Теория личности («преступника»)

Теория личности («преступника»)

 

Криминолог, занимающийся предупреждением преступлений, должен применять какую-то структурированную систему знаний о человеке. Однако, имеющиеся на этот счет представления закрыто-системны, поскольку представляют собой набор характеристик, которые уложены каждым автором в прокрустово ложе своих представлений и о сущности преступления, и о деятеле. Иными словами, не существует такой теории личности преступника, которая рассматривала бы человека целиком. Но ведь люди существуют не частями – преступного и непреступного, а целиком для себя и обычно непротиворечиво.

Эта методологическая проблема настолько очевидна, что представителями криминологической мысли обходится стороной, ведь, во-первых, зачем на ней акцентировать внимание, если ее все равно не решить, во-вторых, не криминологам ее и решать, поскольку имеющееся на сегодняшний день разделение наук, а криминология вроде как должна действовать в рамках так называемого ограниченного детерминизма, не позволяет ухватить проблему личности целиком. В результате происходит механическое складывание отдельных знаний о механизме преступного поведения, о личности преступника в системе различных ее социальных статусов и ролей, о характеристиках деятелей применительно к тем или иным разновидностям преступности и преступлений и т.д.

Увы, но имеющийся методологический аппарат криминологии не позволяет ей работать с открытыми системами, не расчленяя человека как объект изучения словно лягушку на препаровальном столе. Постфактум, когда разговор идет о конкретном совершенном преступлении и преступнике, мы многое можем понять и объяснить, но это не тот метод, который позволяет нам обращаться к живому человеку, хотя, казалось бы, именно ради него заварилась вся эта каша.

Ответственность за разработку необходимого методологического инструментария лежит, естественно, на методологах, однако пока что состояние дел в этой сфере не ах. Многие из нас по привычке называют криминологию философией уголовного права, но философия давно отказалась от роли вагоновожатого научного знания, ушла сама в себя и поэтому рассчитывать на ее помощь не приходится.

Методология открытых систем, надеемся, способна решить эту задачу. Основываясь на теории принципа, предлагается структурировать знания человека на не содержательной, а структурной основе, а уже затем на этот остов можно будет навесить какое угодно содержание. Такой подход позволяет нам сохранить в человеке все «живое», видеть в нем не состояние, не «преступника» и даже не представителя контрольной группы, в общем, не застывший объект, а процесс.

В конечном итоге криминология придет к необходимости выработки рекомендаций для работы человека с человеком. Это происходит уже сейчас, когда предлагаются различные процедуры медиации, правила поведения потенциального потерпевшего в криминогенной ситуации, методики индивидуального предупреждения преступлений и пр. Но пока вектора, по которым должна проводиться соответствующая работа, расчерчены слабо. Попробуем осветить эту проблему. На выходе получается довольно замысловатая конструкция, но определение всех ее звеньев уже сейчас может оказаться весьма продуктивным.

 

Органопсихический вектор[1]

 

По органопсихическому вектору человек рассматривается как биологическое существо, но с присущими именно ему особенностями. По этому вектору можно проследить метаморфозы информации, происходящие в нервной системе человека. Причем, речь идет не только и не столько о той информации, которая находится за пределами оболочки человеческого тела, но и о той, которая претерпевает своего рода уровневые переходы внутри нас. Здесь, правда, нас поджидает довольно интересный парадокс, поскольку возникает закономерный вопрос о том, кто же отслеживает процессы этих самых метаморфоз информации внутри нашей психики? Что ж, с учетом предложенных ранее принципов познания можно сказать, что этой самой познающей субстанцией является наш же познающий центр (принцип центра). Именно он, как мы сейчас увидим, способен отслеживать происходящие в наших психике и в теле процессы.

Поступающая к нашему познающему центру информация совершает несколько уровневых переходов. Причем, поскольку речь идет о векторе (единонаправленности), совершая очередной переход подобного рода, информация уже не может вернуться на предыдущий уровень, точно так же как «фарш невозможно провернуть назад».

1.                Первым уровнем, первым результатом отношения нашего познающего центра с поступающей к нему информацией является ощущение. На этом этапе мы можем только сказать о том, что произошел некий контакт нас с чем-то внешним.

2.                На втором этапе происходит первичная оценка поступившей информации. Овеществление результатов познания происходит по некоей модальностной шкале, которая уже индивидуальна, хотя для большинства индивидов эти шкалы расположены очень близко друг к другу. Так, для одного человека чай с температурой +60 оС покажется очень горячим, для другого «нормальным», для третьего «можно бы и подгорячить». Однако дело не в этом, а в том, что уже здесь субъект способен дать первичную оценку полученному ощущению по принципу удовольствия-неудовольствия. Понятно также, что в силу индивидуальности оценок на одно и тоже раздражение могут быть прямо противоположные реакции, но, как показывает опыт, только в том случае, когда интенсивности таких раздражителей не располагаются на крайних полюсах модальности (любому нормальному человеку чай с температурой +95 оС покажется слишком горячим). Данный этап также получил название первичного аффекта, поскольку он здесь и сейчас относительно пассивен по отношению к внешнему стимулу.

В зависимости от качественной оценки ощущения как положительного или отрицательного будет зависеть дальнейшая, в большей степени количественная, характеристика сигнала. Как видим, уже на втором этапе иногда психологический опыт может существенно влиять на реакцию на стимул.

3.                Создание образа. Важно отметить, что образ создается уже не только на основе непосредственно полученной информации, он как бы достраивается нашей психикой, опять же, на основе имеющегося опыта. Когда мы еще только видим цветы, например, даже еще не понюхав веточку сирени, прежний положительный опыт отношений с данным объектом уже предопределяет, как он должен пахнуть – приятно, и даже насколько сильно. Точно так же и профессиональный «домушник», всего лишь узнав о «квартире, где деньги лежат», начинает представлять, где и как это вожделенное имущество может находиться, так сказать, на автомате. На этапе создания образа разворачивается трехмерное и временное изображение.

4.                Дальше происходит вторичная оценка, на которой «зарождается» сознание. Полученный образ оценивается с позиции возможных реакций реагирования на его возникновение. Выделение данного этапа позволяет нам понять, почему на одни и те же довольно невинные стимулы одни люди реагируют так, а другие – иначе, например, почему один на оскорбление реагирует как на проявление неадекватности со стороны контрагента взаимоотношения, а другой готов его «порвать на части», даже не поняв, что произошло на самом деле. На этом этапе сила внешнего стимула уже практически перестает играть ведущую роль, на авансцену выходит психологический опыт реагирования (к вопросу об «оскорблении всяких чувств»).

5.                Эмоция. Представляет собой реакцию «меня» как на «не-меня», как вторично оцененный образ, разворачивающийся в пространстве (отношения человека с этим самым образом), времени (образ сличается с прошлым и проецируется на будущее), в модальности  и интенсивности.

6.                На шестом уровне органопсихические процессы могут быть отрефлексированы. Именно здесь внешне эмоциональная реакция может подлежать контролю: либо не подать виду, либо «развести таку беду, чтобы знали наших», либо отреагировать внешне как-то нейтрально.

7.                Понимание. Здесь человек уже оказывается способен выработать сознательное отношение к эмоции, понимая, чем она на самом деле вызвана. Понимание рождается из взаимодействия органопсихики и рефлексии предыдущего этапа.

8.                Чувство. Эмоция во взаимодействии с понятийным аппаратом рождает этот последний этап органопсихического процесса. Поскольку чувство рождается в переплетении самых различных компонентов индивидуального опыта человека, говорить о чувствах можно до бесконечности, ведь каждый из нас в то или иное чувство вкладывает самое различное содержание.

В результате работы огранопсихического вектора мы имеем три заслуживающих особого внимания уровня:

1) ощущение;

2) эмоция;

3) чувство.

 

Гносеологический вектор[2]

 

Содержит три уровня отношения с информацией:

1.     Субъект. Просто воспринимающая субстанция, которая от объекта отличается только тем, что именно в нее помещается точка обзора. На этом уровне объект от субъекта отличается только тем, что мы считаем реципиентом информации. Есть только «стимул – реакция».

2.     Субсубъект. Не просто констатирует факт присутствия объекта в поле восприятия, но и на основе самополагания включает информацию в систему причинно-следственных связей, то есть определяет ее место в системе собственного мировосприятия. Способен устанавливать связи между несколькими объектами. Есть «стимул – решение – реакция».

3.     Трисубъект. Занимает активную позицию в отношении информации. Не ограничиваясь самополаганием, отрывает информацию от реальности и потому оказывается способным оперировать ею в сфере абстракции. Есть «стимул – решение – реакция – трансляция (для других)».

 

Онтологический вектор[3]

 

Три уровня:

1. Бытие. Представляет собой результат отношения человека с Сущим. Вещи, принадлежащие бытию, лишены специфики; они, хотя и существующие, но лишенные отношений с другими вещами, существуют лишь в сфере возможности. Бытие – это пространство мира, которое еще не обрело никаких содержательных черт.

2. Реальность. Для человека реальными оказываются лишь те вещи, которые укладываются в его способ существования, которые хоть как-то могут быть им восприняты. Это мир, еще не поименованный, но с которым мы уже потенциально можем вступить в отношение.

3. Индивидуальная реальность. Охватывает собой весь психологический опыт человека, все, что он знает, все, что когда-то оценил. Для нас это поименованный мир.

 

Личностный вектор[4]

 

Личность рассматривается как результат социализации ребенка. Однако на формировании личности его развитие не заканчивается. Сформированная личность претерпевает последовательные изменения, при которых личностно-социальные конструкты начинают разрушаться.

Если социализация человека довольно сильно связана с возрастом (от рождения до юношества), то процесс дальнейшего развития личности четкой возрастной привязки не имеет.

Каждый из нас обладает тем, что можно назвать первичным центром, нашей сущностью. Это самое глубокое «Я», которое изъяснить мы не можем. Благодаря сущности каждый из нас способен вступать в глубокие – индивидуальные – отношения с сущностями других людей, мира (как бытия), себя, хотя не каждый из нас реализует такую возможность, по крайней мере, систематически.

В самом раннем детстве все мы вступали в сущностные отношения с миром, однако процесс социализации и выстраивающиеся в соответствии с ним контуры личности заслоняли для нас такую возможность, причем все больше и больше по мере социализации. Чем более социализирована личность, тем сложнее ей оказывается войти в сущностные отношения, что сказывается на адаптационных способностях индивида. Вернуть такую способность можно, только если мы пройдем определенный процесс развития личности (после социализации), хотя упомянутое развитие является факультативным. По достижении указанного результата происходит то, что в гуманистической психологии получило название самоактуализации.

Социализированная личность обычно пребывает не в индивидуальных, а в формальных отношениях с другими людьми и миром в целом. Формальные отношения затрагивают и весь спектр наших эмоций, и интеллекта, и чувств, в том числе тех, которые мы называем высшими, однако наша сущность в них оказывается нетронутой.

Формальные отношения бывают двух типов: 1) формально-личностные, рождающие я-отождествленные социальные роли, и 2) транзиторно-формальные, приводящие к появлению я-неотождествленных ролей. Первый тип отношений, как нам кажется, возникает из наших желаний и влечений (роли родителя, ребенка, мужа или жены, друга и т.п.), второй мы ощущаем как официальные, искусственные и противоестественные, обусловленные исключительно необходимостью играть определенные роли (роль начальника или подчиненного, гражданина, члена корпорации и т.п.).


 

Рис. 1. Системы отношений личности

 

Таким образом, структура личности состоит из трех контуров:

1) внутреннего (порождает безролевые индивидуальные (сущностные) отношения);

2) среднего (порождает формально-личностные отношения в я-отождествленных ролях);

3) внешнего (порождает транзиторно-формальные отношения в я-неотождествленных ролях).

 

Соотношение структурных элементов

 

Каждый соответствующий уровень одного вектора соответствует уровню другого вектора (рис. 2):

1)                ощущение – субъект – бытие – сущность;

2)                эмоция – субсубъект – реальность – я-отождествленные роли;

3)                чувство – трисубъект – индивидуальная реальность – я-неотождествленные роли.

 

Структурные элементы

 


 

Рис. 2. Открытая система психологии человека

 

Человек как процесс представляет собой, во-первых, тенденцию (внутренний контур), которая, овеществляясь в различных содержательных сферах (средний контур), в конечном итоге опредмечивается в систему различных понятий (внешний контур).

Итак, для чего описаны все эти вектора? Это сделано для того, чтобы показать, в каком направлении нам следует действовать.

Преступное, как и любое иное, поведение представляет собой способ удовлетворения актуализированной на данный момент времени потребности. Исходя из теории возможности и приведенных принципов, должно быть понятно, что у человека всегда имеются возможности для удовлетворения любой потребности. Но это, так сказать, если подходить с внешней стороны. «Изнутри» же, субъективно, для многих людей данный момент совсем не очевиден, что в условиях наличия потребности и отсутствия видимых способов ее правомерного удовлетворения подталкивает лицо либо к фрустрации, что подавляет человека, либо потребность вырывается наружу в форме дезадаптивного поведения, одной из разновидностей которой как раз и является преступление.

Что же не позволяет или хотя бы в значительной степени мешает увидеть существующие возможности удовлетворения социально-значимой потребности? Главным препятствием на данном пути служат социальные роли (я-отождествленные и я-неотождествленные) – средний и внешний контур. Исполнение социальной роли накладывает на личность определенный отпечаток, развивает у нее одни качества и подавляет другие. При этом А.И. Долгова криминологически значимыми называет следующие социально-ролевые ситуации:

1) человек не занимает многих социальных позиций, которыми позволили бы ему ознакомиться с нормативными предписаниями и вести себя в соответствии с ними и требованиями морали;

2) человек занимает одновременно позиции, которые связаны с противоречивыми требованиями, нормами поведения, т.е. налицо конфликт социальных позиций и ролей;

3) человек занимает такие позиции, которые прямо диктуют противоправное, преступное поведение;

4) отсутствие преемственности ролей и позиций, в результате чего отмечается неподготовленность лица к соблюдению правовых норм в соответствующей социальной позиции;

5) человек занимает одни социальные позиции, а ориентируется на другие;

6) конфликт уже исполняемых и ожидаемых в будущем ролей[5].

Виной всему является наша способность отождествляться с тем, чем мы в своей сущности не являемся, но без такого отождествления личность невозможна. Если человек полагает, что дома и на работе он должен вести себя по-разному, это свидетельствует о наличии у него отождествления с какой-либо социальной ролью. Каков выход?

Самый радикальный: аннигиляция личности в виде отказа от отождествления с какой-либо социальной ролью. Только так можно добиться внутренней целостности и непротиворечивости, резко увеличив шансы на адаптацию.

На первый взгляд может показаться, что данный подход – полная утопия, по крайней мере, потому, что человек – существо биосоциальное (с акцентом на вторую половину). Однако тут же заметим, что речь идет лишь об отказе от отождествления с той или иной ролью, а не об отказе от исполнения ролей, что для любого нормалного человека в принципе невозможно.

Другим контраргументом, со стороны хотя бы тех психологов, может послужить тезис о том, что, отказавшись от внутреннего отождествления себя с социальными ролями, в особенности от я-отождествленных ролей, например, от роли родителя, мужа/жены, друга/подруги и т.п., индивид начнет чувствовать себя одиноким. Но это одно из самых сильных заблуждений. Дело в том, что многие из нас живут в иллюзии наличия взаимопонимания в силу внешней близости отношений. На самом деле, единственным, кто может нас полностью понять, являемся только мы сами. Каждое слово, которым мы оперируем в собственной речи, с другим лицом – тем, с которым мы общаемся, воспринимается исключительно по-своему. Даже если наш визави сообщает о полном понимании того, что мы ему сообщили, это происходит из точно такого же заблуждения относительно истинности коммуникации, но уже с его стороны. Правда, тезис об одиночестве человека следует понимать только в контексте я-отождествленных и я-неотождествленных ролей, что же касается индивидуальных (сущностных) отношений с самим собой, с другими людьми и миром, то они-то как раз и являются нашей вожделенной целью, поскольку избавляют от одиночества: сущностно мы находимся в отношениях со всем (принцип целостности).

Индивидуальные отношения по определению не обладают свойством нормативности, поэтому к праву и криминологии вроде как не имеют никакого отношения. Но кто сказал, что преступность – это сугубо юридическая или даже криминологическая проблема?

Более того, одиночество возникает исключительно из противопоставленности миру. Когда же речь заходит об индивидуальных, сущностных отношениях, отношениях центров, в силу несодержательности этих понятий никакого противопоставления быть не может, на смену ему сразу приходит полная конгруэнтность бытию, выражающаяся в абсолютной адаптированности к миру. С другой стороны, именно содержательное несовпадение между потребностями среднего и внешнего контуров порождает агрессию, которая всегда дезадаптивна и служит тем, что в криминологии принято называть формированием мотивации, в том числе преступной.

В наше время человек, возможно, как никогда, настолько устает от огромного количества своих формальных отношений, что сам того не осознавая мечтает об отшельничестве, социальном дауншифтинге, иногда проявляющемся даже в наркомании и алкоголизме. Ни о какой адаптации в таком случае говорить нельзя. Это как топором по перхоти. В ожидании тепла и поддержки, которые могут дать только индивидуальные отношения, он пытается заработать много денег, обрести как можно больше власти над другими людьми, вступает в беспорядочные сексуальные связи и т.п., но все это тщетно, поскольку возникающие при таком подходе отношения остаются формальными, и в сущностные не превращаются. Вырваться из этого плена можно только через аннигиляцию личности, перерождения конвейерного продукта под названием «личность» в индивидуальность.

Однако, как добиться такого эффекта? Наиболее подходящим из известных на сегодняшний день понятий служит «внутренняя свобода», дающая возможность разотождествиться с содержанием своей психики в виде социальных ролей и поставить психические процессы в человеке под его контроль.

Внутреннюю свободу принципиально нельзя смешивать с той свободой, которую мы обычно привыкли понимать как возможность реализации любых потребностей по той простой причине, что многие потребности противоречат друг другу. Это отчетливо проявляется в своеобразной шизофреничности нашей культуры, когда считающий себя патриотом человек крадет у своего государства (у нас с вами) миллиарды и предпочитает покупать недвижимость за границей, там же еще учить своих детей, когда берет взятки и по долгу службы вынужден разрабатывать концепции и программы развития общества, когда должен чему-то научить студентов и вместе с тем озаботиться сохранением их контингента, когда предлагает наказывать смертной казнью убийц и т.д. В отличие от животных только человек может находиться во внутреннем смятении относительно того, сделать или не сделать, наказать или простить, промолчать или признаться, уехать или остаться. Что поделать, но все наши социальные роли противоречивы, всем сразу не угодить.

От понимания внутренней свободы нас также может отдалить лингвистически схожая, но внутренне совсем иная, категория – свобода выбора. Учитывая, что поведение есть сумма психологического опыта плюс ситуация, оказываясь в определенной конфигурации обстоятельств, человек вряд ли может поступить иначе, чем он это делает (детерминизм). Точнее сказать, он даже не может поступить иначе. Поэтому очередной иллюзией является представление о том, что если все взвесить и как следует подумать, если человека окружить огромным количеством внешних возможностей, то можно выбрать иной вариант поведения. На деле оказывается, что именно спонтанность, естественность поведения позволяет человеку получить необходимый субъективный опыт. Иллюзия же свободы воли возлагает на него всю меру ответственности за содеянное, что в реальности ничего не меняет и в качестве психологического последствия может породить в лучшем (и в лучшем ли?) случае чувство вины. Случайно ли, что некоторые люди в попытке избегнуть ответственности подспудно ставят себя в обстоятельства, требующие беспрекословного подчинения начальнику. Возможно, получив таким образом освобождение от ответственности, человек становится в какой-то мере даже счастливым. Но плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, в противном случае заполученная определенность в своем положении является признаком тупика в личностном развитии, служит симптомом ригидности его мышления и заскорузлости внутренней организации, выраженной затрудненности последовательного течения мыслей, действий.

Внутренняя свобода представляет собой способность подниматься над обстоятельствами, под которыми понимаются как внешние, так и внутренние факторы. Конечно же, желаемое внутреннее состояние не избавляет от реальных проблем и страданий, только восприниматься они начинают уже не как проблемы, а как задачи, и не дает впасть в зависимость от собственных социальных ролей, очевидно усиливая адаптивность. В состоянии внутренней свободы желания и потребности перестают противоречить доступным возможностям, а по отношению к другим людям возникает паттерн доверия, признательности и почтения просто за то, что они есть.

Почему-то, когда говорят о свободе, многие люди узревают какие-то проблемы морального свойства, будто свобода непременно реализуется в аморальном, в перспективе, даже в противоправном, поведении. В силу хорошо известной в классической психологии способности человека к проецированию, думать так могут только те, кто внутренне несвободен, и считают человека изначально плохим. Рассуждать подобным образом могут только лица, отождествляющие себя с определенной социальной ролью, т.е. сами с низким уровнем адаптации и, соответственно, с высоким уровнем агрессивности. Чтобы избавиться от такого отношения к понятию свободы, необходимо самому изменить отношение к другим, к себе и к миру, но принять такой подход через интеллектуальность недостаточно и даже бессмысленно, ибо интеллектуальность работает во внешнем контуре гносеологической системы человека, лишь изредка затрагивая верхние слои среднего контура. По-настоящему задача решается только через воздействие на внутренний контур.

Инициировать процесс развития личности с внешней стороны невозможно, можно только назвать некоторые внешние проявления такого процесса. В качестве примера «симптоматики», свидетельствующей о движении в верном направлении, с определенными оговорками могут подойти описательные характеристики самоактуализирующихся личностей, которые называл А. Маслоу:

1) более эффективное восприятие реальности и более комфортабельное отношение с ней;

2) принятие (себя, других, природы);

3) спонтанность, простота, естественность, стремление быть, а не казаться;

4) центрированность на задаче, а не на себе;

5) некоторая отъединенность и потребность в уединении;

6) автономия, независимость от культуры и среды, мультикультурализм;

7) постоянная свежесть оценки;

8) мистичность и опыт высших состояний;

9) чувства сопричастности, единения с другими;

10) более глубокие межличностные отношения;

11) демократическая структура характера;

12) различение средств и целей, добра и зла;

13) философское, невраждебное чувство юмора;

14) самоактуализирующееся творчество;

15) сопротивление аккультурации, трансцендирование любой частной культуры, космополитизм[6].

В современной психотерапии отчетливо различают лечение невроза и процесс развития личности с его кризисами. Причем последний возможен только при избавлении от значительной части невротических симптомов[7]. Там так же считается, что процесс развития личности – это процесс практически неизбежный, хотя в силу тех или иных внешних причин он может приостановиться или даже после социализации (ребенка) не начаться вовсе. Кардинально повлиять на процесс развития личности (в сторону аннигиляции) с внешней стороны мы не можем, в лучшем случае его можно как-то катализировать, и то при наличии интенции к самоактуализации самого человека. Процесс развития личности также не связан с какими-то сроками. Однако мы можем существенно повысить вероятность таких изменений, если уже в процессе социализации ребенка перестанем его нервировать, навязывая отождествление с той или иной социальной ролью. Но и тогда нельзя переоценивать возможности индивида в направлении самоактуализации, поскольку речь не идет о лечении какого-то заболевания.

 

Продолжение следует…




[1]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Индивидуальные отношения: теория и практика эмпатии. – ОЛМА-ПРЕСС, 2007. – С. 10-13.


[2] См. там же. – С. 13-14.


[3] См. там же. – С. 14-15.


[4] См. там же. – С. 15-18.


[5]См.: Криминология. Учебник для юридических вузов. Под общей редакцией д.ю.н, проф А.И. Долговой. – М.: Издательская группа НОРМА–ИНФРА•М, 1999. – С. 283-284.


[6] Дж. Фрейдимен, Р.Фрейгер. Теория и практика личностно? ориентированной психологии. Т.2. – М.: «Три Л», 1996. – С. 100-101.


[7]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 32.


24 комментария

Ни дня без книжки!

Поздравляю!

Не успеваю следить!

 

Спасибо, уважаемый Яков Ильич!

Спасибо, уважаемый Алексей Зиновьевич. Буду ждать продолжения.

Лично я рассматриваю личность преступника в парадигме социального контроля, состоящего из во-первых, самоконтроля, во-вторых, контроля социальных групп и, в-третьих, правового контроля.

То, о чем Вы пишете, на мой взгляд, есть характеристика механизмов самоконтроля.

Интересно, как соотносятся с Вашими размышлениями мои мысли о наказании в самоконтроле:

«Базовым уровнем социального контроля выступает самоконтроль. Субъектом наказаний (как и поощрений) является сам человек, точнее, одна из его ипостасей как биологического, коллективного и духовного существа. Наказание в самоконтроле реализуется личностью, как духовным существом, которая оценивает поступки, совершенные личностью как биологическим либо коллективным существом в форме эмоциональных переживаний, т. н. «угрызений совести». «Для индивида, размышляющего над собственным поведением, — пишет американский социолог Ч.Х. Кули, его совесть – единственно возможный руководящий принцип, …истина в последней инстанции; изменить ей – значит совершить моральное самоубийство».
«Суд совести», в зависимости от характера девиантного проступка, выносит свой приговор, в котором наказанием (преднамеренным причинением страданий может быть самоограничение либо биологических (плотских) желаний, либо коллективистских отношений. Духовное Я (совесть) осуществляет «ограничение свободы» Я социального, либо Я биологического. По мнению П. Сорокина, «тот или иной акт делается наказанием лишь тогда, когда он вводит разницу уровней или, точнее, низводит индивида (преступника) ниже нормального в данной группе уровня». Применительно к самоконтролю можно считать наказанием любое самоограничение по сравнению с обычным (нормальным) уровнем.
В наказаниях самоконтроля мы можем увидеть все: домашний арест, ограничение свободы, изоляцию от общества, запрет на алкоголь, наркотики и т.п. Вплоть до высшей меры, коей можно считать самоубийство.
Данная способность является результатом социализации индивида, критерием успешности которой выступает уровень интериоризации ценностей и норм общества (общности) в сознание личности. Оценивая собственные поступки, индивид смотрит на них глазами других людей. Духовный уровень личности, таким образом, выполняет функцию субъекта наказания на индивидуальном уровне, выступая представителем внешнего социального мира».

Здравствуйте, уважаемый Василий Иванович!

Большое спасибо за проявленный интерес. Постараюсь слишком не затягивать с продолжением.

Честно признаться, немного сложно продираться сквозь дебри Вашей терминологии. Очевидно, что Вы можете сказать намного больше, концептуализировать свои мысли куда более развернуто, да жанр комментария...

Тем не менее, уловил один момент, может быть, самый важный: никто так не накажет преступника, как он сам. Это — да! Суд совести скор на расправу. Единственное, что я бы еще обязательно внес во все это, так это то, что преступник наказывает себя сам, даже если он об этом не знает. Здесь также придется сделать массу оговорок с поправками на бешеный принтер и многое из того, что криминализировать явно не следовало бы. На данной площадке уже не раз была озвучена мысль о том, что преступным следует признавать лишь те деяния, которые приносят или могут принести вред конкретному индивиду.

Сама интенция причинить вред другому лишает субъекта возможности вступить с ним в индивидуальные отношения. Другой в глазах преступника либо вообще не рассматривается как человеческая сущность, либо рассматривается как средство достижения каких-то целей, вызванных отождествлением самого деятеля с социальными ролями. При этом совесть может даже не проснуться. Обедненный отсутствием индивидуальных отношений и запутавшийся в социальных ролях, такой преступник имеет гораздо более низкий адаптационный ресурс по сравнению с лицом, способным вступать в сущностные отношения в силу разотождествленности с социальными ролями. Игра эта происходит в овеществленном мире вероятностей, а не в мире возможности. Поэтому рассчитывать на «божью кару» за конкретное преступление не приходится, но, попадая в какое-то количество ситуаций, требующих большой психологической гибкости, статистически рано или поздно с высокой долей вероятности может произойти проигрыш.

Посмотрите на тех же братков из 90-х. Они либо спились, померли от передоза, погибли в перестрелках и криминальных разборках, либо их психологическое состояние с учетом сказанного выше как-то гармонизировалось. Не факт, опять же.

С уважением, А.Р.

Во-первых, уважаемый Алексей Зиновьевич, с удовольствием присоединяюсь к высказанным одобрениям и похвалам, на мой непритязательный вкус, всё написанное выше более чем достойно. Во-вторых, мой и не только мой жизненный опыт позволяет предположить, что все эти упования на «совесть» и «верность роли» (нет! Её Величеству РОЛИ!!!) несколько преувеличены и вот почему:

1) их действие легко нивелируется (сглаживается) оценками ближайшего социального окружения, и лишь единицы способны идти напрекор мнению «родных и близких». Люди вообще легко внушаемы, что собственно и делает их людьми

2) сами представление об этичности или неэтичности того или иного поступка (как заметил ещё старик Эко) встречаются "… только у людей с воображением. Только они и могут сделать усилие и вообразить, что от их поступка кому-то может стать больно, плохо", — большинство не способно видеть дальше носа даже в самых примитивных бытовых операциях, способность к абстрактному мышлению, атрибуции, «поставить себя на место другого» им еще в начальной школе отшибают (ну, или родители, )))прыгалками), потом зомбоящик с фальшивыми истериками

3) была в журнале, по –моему, в «Науке и жизни» (надо поискать?) статья о соотношении в человеческой личности генетических параметров и привнесенных средой изменений-социализаций. В той статье приводились такие данные: соотношение генетического и социального от 55 и 45, до 80 и 20(%). С любой стороны врожденные особенности преобладают над всеми педагогическими и шаманско-пропагандистскими усилиями, тем более над угрозами осуждения, наказания и проч.депривации.

Никого невозможно изменить радикально никакими педагогическими приемами, если только не через полное разрушение личности (Привет нэоополченцу Прилепину («Обитель») и всем ГУЛАГовско- фронтовым стихийным «экспериментаторам»).

В чем же разница между «личностью преступника» и «личностью не-преступника», а то и «героя»? — думаю вопрос этот в обычной модальности, в одном отношении чел выступает (моделирует) по закону, в другом против, в третьем — «вокруг да около», в четвертом — еще как-то, «относительно честным способом».

С лучшими пожеланиями, 

Здравствуйте, уважаемый Михаил Леонидович!

Спасибо за добрые слова.

Разрешите согласно Вашей нумерации.

1. Ориентация на оценку ближайшего социального окружения — это такая же социальная роль (обычно я-отождествленная). Я бы только не стал говорить, что наперекор мнению родных и близких могут идти лишь единицы. https://www.youtube.com/watch?v=PDm_fGhZFfk Тем паче, что поменять социальное окружение тоже вроде как во власти индивида.

2. Об этичности пока разговор не идет, у меня это только в планах. Ведем разговор о причинении вреда. С У. Эко согласен на все 100%. То, что большинство не способно видеть дальше своего собственного носа, есть такая проблема.

3. Социальное также в значительной мере обусловлено генетически. Плюс ко всему давайте вести разговор о том, что мы можем изменить. Что не можем, оставим на усмотрение этологам, генетикам и пр. В конце концов, при почти что одинаковом геноме (у нас с шимпандзе 95% общих генов) разница даже в показателях убийств по странам варьируется в десятки раз.

Педагогические приемы действительно слабо влияют на изменение личности? Ну, так, это смотря кого считать педагогом. Чем зомбоящик не педагог?

С уважением, А.Р.

Вот тут +стопитьсот Вам, уважаемый Алексей Зиновьевич, только бы не стал прямо отождествлять педагогику и ретрансляцию. Первая предполагает, насколько помню, какую-никакую совместную деятельность с воспитуемым, а не просто удержание его рассеянного внимания (… от одного рекламного блока до другого)))

Кстати, чтобы поменять и пойти наперекор — нужен некоторый уровень самостоятельности, думаю, экономической прежде всего, независимости, а не просто состояние куска (пушечного?) мяса, кочующего из одного казанка в другой в руках «поварят»...

Фантазия — тоже «ограничитель» никакой. Даже самый продажный и беспринципный чел, просто распоследний маньяк- из- Ангарска, или шайтан-террорист аль-Басурмани, обладающий фантазией легко сочинит себе вагон и тележку самых убедительных и супер-пупер моральных мотивировок. Ну, если не сумеет сам сочинить – с фантазией –швах, так прочитает где, в кино посмотрит или в том же ящике дебил –шоу послушает, И-нет опять же 24 часа работатет.

В нашем мыслительном «домохозяйстве» эти самые химеры даже важнее денег потому, что без денег жить -в принципе -можно. Вот, бомжи живут же, или монахи-отшельники, или совсем дикие племена на островах? А без минимальной веры в этакого Большого себя (Я+химера)– никак нет-с. Так что, большое заблуждение, — хотя удобное — относиться к своим критикам, клеветникам и недоброжелателям как к заведомо бессовестным людям. У них «весть» — другая, не «со-»)))

С учшими пожеланиями, 

Правда Ваша, уважаемый Михаил Леонидович! Только я бы не стал и противопоставлять педагогику и ретрансляцию. Нам ведь важен результат, ответ на вопрос «Зачем?», а не «Что?»?! Совместная деятельность с воспитуемым, знаете ли, даже если последний сидит у педагога на коленках, не гарантирует наличия коммуникации. В результате ретрансляции можно получить даже больше. Есть ведь и хорошие вещи: 

https://www.youtube.com/watch?v=17KkX0lpHOo

www.youtube.com/watch?v=t5ztscDxlhk

Насчет экономики тоже хорошо подмечено. Здесь, естественно, очень часто главное не в размере паечки, а в стабильности ее получения. Убирает биовыживательное беспокойство и позволяет переключиться на потребности более высокого уровня.

От фантазий желательно избавляться, если они касаются проигрывания социальных ролей. Гораздо более притягательным оказывается эйдетическое восприятие мира. На этот счет настоятельно рекомендую Вам почитать про дефолт-систему головного мозга: http://psyresearchdigest.blogspot.ru/2012/12/otkrytie-defolt-sistemy-mozga.html

С уважением, А.Р.

PS Впрочем, и у разных сообществ шимпанзе всё не так просто и однотипно с уровнем насилия: Франс де Вааль. Истоки морали. В поисках человеческого у приматов // https://www.litres.ru/frans-de-vaal/istoki-morali-v-poiskah-chelovecheskogo-u-primatov-7616711/chitat-onlayn/

Уважаемый Василий Иванович!

Прошу прощения за беспокойство. Вот по нашей теме еще немного информации:

Стэнфордский тюремный эксперимент

Эксперимент Милгрэма

С ув., А.Р.

(смайлик: секрет!) «Человек не блоха, ко всему привыкает» (М.М. Зощенко). 

 

Если бы только привыкал, так еще и расписывает то, в чем оказался.
Непростые, прямо скажем, отношения субъекта и объекта описал один немец в книжке: «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека». Обратный процесс стихийно запускается в любой казарме, если не занимать с утра до ночи согласно штатному расписанию)))

Спасибо, уважаемый Алексей Зиновьевич! 

Знаю я эти эксперименты. Раскольников у Достоевского тоже экспериментирует в том же духе - http://crimpravo.ru/blog/3296.html. Только над самим собой.

Все дело в том, как результаты этих экспериментов интерпретируются. Для меня все они подтверждают идею о «трехслойности» преступного поведения в системе личность-общество-закон со своими инструментами социального контроля в каждой из подсистем. Слабый самоконтроль (пресловутая совесть) включает контроль первичных и т.д. групп. Не срабатывают они — на сцене правовой контроль.

Честно признаться, уважаемый Василий Иванович, меня напрягает термин «контроль». Возникает ощущение, что как только контроль на каком-то уровне не срабатывает, человек совершает преступление. Так, что ли?

С ув., А.Р.

К примеру, два человека находятся в глухом лесу, где нет ни общественного, ни государственного контроля. Оба только и думают, как бы не поубивать друг друга?

С ув., А.Р.

А почему «контроль» Вас так смущает, уважаемый Алексей Зиновьевич? Первоначальное значение — «наблюдение, надзор». Социальный контроль — способ саморегуляции общества путем установления социальных норм (стандартизированных ролевых ожиданий) и социальных санкций (реакций на индивидуальное поведение).

Коммуникации «двух человек в глухом лесу» регулируются самоконтролем каждого из них, который сформирован интериоризацией (более или менее успешной) социальных предписаний.

Да. Конечно. Человек с ослабленным самоконтролем более способен на преступление.

Отсюда алкоголь и наркотики для нейтрализации самоконтроля.

Отсюда запрет по понятиям иметь семью (нейтрализация первичного социального контроля).

Отсюда и запрет по тем же понятиям на постоянное место работы (нейтрализация вторичного социального контроля).

Отсюда и «не забуду мать родную» (место лишения свободы), как нейтрализация страха уголовного наказания.

 

Здравствуйте, уважаемый Василий Иванович!

Смущает по нескольким позициям:

1. В силу противоречивости значительной части социальных норм. Государство запрещает совершение преступления, общество (в т.ч. социальное окружение) подталкивает, — не исключение из общего правила, а, как показывает жизнь, правило. Не говоря уже о противоречивости внутри системы социальных норм. Почему-то сразу вспомнился случай из школьной жизни своего класса, когда одному мальчику почти весь класс объявил бойкот за то, что тот отказался драться после уроков со своим оскорбителем (трус?). В этом плане и с социальными санкциями полная… проблема. И.П. Павлов убедительно показал, что невроз, как проявление дезадаптивной агрессии, возникает исключительно в силу противоречивости стимулов (внешних и внутренних). В одном из опытов он учил собаку различению круга и овала, и при правильном выполнении задания песик получал положительное подкрепление (сухарный порошок). По ходу эксперимента представляемые для распознавания овалы все сильнее были похожи на круг. В итоге собачка «сошла с ума», предварительно несколько раз набросившись на членов коллектива лаборатории, искусав их.

2. Если коммуникации двух человек в глухом лесу регулируются самоконтролем, то он (самоконтроль) должен быть хоть как-то овеществлен в сознании каждого из двух героев примера. Говоря другими словами, вести речь о самоконтроле можно только тогда, когда есть что контролировать. Отсюда я и задал вопрос о том, что, разве, если двое находятся в лесу, то сразу хотят убить друг друга, и им постоянно требуется контролировать свои порывы? Сидят у костра под гитарные аккорды и мучаются переживаниями совести? Если нет, то что контролируется?

Интериоризация социальных предписаний как препятствие на пути к выходу наружу преступных мотивов — большое допущение, которое не согласуется с исследованиями многих психологов и психотерапевтов. Как раз, наоборот, освобождение от отождествления с социальными ролями (см. выше) снимает агрессивность. С другой стороны, именно моралисты оказываются самыми агрессивными натурами. Как отмечает И.А. Погодин: «Подход к человеку, проявляющийся в представлениях о личности как более или менее устойчивой постоянной структуре (не следствие ли интериоризации? — прим. мое), чреват возникновением тревоги разной степени выраженности, относящейся к неизбежности разрушения личности. Действительно, если все психические явления выступают формами проявления агрессии, цель которой – трансформация существующего контекста поля, включая и феномены, релевантные личности, тогда личность подвергается постоянному и неизбежному разрушению – в некотором смысле, ежесекундной смерти».

3. Человек с ослабленным самоконтролем более способен на преступление.

?

С точностью до наоборот. Ослабленный самоконтроль не дает сублимироваться агрессии в наиболее опасные формы. Больше всего половых извращений у представителей высших сословий и… духовенства.

С ув., А.Р.

Да, кстати, мальчик тот (п. 1) спустя годы стал большим начальником, спился и выбросился из окна.

С ув., А.Р.

Уважаемый Алексей Зиновьевич!

Ж. Карбонье писал о различиях между социологами и правоведами: первые видят большинство случаев, вторые акцентированы на исключениях. Наверное, в отношении к криминологии можно сделать предположение о взаимной дополнительности одного и другого.

Криминогенное значение имеет как ослабленный самоконтроль, так и чрезмерный. То же самое относится и ко всем уровням контроля социального. Жесткое семейное (вообще — первично-групповое) воспитание приводит либо к поведенческим девиациям (посмотрите биографии маньяков), либо к неврозам и психозам. 

Прогрессирующая плюрализация норм и ролей — явление всемирно-историческое. Восемь юнговских архетипов сейчас растворились в десятках (если не сотнях) ролевых предписаний, что неизбежно порождает все новые и новые ролевые конфликты. Их разрешение — в диапазоне от «я хочу!» до «я должен!» — и формирует личность.

А Совесть, как способ самоконтроля, может не только наказывать. Есть еще такая вещь, как «моральное удовлетворение». Или — возвращаясь к психическим процессам — эустресс, повышающий функциональные резервы организма.

Так что, мы не спорим, как мне кажется, а взаимно дополняем друг друга.

С уважением, В.П.

Уважаемый Василий Иванович!

Спорим или нет – совершенно неважно. Сомыслие куда интереснее и полезнее, чем выяснение правоты.

Все-таки думается, что нам пока рано (если вообще возможно) говорить о взаимодополнении социального и индивидуального. У кислого и зеленого не может быть общего. Социальное точку обзора помещает в социум (в зону сплошных допущений, то бишь, в никуда), второе – в индивида. Последний подход в методологическом (читайте – в практическом) отношении видится единственно возможным, поскольку социальное вне индивида немыслимо. В принципе. Воздействовать на общество, минуя психику индивида, значит пускаться в мистификации. С таким же успехом можно произносить заклинания и прыгать с бубном вокруг костра.

Многие ортодоксальные теории, описывающие социальные процессы и сам социум, зиждутся на положении, будто между членами общества как личностями (!) имеются какие-то социальные отношения, словно всех нас связывают какие-то веревочки, дергая за которые мы коммуницируем друг с другом. Но это не так, ибо весь клубок такого рода веревок-ролей содержится только в головах индивидов. «Я – играем» (Л. Витгенштейн).  Одновременно с этим нельзя допускать и другой ошибки – придание чрезмерного значения индивидуациям (по К.Г. Юнгу), будто каждый из нас – «вещь в себе». Мы действительно коммуницируем, но не на уровне выполнения социальных ролей, а на уровне индивидуальных отношений. Без индивидуальных отношений, которые не имеют отношения ни к каким социальным ролям (без социальных ролей, согласитесь, говорить о какой-то совести бессмысленно), подлинная коммуникация невозможна, в лучшем случае возможна хорошая игра, которая в конечном итоге ничего не дает. Собственно, все, к чему стремится человек, – это выстраивание индивидуальных отношений, только обычно средства для этого выбраны неверные (дескать, будет много денег – будут больше любить, будет много поклонников/поклонниц, будет большая должность – то же самое; в реальности на выходе – полное одиночество). Изменить внутреннее через внешнее невозможно, можно изменить внешнее только через внутреннее.

Ну, а насчет совести, могу сказать, что, если говорить применительно к Европе, то до V в до н.э. у людей ее просто не было (Ярхо В.Н. Была ли у древних греков совесть? (К изображению человека в античной трагедии) // Античность и современность. – М.: Наука, 1972. – С. 251-263; Назаретян А.П. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. – М.: Издательство ЛКИ, 2007. – С. 151-153).

Про моральное удовлетворение как результат самоконтроля понравилось. Опять из личного: вспоминаю случай, как в беседе тет-а-тет с одним человеком тот несколько раз повторил что-то типа: «Ты скажи спасибо, что я тогда тебе гадость не сделал!». И каждый раз после сказанного расплывался в улыбке. Совестливый такой весь.

 

С ув., А.Р.

Спасибо, уважаемый Алексей Зиновьевич, за обстоятельные ответы.

Не вижу я принципиальных расхождений в наших позициях. Самоконтроль, который в большинстве ситуаций управляет индивидуальным поведением, есть интериоризация социального. Если его изъять — остаются только инстинкты и рефлексы. И трудно с Вами не согласиться, что «согласование» наших инстинктов с социальными установками — это целая гамма непростых психических процессов. Последствием чего могут быть самые разные поступки (болезни, подвиги и преступления). 

Точно так же разными могут быть и реакции других людей на поступки Вашего «гносеологического Робинзона». Что, в свою очередь, может как усилить его внутренние установки, так и наоборот. 

А понятие «общественные отношения» (эта священная корова наших правоведов) мне тоже никогда не нравилось...

Спасибо за дискуссию, уважаемый Василий Иванович! Обсуждать с Вами подобные вопросы — одно удовольствие.

С ув., А.Р.

И Вам спасибо, уважаемый Алексей Зиновьевич! Коммуникация была не только приятной, а и весьма полезной. Для меня, как минимум.
Зарегистрируйтесь и войдите, чтобы отправить комментарий