показания ребенка – показания взрослого и т.д.

Осуществляющий дознание инквизитор был и обвинителем, и защитником, и судебной инстанцией, то есть уголовно-процессуальные функции не были разделены.

Интересно отметить, что поначалу в рамках канонического направления (XI-XIIвв.) отвергается необходимость применения смертной казни, в качестве главной цели наказания провозглашается исправление преступника, а идея возмездия отходит на второй план. Сначала канонисты полагали, что даже религию нельзя охранять казнями, но впоследствии в случае совершения тяжких преступлений они признали возможность ее делегирования светской власти. Главное, что можно выделить в учении канонистов, состояло в стремлении положить в основание уголовной ответственности виновность лица – на первый план выдвигался субъективный момент.

В Средние века переворот осевого времени «вывел человека из «утробного», доличностного состояния»[22], лейтмотивом которого стало образование человеческой индивидуальности.

Как показали проведенные историками исследования, отмеченные основные идеи в различное время получили развитие у многих цивилизованных народов. К примеру, в Китае Конфуций создал оригинальную философско-этическую доктрину, стержень которой составляет концепция: «Чего не хочешь себе, того не делай и другим». По-видимому, такой переворот в массовом сознании был вызван смещением ценностных ориентаций, а тот, в свою очередь, военно-политическими факторами (вместо физического уничтожения мерилом успеха стало психологическое подчинение противника[23]), рабовладением (раб постепенно приобретал индивидуальную ценность, а хозяин был заинтересован в сохранении его жизни и здоровья).

У древних греков и китайцев, средневековых арабов и европейцев Нового времени наблюдаются сходные зависимости: по мере того как ослабевает вера в антропоморфных богов, появляется понятие, объясняющее нравственную мотивацию небогобоязненной личности. В этом смысловом поле и располагается значение современного русского слова «совесть», а также его эквивалентов в иных языках[24].

Что касается России, то времена Русской Правды вне всяких сомнений можно отнести к переходному от мифологического к религиозному мировоззрению периоду.

Директивность религии с неизбежностью превращает ее в закрытую систему, поскольку она становится основанной на сплошных неверифицируемых допущениях и дихотомиях. Религия выполняет сугубо прагматические функции, постепенно утрачивает свое эйдетическое значение, ее обряды перестают быть таинством и становятся сухим, не трогающим душу говорением. Ощущения исчезают, остаются одни мысли на вполне прагматичной основе.

Количество людей, посещающих христианские храмы в последние века неуклонно снижается, мусульмане же последовательно показывают верность своим религиозным убеждениям. Довольно распространено убеждение, что «сила» ислама в его молодости, дескать, христианство как минимум на семь веков моложе ислама «со всеми вытекающими». Представляется, что вопрос лежит в другой плоскости. В исламе Аллах не скомпроментирован человеческими слабостями, он целостен. Пророк Мухаммед – это не полубог, а обычный (земной) человек. Таким образом ислам лишает человека возможности почувствовать себя созданным «по образу и подобию», а место человека на земле выглядит гораздо более определенным. Все это исключает возможность проявления нигилистической независимости и повышает психотерапевтический эффект ислама[25].

Но в конечном итоге в силу закрыто-системности религия оказывается неспособной решить вопросы смысла жизни, «бытия и жизни», смерти (отсутствия бессмертия), морали, «правды», «истины» и справедливости, реальности и ценности собственного опыта[26]. Для людей это становится невыносимым испытанием. В поисках ответа на данные вопросы человек возвращается к античной философии.

 

Философия

 

Философия стара как мир, и нет никаких оснований ставить ее на шкале времени после религии. Просто у нее совершенно другая функция – познание действительности не через религиозное чувство, а через язык и логику.

В рамках данного исследования невозможно дать детальный анализ философских систем. Задача более скромная – показать основной вектор развития философской мысли применительно к познанию преступного. Причем задача эта двуединая – рассмотреть процесс развития философской мысли параллельно с философскими методами познания преступного.

Итак, в философии, так же как и в религии, можно выделить период целостности и период закрыто-системного подхода.

Целостностью характеризуется античная философия, в которой еще не было противопоставления «субъекта» «объекту», не было «материализма» и «идеализма». Так, философия Платона представляет собой мир сущностей (идей), которыми наполнено бытие. Государство Платона – «идеальное государство», модель, которая не предполагала развития, поскольку в ней все было целостно и едино.

Именно греческие мыслители V века до н.э. сделали решающий шаг к открытию человеческой личности. Люди стали считать, что поступок может быть добрым или дурным, если у субъекта имеется выбор. Но если с обретением выбора человека теряет Абсолют, то добро и зло опять неразличимы, только теперь обществом это уже переживается как проблема.

Задаче вернуть людям Абсолют посвящено творчество древнегреческих софистов. Сократ заявил о тождестве знания и добродетели. По его мнению, нет ничего сильнее знания, именно оно, а не страсть, управляет человеком; ни один человек не совершает зла сознательно, а кто ошибается в выборе между добром и злом, тот делает это от недостатка знания, поскольку каждый хочет быть счастливым и всегда соизмеряет ближайшее удовольствие или страдание от поступка с последующими удовольствиями и страданиями. По Сократу божество бессубъектно, лишено имени, индивидуальности и собственной воли, а потому речь не идет о трансцендентальном источнике поощрений и наказаний. Божество есть абсолютное Знание, Мудрость, которая смертному недоступна. До V века до нашей эры люди не ведали, что такое совесть, и именно со времен Сократа начинает прослеживаться интимный фактор морального выбора[27]. В итоге происходит величайший прорыв от оглядки на внешних судей к ответственности перед собственным разумом, от богобоязни к совести[28]. Как отмечал К. Ясперс, человек со столь объемным и динамичным интеллектом «может теперь внутренне противопоставлять себя всему миру. Он открыл в себе истоки, позволяющие ему возвыситься над миром и над самим собой»[29]. «И с этой концептуальной высоты, – отмечает А.П. Назаретян, открылась неведомая дотоле инстанция нравственного самоконтроля»[30].

Вслед за Сократом Платон признавал, что человек не может совершать зло сознательно, только по незнанию. Причин незнания несколько, в соответствии с этим он выделял три вида незнания: 1) неведение, случайная, невинная ошибка; 2) незнание, соединенное с нежеланием искать знания или самонадеянным признанием своего неведения знанием; 3) незнание, обусловленное затмением разума аффектом или чувственным вожделением (страстью). По мнению Платона, уголовная ответственность должна наступать только за поступки второй и третьей категорий. При этом он полагает, что преступления, обусловленные затмением разума аффектом, должны наказывать еще мягче, чем совершенные под влиянием чувственного вожделения[31].

В «Законах» древнегреческий философ выступает за утверждение принципа неотвратимости уголовной ответственности: «Вообще никто никогда не должен оставаться безнаказанным за какой бы то ни было проступок, даже если совершивший его бежал за пределы государства». Видами наказания он называл: смертную казнь, тюремное заключение, палочные удары, унизительные места для сидения и стояния или стояние возле святилищ на окраине страны, денежную пеню.

Целью уголовного наказания Платон провозглашает предупреждение совершения преступлений в будущем путем: 1) исправления самого преступника, для которого оно является как бы лекарством, исцеляющим его нравственный недуг; 2) устранения влияния дурного примера для других; 3) избавление государства от опасного, вредного члена. Он полагает, что наказание вообще не должно иметь целью причинить зло преступнику, то есть покарать его, оно должно либо исправлять, либо препятствовать стать еще хуже. Неисправимого преступника допускается казнить.

Наказание носит строго личный характер и не может распространяться на семью преступника. Однако, если у преступника и отец, и дед, и прадед были приговорены к смерти, то правнуков следует подвергнуть изгнанию.

Особо опасными Платон считал преступления против богов, родителей и государства, за которые помимо смерти он предлагает еще и вечные муки[32]. По его мнению, существуют преступники «неизвинимые»: осквернители храмов, изменники, заговорщики, которые желают стать тираном и намеренно проливающие невинную кровь. За убийство в зависимости от характеристики психического отношения к содеянному он предлагает наказания от денежной пени, изгнания до квалифицированной сметной казни (за отцеубийство)[33].

Однако в последующем философия пошла вслед за монотеистической религией и наступил полуторатысячелетний период безвременности.

В Европе философия получила новый импульс к своему развитию в эпоху Возрождения, возвращавшую к софистскому изречению «Человек – мера всех вещей» и заставившую по-новому взглянуть на место человека в системе правовых координат. В немалой степени этому способствовали Великие географические открытия, исследования астрономов, подвергшие сомнению многие догматы церкви, низвергшие геоцентрическую модель мира и, в конечном счете, устоявшуюся монополию церкви на истину. Великие географические открытия, открытия астрономов, повышение уровня жизни и производительности труда привело к появлению целого сословия людей, которые могли позволить себе заниматься философией и естествознанием. В светских кругах назрело «вольнодумство», и о Боге стало модно «рассуждать».

В итоге сформировалось новое мировоззрение, которое можно выразить в трех фундаментальных установках: 1) человек физически и духовно совершенен, занимает привилегированное место в природе и призван стать ее «хозяином и властителем» (Р. Декарт); 2) каждый индивид есть «микрокосм» (Леонардо да Винчи), а потому принадлежность к роду наделяет всей полнотой способностей и прав независимо от этнических, сословных и прочих различий; 3) человеческий разум способен преобразить в лучшую сторону созданный Богом мир (Дж. Манетти)[34].

В недрах религии также была заложена основа для кардинальных изменений. Так, еще в ст. 213 армянского Судебника Мхитара Гоша 1184 г. говорилось: «Хотя прежде и полагалось око за око, зуб за зуб, рука за руку, нога за ногу, рана за рану, удар за удар, но сей закон по милосердию божьему отменен евангельским учением»[35]. В Европе церковная реформация обозначила путь к спасению через социальный прогресс, разум и творческие способности человека.

В отличие от предшествующих этапов развития право становится в значительно большей степени сориентировано на человека. И.И. Карпец не случайно в перечне факторов, влияющих на определение сущности наказания, видел положение личности в обществе[36].

Человечество поняло, что одними лишь мерами принуждения не удается решить те задачи, которые ставились перед уголовным правом. К жизни вызывается необходимость не только и даже не столько воздаяния преступнику за содеянное, сколько создания условий и предпосылок для его исправления, хотя и не представляло, как это можно сделать.

В эпоху Просвещения, в XVI-XVIII вв., появилась масса научных работ, посвященных проблемам уголовного права и наказания. Огромный вклад в развитие уголовного права внесло просветительно-гуманистическое направление. С позиции естественно-правовой доктрины государство предстает как общественный союз, преследующий задачи предупреждения преступлений и исправление преступника, что при назначении наказания предполагало учет данных о личности. В XVII веке происходит «открытие детства», но самое главное, что ребенок стал превращаться в носителя лучшего будущего. В конце концов, для ограничения конфликтности при возрастающей плотности населения необходимы были более совершенные политические, правовые и моральные механизмы социальной регуляции.

Передовые мыслители принялись за исследование психологического опыта, хотя на вопрос о сущности человека они ответить так и не смогли. Принципиально отношение к человеку также не изменилось, точка обзора все еще витала «между небом и землей», в социальных и государственных институтах, а философы устремились в мир иллюзий.

Экзистенциализм. Появление этого философского направления связано с именем датского писателя и теолога Серена Кьеркегора (1813-1855). В переводе с латинского «экзистенция» означает существование[37]. Существование в экзистенциализме является одним из аспектов сущего, который как бы противопоставляется другому аспекту – сущности. Единого определения понятия экзистенции в анализируемом философском направлении нет, более того, с точки зрения экзистенциализма, пожалуй, и быть не могло, ибо любое определение, любая дефиниция – антиэкзистенциальна. «Экзистенциальная философия, – пишет Карл Ясперс, – есть использующее все объективное знание, но выходящее за его пределы мышление, посредством которого человек хочет стать самим собой. Это мышление не познает предметы, а проясняет и выявляет бытие в человеке, который так мыслит». «Экзистенциальное просветление, поскольку оно беспредметно, не дает результата. Ясность сознания содержит требование, но не дает выполнения. В качестве познающих нам приходится удовлетвориться этим. Ибо я не есть то, что я познаю, и не познаю то, что я есть. Вместо того чтобы познать мою экзистенцию, я могу только ввести процесс пояснения»[38].

Возвращаясь к имени С. Кьеркегора, следует отметить, что для него экзистенциализм означал отказ от выраженных в категориях абстракций, использование языка только применительно в отношении конкретных индивидуумов и их конкретного (жизненного) выбора в реальных жизненных ситуациях. Таким образом он пытался защитить христианство от критики со стороны рационалистов, мыслящих в категориях формальной логики.

Самый известный экзистенциалист – Фридрих Ницше (1844-1900). Источник культуры он видел в гармонии двух начал – дионисийского и аполлонийского. Первое – необузданное, опьяняющее, роковое, идущее из самых глубин страсти жизни, возвращающее человека к единству всего со всем; второе – окутывает жизнь «прекрасной кажимостью сновиденческих миров», позволяя мириться с нею. Однако Дионис оказался изгнанным из культуры, а Аполлон выродился в формальную логику, в чем Ф. Ницше видел причины кризиса культуры[39]. Смысл жизни у него в безусловной воле, которая имманентно присуща стремящемуся стать Сверхчеловеком. К ценностям он подходил критически, а именно, оценивал их с позиции соответствия задачам жизни: здоровые ценности прославляют и укрепляют жизнь, упадочные представляют болезнь и распад. Ницше выступал за постоянную переоценку ценностей, как свойственно экзистенциалисту, очень скептически относился к знакам вообще, считая их признаком бессилия и оскудения жизни. Знак статичен, жизнь динамична[40]. Поэтому Ф. Ницше скептически относился к жизнеутверждающей роли права, считая его всего лишь прикрытием для подавления рабов господами. Он считал, что власть, создавая законы и устанавливая ответственность за их нарушение, «отвлекает чувства своих подданных от ближайшего нанесенного такими преступлениями вреда и добивается тем самым прочного эффекта, обратного тому, чего желает всякая месть, не видящая и не признающая ничего, кроме точки зрения потерпевшего, – отныне глаз приноравливается ко все более безличной оценке поступка, даже глаз самого потерпевшего»[41].

Что касается бытия личности, то у Ницше на этот счет четкий аргумент: «Не существует никакого «бытия», скрытого за поступком, действованием, становлением; «деятель» просто присочинен к действию – действие есть все»[42]. Четко проглядывается отношение к преступлению как к социальному конструкту: «Говорить о праве и бесправии самих по себе лишено всякого смысла; сами по себе оскорбление, насилие, эксплуатация, уничтожение не могут, разумеется, быть чем-то «бесправным», поскольку сама жизнь в существенном, именно в основных своих функциях, действует оскорбительно, насильственно, грабительски, разрушительно и была бы просто немыслима без этого характера»[43].

Таким образом, вся философия познания Ф. Ницше пропитана недоверием к «сверхчувственным основаниям», – нигилизмом.

С точки зрения экзистенциалиста понятия законности, справедливости, равенства, гуманизма считаются абстрактными сущностями, которые в реальности не существуют, поэтому они не могут быть применены на практике. Абстрактные категории только вредят правосудию, ибо запутывают конкретные дела. Даже такое определение справедливости, как «компромиссное удовлетворение интересов всех сторон конфликта», не устроило бы чистого экзистенциалиста. Ницшеанец предпочел бы что-то гораздо более осязаемое: «Справедливость – это способ нанести вред своему обидчику, прикрываясь моралью раба».

Неизвестно, был ли Ницше знаком с учением Кьеркегора, но между их философиями наблюдается поразительное сходство. Принципиальная разница между ними состояла прежде всего в том, что при анализе конкретной ситуации Ницше делал упор на волю, а Кьеркегор – на выбор. Так, по Кьеркегору, когда человек принимает решение о выборе того или иного варианта поведения, он опирается исключительно на веру (в человеческую порядочность, в Бога, в науку и т.п.), что поступает правильно, в соответствии со «здравым смыслом». Ницше бы объяснил выбор поступка тем, что человек как биологический организм имеет волю к достижению цели удовлетворить свои животные устремления (как сказали бы сейчас, инстинкты).

Иной была, конечно же, направленность обоих философов: Кьеркегор защищал христианство, Ницше нападал на него.

Еще один экзистенциалист, Ж.-П. Сартр (1905-1980), вслед за Кьеркегором придавал очень большое значение выбору, но в критике абстрактных терминов и абстрактной логики пошел дальше его и Ницше. Сартр считал, что никакой сущности человека без существования как таковой нет, есть лишь «живой момент деятельности, взятый субъективно». То есть, например, говорить о личности преступника вне момента совершения преступления бессмысленно. Называть человека преступником можно только в том случае, если он выполняет уголовно-противоправные действия. Предположение наличия некой сущности преступника – всего лишь свидетельство неправильного использования языка.

В современном праве довольно много экзистенциализма. Чего стоит только пример фразы из приговора: «Учитывая способ преступления, характер и локализацию телесных повреждений, поведение виновного, предшествующее преступлению, а также последующее его поведение, наступившие последствия, суд пришел к выводу, что подсудимый Б. причинил тяжкий вред здоровью Б-вой., выразившийся в причинении телесных повреждений характера тупой закрытой травмы грудной клетки, которые расцениваются как тяжкий вред здоровью по признаку опасности для жизни» [44].

Экзистенциализм держится на постулате о том, что никакое утверждение нельзя доказать полностью, абсолютная доказательность в принципе невозможна. Любой познающий на пути к познанию рано или поздно вынужден остановиться и насытиться «тем, что есть». Вот абстрактный пример. По материалам уголовного дела в отношении А., который подозревается в совершении кражи с незаконным проникновением в жилище, имеется совокупность обвинительных доказательств: 1) при обыске в жилище подозреваемого были обнаружены вещи, пропавшие у потерпевшего Б.; 2) через сутки после пропажи вещей у потерпевшего была задержана сожительница подозреваемого А., которая на улице пыталась реализовать прохожим вещи, пропавшие накануне в потерпевшего; 3) при осмотре места происшествия, жилища потерпевшего Б., были обнаружены отпечатки пальцев и следы обуви подозреваемого А.; 4) свидетель В., соседка по лестничной площадке подозреваемого А., дала показания о том, что за несколько дней до происшествия к ней заходил подозреваемый А., который будучи в состоянии алкогольного опьянения сказал ей о том, что потерпевший Б. слишком хорошо живет и надо бы его «слегка раскулачить» (А. и Б. проживали в одном доме). Так вот, с точки зрения экзистенциалиста это не доказывает вины подозреваемого А. в совершении кражи, поскольку каждое из представленных доказательств может быть опровергнуто: 1) А. купил пропавшие у Б. вещи с рук у случайного знакомого, имени которого не помнит; 2) купленные у случайного прохожего вещи не подошли А. по фасону, и он дал поручение своей сожительнице реализовать их прямо на улице; 3) накануне происшествия А. заходил к Б. попросить в долг денег на выпивку; 4) мало ли, кто кому чего сказал? Конечно же, в этой довольно надуманной истории[45] можно было бы предположить, что каждое из представленных доказательств легко проверяется путем проведения ряда следственных действий, и обеспечить их достоверность процессуальным путем совсем несложно. Но это только расширило бы бездну бездоказательности, ибо всегда можно усомниться в любом доказательстве. Таким образом, любое решение по уголовному (и не только) делу всегда представляет собой допущение относительно достоверности имеющихся доказательств, а доказать что-либо абсолютно невозможно в принципе. Это можно пояснить с помощью такого графика:

Кривая соотношения вероятности невиновности и количества обвинительных доказательств выглядит как гипербола первого порядка с описанием функции y=1/x. Обвинительный приговор выносится при условии, что у (вероятность невиновности) равен 0. Нам нужно найти х (количество обвинительных доказательств) при у=0. Получаем выражение: х=1/0, то есть х=«бесконечность». Итак, все точки над «i» в установлении виновности лица в совершении преступления расставляет «внутреннее убеждение», «вера», «выбор», «воля».

Здесь весьма уместно сослаться на так называемую «теорему о неполноте» К.Ф. Гёделя (1906-1978), согласно которой (упрощенно) любая теорема строится на аксиомах, то есть допущениях, ни доказать, ни опровергнуть которые невозможно[46]. Всегда существует возможность доказать как истинное, так и ложное, а гениальность – это умение с такой же убедительностью опровергнуть только что доказанное. Даже выражение «Земля вращается вокруг Солнца» воспринимается современным образованным человеком как «доказанная» истина, однако для этого необходимо верить в положения астрономии[47].

Феноменология. Э. Гуссерль (1859-1938) считается основателем этого философского направления. Феноменология стремится к беспредпосылочному описанию опыта познающим сознанием с выделением в этом опыте сущностных черт. Главным методическим принципом, критерием действительности для феноменолога является очевидность[48].

В своих базовых посылках Гуссерль оказался даже радикальнее экзистенциалистов, поскольку вообще отверг все концепции «реальности», кроме феноменологической (опытной). Серьезное значение в акте восприятия он придавал творчеству мозга, который по принципу голограммы моментально интерпретирует поступающие через органы чувств ощущения и искажает картину реальности (хотя эта мысль встречается еще у Ницше). Учение Гуссерля оказало очень серьезное влияние на психологию и социологию.

Что касается феноменологической социологии, то здесь, как это и положено наследнице экзистенциализма, отрицается всякая абстрактная (единственная) реальность[49]. Признаются лишь общественные (множественные) реальности, которые задаются установленными правилами игры и ограничены возможностями их осознания нервной системой человека. Целью феноменологической социологии был анализ-реконструкция реальности, возникающей в результате взаимодействия субъектов друг с другом и выявление основополагающих принципов и механизмов конструирования социокультурного пространства.

Довольно интересно такое направление феноменологической социологии, как этнометодология, основоположником которой является Ч. Гарфинкель (1917-2011), ученик А. Шютца. Гарфинкель выдвинул идею, что люди взаимодействуют на основе «здравого смысла», основанного на системе взаимных, т.н. фоновых, ожиданий. Как только происходит нарушение этих самых взаимных ожиданий с одной стороны, другая сторона испытывает гнев, раздражение или другую эмоциональную обеспокоенность. Так, например, если кто-то начинает вести себя в общественном месте неподобающим, но и не противоправным, образом, это может подтолкнуть «потерпевшую сторону» к проявлению агрессии, хотя никакого вреда никому не причиняется. Энтометодология стала применяться в исследовании различных отраслей человеческой деятельности, в том числе юриспруденции[50]. Кроме того, с точки зрения этнометодологии могут быть подвергнуты исследованию такие преступления, как хулиганство, преступления против общественной нравственности и другие деяния, которые квалифицируются как преступления только в силу высокой резонансности самого события.

Право также не оказалось в стороне, появилась даже феноменологическая школа права, к основным представителям которой относят А. Рейнаха, Ф. Кауфмана, Г. Конига, К. Коссио, Н.Н. Алексеева и др. С точки зрения феноменологов права последнее имеет свое, независимое от законодателя, бытие. Отталкиваясь от субъективного идеализма, феноменологи говорили об «эйдосе» права – особом мире бытия правовых сущностей и норм, которые не зависят от общественных отношений, социально-экономического и политического строя общества. Задача законодателя и правоприменителя состоит в угадывании уже готовых правовых сущностей. Это была попытка преодоления неокантианского идеализма, которая господствовала в западном правоведении в начале ХХ века.

Еще один известный феноменолог, голландский социолог Йохан Хёйзинга (1872-1945), изучал игровой элемент в поведении человека. Он говорил о том, что каждый из нас живет по определенным правилам игры, большинство которых мы даже не осознаем и не можем выразить словами. Й. Хейзинга пошел дальше Э. Гуссерля, поскольку отмечал не только то, что мы интерпретируем данные по мере получения, но и быстро и бессознательно их подгоняем к существующим правилам игры и аксиомам, принятым в нашей культуре и субкультуре. Например: «Полицейский на улице избивает человека дубинкой. Наблюдатель А. видит, как Закон и Порядок выполняет свою необходимую функцию, сдерживая насилие контр-насилием. Наблюдатель Б. видит, что у полицейского белая кожа, а у избиваемого человека — черная, и приходит к несколько иным заключениям. Наблюдатель В. прибыл на место раньше и видел, что человек, прежде чем получить первый удар дубинкой, навел на полицейского пистолет. Наблюдатель Г. слышал, как полицейский сказал: «Держись подальше от моей жены», и, таким образом, имеет уже четвертое видение «сути» дела. И так далее...»[51].

 

Методологическое отступление

 

Карта и территория. В 1933 году в США вышла книга польско-американского философа, основателя общей семантики, Альфреда Кожибски, «Наука и здравомыслие»[52], в которой он утверждал, что познание людей ограничено, во-первых, структурой их нервной системы и, во-вторых, структурой их языка. Знаменитое выражение А. Кожибски «карта не есть территория» предполагает, что наше восприятие и наш язык всегда обманчивы в отношении «фактов», с которыми нам приходится взаимодействовать. Структура нашей нервной системы не соответствует тому, что происходит в действительности. Поэтому он настаивал на более осознанном подходе к вопросу несоответствия нашего описания реальности, наших гипотез и теорий о реальности и самой реальности.

Основоположник генеративной лингвистики Ноам Хомский разработал учение о глубинной и поверхностной структуре языка[53]. Его основная идея состоит в том, что когда мы говорим, никто из нас не дает полное описание мыслей, стоящих за словами, и если бы мы попытались полностью описать наши мысли, мы никогда не закончили бы говорить просто потому, что вербальное описание не может рассказать об опыте все. Внутренняя репрезентация индивидуального опыта неисчерпаема, поэтому мы вынуждены сокращать описание. Благодаря Н. Хомскому в лингвистике существуют понятия «глубинной структуры» и «поверхностной структуры» языка. Глубинная структура неосознаваема, поскольку некоторая ее часть располагается на уровнях, предшествующих словам и мыслям, некоторая – вообще за пределами того, что можно описать словами. В итоге поверхностные структуры (слова) не могут полностью передать информацию от одного субъекта другому.

Поразительно, но это тот редкий случай, когда в познании человеческой природы гуманитарии опередили биологов. Нейрофизиологи подтвердили правильность выводов А. Кожибски и Н. Хомского. Было установлено, что в нашем мозгу мысли и воспоминания как таковые нигде не локализованы. Образы предметов и понятий мы собираем (реконструириуем или конструируем с нуля) из архивов памяти, каждый раз создавая не существующий в реальности объект. Поэтому если кто-то в нашем присутствии произносит, например, слово «яблоко», то в сознании возникает собирательный образ яблока, который на самом деле никакого отношения к «реальным яблокам» не имеет. Пройдет время, и при последующем произнесении слова «яблока» в нашем сознании возникнет уже другой образ данного фрукта. Одно дело, яблоко, которое можно попробовать на вкус, почувствовать его консистенцию, плотность, цвет, запах и т.д., совершенно другое дело, когда мы говорим об абстракциях, как то: государство, уголовная ответственность, террористический акт и т.д. Но не это самое главное. Само главное, что мы свои мыслеобразы облекаем в словесную оболочку, чтобы поделиться информацией с окружающими нас людьми, то есть придаем им языковую форму. И когда «на том конце» от нас слышат те же слова, там происходит уже своя репрезентация мыслеобразов, которая никогда не совпадает с нашей. Следовательно, с содержательной точки зрения, когда мы произносим для другого человека какие-то слова, мы общаемся не с нашим визави, а с его образом в нашей голове.

Физикам и многим другим представителям естественных наук повезло в том, что у них есть язык формул – математика. Интеграл одинаково будет понят во всех уголках Земного шара. Что примечательно, в природе никаких чисел и математических выражений не существует. В природе нет геометрических понятий – точки, прямой, луча, гипотенузы, «Земной оси» и т.п. Все это, как сказал бы Платон, идеи. Главное, что представители естественных наук получили в свое пользование универсальный язык общения, что и обусловило их чрезвычайно высокую эффективность – промышленную, а затем и научно-техническую революцию. Как сказал Г. Резерфорд: «Вся наука — или физика, или коллекционирование марок». Даже биология после открытия структуры ДНК и обретения собственной азбуки (аденин, гуанин, цитозин, тимин) начала развиваться семимильными шагами.

Гуманитариям, в том числе юристам-криминологам, повезло меньше. Не имея сродни математике универсального для общения языка, под одной и той же категорией они могут подразумевать совершенно разные вещи. Чего стоят только понятия «общественной опасности», «справедливости», «личности преступника», «оскорбления чувств», «надругательства», «унижение чести и достоинства», «жестокости» и т.д. Часть терминов, не будучи верифицированной, находит отражение в законодательстве. Для устранения разногласий приходится уповать на некую третью сторону, которая бы на основе объективности и беспристрастности смогла установить точку обзора между позициями конфликтующих сторон и вынесла решение. Речь идет о суде и других юрисдикционных органах. Проблема, однако, в том, что эти органы, даже если они и имеют свою собственную точку обзора, почти никогда не могут обосновать ее в своем решении с помощью языка. В противном случае не было бы никакого смысла в более высоких инстанциях. В основной массе приговоров попытка обоснования даже вида и размера назначаемого наказания сводится к шаблонному: «Суд, учитывая характер и степень общественной опасности преступления, личность виновного, в том числе обстоятельства смягчающие и отягчающие наказание, влияние назначенного наказания на исправление осужденного и на условия жизни его семьи…». Если и имеет место некоторая конкретизация критериев назначения наказания через перечисления ряда обстоятельств, открытым остается вопрос: «Как каждое из них конкретно повлияло на назначенное наказание?».

В свое время Э. Ферри предложил свою классификацию фаз развития доказательств виновности. Он, разделив исторический период на четыре этапа, предложил пятый, научный. Первая фаза была названа им первобытной, когда доказательства подчинялись наивному эмпиризму личных впечатлений, а их оценка направлялась почти всегда против преступника. Во второй, религиозной, фазе призывалось вмешательство божества для указания виновника преступления. В третьей фазе, названной легальной, значение доказательств и степень их доказанности устанавливалась самим законом. Четвертая фаза названа сентиментальной, в которой наблюдалась иная крайность, когда при помощи внутреннего убеждения совесть судьи, присяжных заседателей освобождалась, по сути, от обязанности в отношении доказательств обвинения. Предложенная им пятая фаза характеризовалась как последовательной и методической оценкой различных экспериментальных данных самого преступления, так и особенностями исследования индивидуальных и социальных обстоятельств, относящихся к личности подсудимого. При этом исследования не должны ограничиваться моментом совершения преступления, а захватывать предшествующий период его жизни[54]. Однако, при всем уважении к Э. Ферри, «пятая фаза», как впоследствии будет показано, – всего лишь более глубокое развитие фазы четвертой и ничего нового в имеющемся понимании дать не способна.

Точка обзора. Весьма перспективным представляется такое направление эпистемологии[55], как психологизм. Так, А.В. Курпатов и А.Н. Алехин в одной из работ по данному направлению вводят понятие «точки обзора», которое в рассматриваемом (методологическом) отношении выглядит весьма своевременным[56].

Что такое «точка обзора»? Это центр системы познания, которой вне всякого сомнения должен являться человек. «Точка обзора – это прерогатива, а вместе с тем и сковывающий ограничитель процесса человеческого познания… Она определяет прежде всего самого познающего – то, что он есть, каким образом он реализует возможности своего познания, каковы они, как он видоизменяет внешнее, дабы сделать его доступным для себя, для собственного познания… Точка обзора не есть характеристика пространства, она характеризует отношение познающего к познаваемому»[57].

Смысл точки обзора состоит в том, что любые знания могут быть только субъективными. Говоря другими словами, любое познание несет на себе груз личного психологического опыта познающего, поэтому никакого «объективного» знания нет и быть не может. Религиозное, философское, научное и иное познание – это всегда индивидуальное познание, а различаются они только тем, куда смещена «точка обзора» познающего – в весь окружающий мир, в Бога, в стороннего для субъект-объектных отношений наблюдателя или куда-то еще. Даже научное познание, при всех его достоинствах, не может преодолеть ограничений чисто человеческого познания.

Особое звучание в этой связи приобретает категория опыта. Исследователь никогда не начинает познание с чистого листа. Все преподаватели знают, как сложно бывает добиться вовлечения студентов младших курсов в научную деятельность. Дело, конечно же, не в личных качествах, а в отсутствии необходимых базовых знаний. Впрочем, это относится ко всем без исключения сферам познания.

Однако, вопрос о том, насколько достоверны основания получаемого опыта, остается вне поля зрения. Поэтому необходима перепроверка гносеологического основания, то есть сам опыт и его познание должны быть камнем преткновения гносеологии. Здесь как раз и проявляет свое значение точка обзора, ибо ее изменение во всех без исключения случаях приводит к изменению опыта. К примеру, с точки зрения позитивизма преступлением является то, что запрещено уголовным законом под угрозой наказаний (формальный подход – первая точка обзора), а с точки зрения социологического подхода преступление – это то, что причиняет или может причинить вред правоохраняемым ценностям (материальный подход – вторая точка обзора). Надо признать, что оба этих подхода – формальный и материальный – не дополняют друг друга, они существуют сами по себе. Суммирование точек обзора не просто ничего не дает, оно невозможно, поскольку за каждой из них скрыт свой опыт. Как говорится, система – это больше, чем сумма составляющих ее элементов. Так что «два ученых – три мнения» – это не более чем вынужденный компромисс думающих людей. Практического воплощения сумма либо не получит, либо получит, но при первом приближении к изменению реальности начнутся разногласия. В этой связи применение к коллегии присяжных эпитета «толпа» – не такое уж преувеличение[58]. Познание может быть только индивидуальным. С этих позиций можно было бы обсудить институт демократии, точнее, всеобщего избирательного права, и много чего еще, на что мы с легкостью навешиваем ярлыки «объективности».

Отсюда очевидным становится кризис собственно юридической криминологии. Знания, стоящие на разных фундаментах, обречены на недостовер