ТРИ ИЗМЕРЕНИЯ ДЕЛИКТА И ПОПЫТКА ИНТЕГРАЛЬНОГО ОПРЕДЕЛЕНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

ОПУБЛИКОВАНО:

Поклад В. Три измерения деликта и попутка интегрального определения преступления// Протидія злочинності в Україні: кримінально-правові та кримінологічні аспекти: матер. Всеукр. наук.-практ. семінару (м. Миколаїв, 26 травн. 2016 р.); упоряд. д.ю.н., доц. Є.О. Письменський. – Миколаїв: Луган. держ. ун-т внутр. справ ім. Е.О. Дідоренка, 2016. – С. 177-182.

 

Всякая наука оперирует своей собственной системой понятий и их определений. Научные понятия, с одной стороны, отражают некий достигнутый уровень познания  тех или иных объектов, с другой, — являются инструментом дальнейших исследований и построения объяснительных моделей.

          В системе понятий криминологии ключевым, естественно, является понятие «преступление».  Однако единой криминологической дефиниции преступления не существует. Российский криминолог Я. Гилинский выделяет ряд подходов к определению преступления:юридический (преступление есть нарушение закона), политический (преступления суть акты, воспринимаемые властью как прямая или косвенная угроза ее интересам), социологический (преступление есть такой антисоциальный акт, который естественно вызывает репрессию или предполагает необходимость защиты существующей социальной системы), психологический (преступление есть форма социального неумения приспособиться к окружающей среде, которое может быть определено как более или менее резко выраженные затруднения, которые индивид испытывает при реагировании на влияние/стимулы своего окружения) [1, с. 191].

          Множественность определений отражает качественную неопределенность самой преступности, отсутствие у нее явных онтологических оснований, разнородность поступков, определяемых как преступления. Возможно ли вообще при таких условиях единое (интегральное) определение преступления? Попытаемся найти ответ на этот вопрос.

          Всякое преступление, на наш взгляд, представляет собой явление, осуществляющееся в трех измерениях – личностном, социальном и правовом. Иначе говоря, для того, чтобы некий поступок был назван преступлением необходимы, во-первых, индивидуальное (коллективное) поведение; во-вторых, несоответствие индивидуального (коллективного) поведения социальным нормам, и, в-третьих, уголовно-правовой запрет определенных видов поведения. Очевидно, что все эти три стороны должны найти свое отражение в дефиниции.

          Родовым понятием в определении преступления выступает некая человеческая активность — поступок, поведение, действие, деяние. Наиболее корректным из приведенного ряда терминов является, на наш взгляд, понятие «действие», как единство внутренней (потребности, мотивы, интересы, цели) и внешней сторон человеческой активности. «Поступок», «поведение» обычно используются для характеристики внешней стороны деятельности. «Деяние» — специфическое юридическое понятие, отражающее личностно «ответственную деятельность», т.е. поведение, за которое индивид полностью берет ответственность на себя. Это необходимо для квалификации преступления, но недостаточно для его криминологического познания и объяснения. Как писал Ф. Знанецкий, «юридические определения не основаны на результатах предшествующих исследований и формулируются не для того, чтобы служить целям будущих изысканий; вследствие этого они не претендуют на ценность ни в качестве научных обобщений, ни даже в качестве эвристических гипотез» [см.: 2, с. 61].

Согласно определению классика мировой социологии М. Вебера, «действием» мы называем действие человека (независимо от того, носит ли оно внешний или внутренний характер, сводится к невмешательству или терпеливому принятию), если и поскольку действующий индивид или индивиды связывают с ним субъективный смысл. «Социальным» мы называем такое действие, которое по предполагаемому действующим лицом или действующими лицами смыслу соотносится с действием других людей и ориентируется на него. [3,с. 602]. В определении М. Вебера мы также обнаруживаем и необходимое нам второе логическое измерение деликта – его связь с обществом.

Дальнейшее конструирование дефиниции предполагает дополнение родового понятия («социальное действие», понимаемого как осознанное поведение, связанное с поведением других людей), видовыми отличиями деликта как социального действия.

          В отечественной юридической науке (и в зависимой от нее версии криминологии) существует традиция в качестве социальнозначимогопризнака преступления использовать понятие «общественная опасность», что нашло свое закрепление и в уголовном законе. Впервые — в Уголовном кодексе РСФСР 1922 года, в соответствии со статьей 6 которого, «преступлением признается всякое общественно — опасное действие или бездействие, угрожающее основам советского строя и правопорядку, установленному рабоче-крестьянской властью на переходный к коммунистическому строю период времени» [4]. Данная формулировка была четким воплощением государственной уголовной политики, поскольку предыдущая статья 5 Кодекса провозглашала: «Уголовный Кодекс Р.С.Ф.С.Р. имеет своей задачей правовую защиту государства трудящихся от преступлений и от общественно — опасных элементов и осуществляет эту защиту путем применения к нарушителям революционного правопорядка наказания или других мер социальный защиты» [4]. В этом определении присутствует некоторая манипуляция, суть которой в отождествлении общества с государством: общественно опасным объявляется действие, направленное против государства.

          Последствия данной манипуляции для криминологии общеизвестны: деление преступников на «социально-близких» и «социально-чуждых» [см.: 5], термин «враги народа», применяемый исключительно по отношению к оппонентам государственной идеологии и т.п.

          Уголовное право и уголовная политика зависимы от общей государственной политики. И если в советское время несущей конструкцией внутренней политики была схема «идеология = государство  =  общество», то в ХIХ  веке существовала всем известная формула «православие — самодержавие — народность». И в первом, и во втором случае мы видим приоритет различных форм общественного, что, естественно, отражало состояние социума. Явной функцией такого закрепления было сохранение и усиление интеграции социума, латентной — различные манипуляции по отождествлению общества и государства, государства и власти.

В ХХI веке, в эпоху глобализации и постмодерна, на первый план выходит личность, индивидуализм, креативность. В западных обществах это получило институциональное закрепление несколько раньше, у нас это актуализируется сейчас. По моему мнению, закрепление общественной опасности в качестве одного из основных признаков преступления отодвигает на второй план реализацию принципа приоритета прав личности. И кроме того, с гносеологической точки зрения термин «общественная опасность» чрезмерно абстрактен, трудно измеряем и, как показал наш исторический опыт, легко используем для манипуляций (чаще всего наиболее «общественно» опасным оказывалось то, что угрожало власти).

Более корректным для криминологического понимания и изучения преступления представляется термин «вред» («ущерб»). «Преступление, — пишет, в частности, В. Коган, — независимо от его вида, образуется соединением побуждения, которое само по себе непреступно, с операцией, которая сама по себе непреступна, если такое соединение причиняет вред либо создает угрозу объектам, поставленным в связи с их социальной ценностью под уголовно-правовую охрану, и при этом запрещено уголовным правом» [6, с. 89]. Н. Орловская также обращает внимание на смысловое различие понятий «социальная вредность» и «общественная опасность». По ее мнению, «социальная вредность» связана напрямую с социальными ценностями, а «общественная опасность» отражает интерпретацию законодателем социальной значимости тех или иных ценностей с целью закрепления в законе [7, с. 672].

          В конце концов, общественная вредность (ущерб) более доступна для эмпирических измерений, нежели общественная опасность. Среди основных показателей преступности используется «цена преступности», понимаемаякак ущерб, прямо или косвенно причиняемый преступной деятельностью, а также состоящей из расходов на содержание правоохранительных органов, судов и других органов, чья деятельность связана с предупреждением преступности [8,  с. 15].

И, наконец, третье измерение преступления – правовое. Поскольку мы живем в цивилизованном обществе, постольку принцип  «nullum crimen sine lege» не подлежит сомнению. Существенной характеристикой преступления традиционно считается не столько сама юридическая характеристика поступка, сколько санкция, вынесенная в результате его оценки. «Мы называем преступлением всякое наказуемое действие», — писал Э. Дюркгейм. [9, c. 48]. И далее: «не наказание создает преступление, но лишь посредством его преступление обнаруживается внешним образом, и от него поэтому мы должны отталкиваться, если хотим дойти до понимания преступления» [9, c. 54].

Общепризнанным критерием отграничения преступления от всех других видов юридически значимых проступков является лишение (ограничение) свободы. И правомочным субъектом такого наказания в современном обществе может быть только государство.

Резюмируя все изложенное выше, можно предложить следующую криминологическую  дефиницию преступления: преступление – это социальное действие (осознанное поведение, связанное с поведением других людей), приносящее вред другим людям и наказуемое государством лишением (ограничением) свободы.

 

Литература

1.              Гилинский Я. Девиантология: социология преступности, наркотизма, проституции, самоубийств и других «отклонений» [Текст]: Монография / Я.И. Гилинский. — 2-е изд., испр. и доп. – СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2007. – 520 с.

2.              Таппен П.У. Кто такой преступник? / П.У. Таппен // Социология преступности: современные буржуазные теории: сб. статей / под ред. Б.С. Никифорова. – пер. с англ. – М.: Прогресс, 1966. – С. 60–72.

3.              Вебер М. Основные социологические понятия / М. Вебер // Вебер М. Избранные произведения. Пер. с нем. / Сост., общ. ред. и послесл. Ю. Н. Давыдова; предисл. П. П. Гайденко. – М. : Прогресс, 1990. — С. 602-643. 

4.              Уголовный кодекс РСФСР редакции 1922 года // Юридическая Россия. Федеральный правовой портал. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа:   www.law.edu.ru/norm/norm.asp?normID=1241523.

5.              Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ — [Электронный ресурс]. – Режим доступа:   lib.ru/PROZA/SOLZHENICYN/gulag.txt.

6.              Коган В.М. Социальный механизм уголовно-правового воздействия [Текст] : монография  / В.М. Коган  - М.: Наука, 1983. – 182  с.

7.              Орловська Н. А. Соціальна шкідливість та суспільна небезпека: концептуальні аспекти співвідношення у контексті побудови кримінально-правових санкцій / Н. А. Орловська // Форум права. – 2011. – № 2. – С. 672–680 [Електронний ресурс]. – Режим доступу: www.nbuv.gov.ua/ejournals/FP/2011-2/11onakpc.pdf..

8.              Долотов Р. Цена преступности как криминологический показатель: некоторые методологические аспекты / Р. Долотов // Криминологический журнал Байкальского государственного университета экономики и права. – 2012. — 3 (21). – С. 15-21.

9.              Дюркгейм Э.Социология. Ее предмет, метод, предназначение [Текст] : монография  /Э. Дюркгейм. — Пер. с фр., составление, послесловие и примечания А. Б. Гофмана.— М.: Канон, 1995.— 352 с.— (История социологии в памятниках).

 

 

О НЕОБХОДИМОСТИ ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОЙ КОНВЕНЦИИ (НА ПРИМЕРЕ ОБЩЕЙ ТЕОРИИ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЙ)

 

О НЕОБХОДИМОСТИ ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОЙ КОНВЕНЦИИ (НА ПРИМЕРЕ ОБЩЕЙ ТЕОРИИ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЙ)

 

Н.В. Щедрин – доктор юридических наук, профессор (Сибирский федеральный университет, заведующий кафедрой деликтологии и криминологии)

Опубликовано: Щедрин Н. В. О необходимости терминологической конвенции (на примере общей теории предупреждения преступлений) // Российский криминологический взгляд: ежеквартальный научно-практический журнал. – 2014. – № 1. – М.: МГЮУ им. О. Е. Кутафина (МГЮА), 2014. – С. 280-285.

 

Критика «темных сил», которые недооценивают значение российской криминологии, и не учитывают ее рекомендаций, стала в нашем профессиональном сообществе общим местом. Есть за что ругать, и сам в этом грешен.

Но значительную часть претензий криминологическое  сообщество должно адресовать себе. Мы требуем от всех ветвей власти того, чего еще сами у себя не вполне  выработали – «криминологического взгляда». По многим волнующим россиян проблемам у нас – криминологов он тоже недостаточно сфокусированный, и почти у каждого свой. Причем не только там, где криминология приблизилась к грани, отделяющей знание от незнания, но и по поводу элементарных, «кочующих» из учебника в учебник понятий и категорий.

Исход складывающейся ситуации спрогнозировал еще И.А. Крылов: «Когда в товарищах согласья нет…». А у российского криминологического товарищества согласия нет даже в терминологии.  Одно и то же понятие мы маркируем разными терминами или, наоборот, употребляя одинаковые  термины, мы вкладываем в них разное содержание.  В результате дискутируем почти по каждому тезису, отпугивая работодателей, и вводя в ступор студентов, прочитавших больше одного учебника по криминологии.

Попытаемся выявить «уровень согласия» применительно к одному из «первопонятий» криминологии, которым обозначается полный комплекс мер антикриминального воздействия, независимо от уровня, масштаба, субъекта, метода и отрасли права, которая их регламентирует.

В советский период для этого чаще всего использовался термин «предупреждение преступности», под которым понимался «широкий комплекс взаимосвязанных мероприятий, проводимых государственными органами и общественностью в целях искоренения преступности и устранения причин ее порождающих». При этом подчеркивалось, что предупреждение преступности: а) представляет собой специфическую область социального управления; б) имеет многоуровневый характер…; г) осуществляется в процессе решения, как общих задач социального развития, так и специализированных задач; г) имеет «дерево целей», их иерархию, конкретизированную в территориальном разрезе, во времени и применительно к каждому звену системы; д) не сводится к деятельности милиции, прокуратуры, суда, исправительно-трудовых учреждений и других органов по борьбе с преступностью, а включает в себя более широкий круг мер, воздействующих на причины и условия преступности[1].

Словосочетание «предупреждение преступности» использовалось в большинстве советских и используется в большинстве постсоветских учебников. На наш взгляд, оно охватывает не только превентивные меры, но меры реагирования на уже совершенные преступления. Ведь одной из задач Уголовного кодекса РФ является «предупреждение преступлений» (ст. 2), а одной из целей уголовного наказания – «предупреждение новых преступлений» (ст. 43)[2]. Все меры предупреждения преступлений (преступности) можно подразделить на: а) связанные с ограничением прав и свобод (меры наказания, безопасности, реституции); б) не связанные с ограничением (социальная профилактика)[3]. Наряду с собственно мерами предупреждения следует выделять их ресурсное обеспечение. Меры предупреждения могут регулироваться не только в рамках уголовного законодательства, но и любой другой отрасли права[4].

Для обозначения полного комплекса антикриминального воздействия, в российской криминологии используются и другие термины. Так, например, А.Э. Жалинский, К.Е. Игошев, Л.М. Прозументов, О.В. Филимонов, В.А. Уткин, А.В. Шеслер в качестве синонима «предупреждение» используют  термин «профилактика»[5], в то время как ряд специалистов (А.Г. Лекарь, Г.А. Аванесов) считают профилактику разновидностью предупреждения[6].

Авторы ныне незаслуженно редко цитируемой книги «Комплексное воздействие на преступность» договорились между собой о том, что в качестве такового они будут использовать словосочетание — «система воздействия на преступность». П.П. Осипов пишет, что «под системой воздействия на преступность (СВП) следует понимать обусловленное (генетический вектор) существованием прошлой преступности сложное образование, целостную и упорядоченную совокупность социальных институтов, организация и деятельность которых имеют основным социальным назначением (функциональный вектор) внесение положительных изменений в будущее состояние этого отрицательного социального явления»[7].

С.М. Иншаков, соответствующий раздел авторского учебника назвал похоже — «воздействие на преступность»[8], но в тексте раздела как равнозначные он использовал словосочетания: «социальное отрицание преступности» и «разрушающее воздействие на преступность». По его мнению, «структура воздействия на преступность включает в себя следующие элементы:

— явление воздействующее (субъект);

— явление, на которое оказывается воздействие (объект);

— способ воздействия;

— цель воздействия»[9].

Г.А. Аванесов, С.В. Бородин самым широким понятием, охватывающим разработку уголовного законодательства, социальную профилактику, пресечение, раскрытие преступлений, розыск преступников, расследование преступлений, назначение, исполнение наказания, закрепление результатов исправительного воздействия, прокурорский надзор в этой сфере, считают словосочетание «борьба с преступностью»[10].

Президент Российской криминологической ассоциации, А.И. Долгова также настаивает на том, что обобщающим термином должно стать словосочетание «борьба с преступностью, которая представляет собой «единство трех подсистем: общей организации борьбы; предупреждения преступности и правоохранительной деятельности»[11].

Президент Санкт-Петербургского международного криминологического клуба Д.А. Шестаков критикует как понятие «предупреждение преступности», так и понятие «борьба с преступностью». Первое, по его мнению, «годится разве что к отдельным преступлениям, а не к их массовому воспроизводству», а второе «охватывает лишь одну из сторон реакции общество на преступность – репрессию»[12]. Более приемлемыми для обозначения деятельности государства и общества по отношению к преступности он считает термины «социальный контроль»,«контроль преступности» и«управление преступностью»[13].

Другой петербуржец Я.И. Гилинский для обозначения общего понятия использует словосочетание “социальный контроль над преступностью”, в объем которого включается:

— установление того, что именно в данном обществе расценивается как преступление (криминализация деяний»;

— установление системы санкций (наказаний) и конкретных санкций за конкретные преступления;

— формирование институтов формального социального контроля над преступностью (полиция, прокуратура, суд, органы  исполнения наказания, включая пенитенциарную систему и т.п.);

определение порядка деятельности учреждений и должностных лиц, представляющих институты контроля над преступностью;

деятельностьэтих учреждений и должностных лиц по выявлению и регистрации совершенных преступлений, выявлению и разоблачению лиц, их совершивших, назначению наказаний в отношении таких лиц (преступников), обеспечению исполнения назначенных наказаний;

деятельность институтов, организаций, частных лиц,  по осуществлениюнеформального контроля над преступностью (от семьи и школы до общины, клана, землячества, «соседского контроля»…;

деятельность многочисленных институтов, учреждений, должностных лиц, общественных организаций по профилактике (предупреждению) преступлений»[14].

Ряд специалистов полагает, что в основе обобщающего словосочетания следует использовать понятие «политика». Так, М.М. Бабаев, для этого предлагает использоватьтермин «уголовная политика», в объем которого он включает борьбу с преступностью, общую и специальную профилактику, пресечение правонарушений, наказание лиц, совершивших правонарушения, пенитенциарную и постпенитенциарную практику[15]. Такого же мнения придерживается и П.Н. Панченко[16]. В целом соглашаясь с ними, Г.Н. Горшенков уточняет, что  для криминолога это может быть «антикриминальная политика»[17].

М.П. Клейменов отдает предпочтение термину «криминологическая политика». По его мнению, «это научно обоснованная, соответствующая международным стандартам и требованиям национального законодательства, целеустремленная и слаженная деятельность государственных и муниципальных органов, политических институтов, субъектов предпринимательской  деятельности, общественных организаций, религиозных объединений, и граждан по сокращению преступности и декриминализации общественных социальными и правовыми средствами, обеспечению жизненно-важных интересов личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз криминального характера»[18]. Не разделяя предупреждение и профилактику, он считает предупреждение (профилактику) разновидностью антикриминальной политики[19].

В последнее десятилетие модным стал термин  «противодействие преступности», который все чаще используется не только в учебной, научной литературе, но и в законодательстве. Например, попытка всесторонне урегулировать деятельность субъектов по целенаправленному снижению коррупции и терроризма, предпринята в федеральных законах, которые так и называются: «О противодействии коррупции», «О противодействии терроризму». Д.А. Шестаков считает этот термин наиболее подходящим для обозначения реакции государства и общества на преступления и преступность[20].

Как видим, спектр словосочетаний, которые маркируется весь комплекс мер, используемых для «внесения положительных изменений в будущее состояние этого отрицательного явления», достаточно велик. И названными выше вариантами он не исчерпывается.

Подобный, если не больший разброс мнений, наблюдается применительно к другим «подчиненным» терминам. Возьмем для примера хотя бы «классическую» классификацию мер на общесоциальные и специально-криминологические. Изучив большое количество источников, невозможно понять, какое именно основание (признак) положено в основу данной классификации – цель, предназначение, уровень, объем, масштаб, субъект применения. При этом в разных источниках каждая из выделенных классификационных групп именуется по-разному: одна – «общие», «общесоциальные», «социальные», а другая – «специальные», «специально-криминологические», «криминологические». Некоторые исследователи вообще сомневаются в правомерности выделения «общесоциального предупреждения»[21].

Еще более запутанная ситуация вырисовывается при сравнении российской криминологии с зарубежной. Многие «привычные» для российских криминологов термины нигде кроме России не используются. Например, «криминологическая (специально-криминологическая) профилактика». То ли мы далеко продвинулись в этом вопросе, то ли зарубежная криминология не достигла высот, которые позволяли бы в ей в свою честь называть какую-то группу предупредительных мер?

Аналогичная терминологическая разноголосица имеет место практически по любому понятию криминологии, что создает значительные трудности в изучении дисциплины, развитии науки и практическом применении выработанных положений. Типичным отражением неупорядоченности криминологических терминов служит, например, содержание Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года: «постоянное совершенствование правоохранительных мер по выявлению, предупреждению, пресечению и раскрытию актов терроризма, экстремизма, других преступных посягательств…» (п. 36); «совершенствование нормативного правового регулирования предупреждения и борьбы с преступностью» (п.38);  «создание единой государственной системы профилактики преступности… и иных правонарушений, включая мониторинг и оценку эффективности правоприменительной практики, разработка и использование специальных мер, направленных на снижение уровня коррумпированности и криминализации общественных отношений» (п. 39); «снижение уровня организованной преступности, коррупции и наркомании, противодействие преступным формированиям…»  (п. 48).  Как соотносятся между собой «правоохранительные меры», «борьба с преступностью», «предупреждение», «снижение уровня преступности», «профилактика», «мониторинг и оценка эффективности правоприменительной практики» и «специальные меры»?  

Причин терминологической «неустойчивости» несколько. Одна из них состоит в том, что криминология является сравнительно молодой наукой, и большинство понятий и категорий, которыми она оперирует, находятся в стадии становления.

Вторая причина заключается в том, что криминология по своей природе является наукой, систематизирующей достижения в области сдерживания преступности, которые были разработаны в рамках других наук. Модели преступного поведения (преступности) и модели их сдерживания могут быть описаны на языке права, психологии, социальной психологии, социологии, экономики, этики, кибернетики, синергетики, философии… Ведь даже  «родителями» криминологии принято считать уголовное право и социологию. А «родственники» со стороны наук правового и наук социологического циклов используют разный понятийно-категориальный аппарат. Отсюда и большой разброс в трактовках как самой преступности, так и методов ее сдерживания: от догматико-правовых до вольно-социологических.

Так было и так будет. «Многоязычие» криминологии закономерно вытекает из ее статуса «обобщающей» и «координирующей» дисциплины и  науки. Поскольку «многоязычие» имеет как свои «плюсы», так и свои «минусы», перед нами стоит задача усилить позитивные и свести к минимуму негативные аспекты. Не осуждая разность подходов в объяснении феномена преступности[22], криминологическому сообществу следует серьезно поработать над наведением «терминологических мостов», в том числе и с зарубежной криминологией.

Первая рекомендация состоит в том, чтобы коллеги, при обсуждении криминологических проблем, переходя с одного «научного диалекта» на другой, каждый  раз уточняли, в понятийном аппарате какой науки они работают. Не возбраняется писать о преступности в понятийно-категориальном аппарате разных наук, но хотелось бы, чтобы пишущий, уточнял «язык», на котором пишет, а если вводит новое понятие, то «расшифровывал» для читателей его значение.

На необходимость упорядочения понятийного аппарата криминологии справедливо обращали внимание многие исследователи[23]. И многое в этом направлении уже делается. Подготовлено и издано несколько словарей криминологических понятий и терминов[24]. Диссертации, монографии и учебники уже нередко сопровождаются перечнями используемых терминов. Толкование криминологических понятий можно найти в Интернете[25]. Весьма полезным представляется начинание Д.А. Шестакова, который открыл на сайте Санкт-Петербургского криминологического клуба, страничку «Термины» и разместил на нем толкование понятий, введенных им в научный оборот[26].

Некоторые  криминологи в поиске адекватных терминов их соотношения предлагают использовать лингвистический подход. Очевидно, с точки зрения русского языка между терминами есть различия. Однако семантическое толкование терминов в нашем случае – тупиковый путь. Ведь в словарях русского языка одно спорное понятие определяется через другое.

С упорством, достойным лучшего применения, криминологи без оглядки на коллег отстаивают собственную терминологию, и ни на какие компромиссы идти не хотят. Г.Н. Горшенков, глубоко проанализировавший ситуацию в криминологии, верно отмечает: «Нужно признать, что всякая попытка доказать употребление того или иного термина как единственно правильного и однозначного обречена на неудачу. Термин может быть только конвенциальным»[27].

И действительно, единственный выход из этой, казалось бы, тупиковой ситуации – соглашение. При этом, какими словосочетаниями обозначить ключевые понятия криминологии – не так уж важно. Главное, уточнить и унифицировать их объем и содержание, а затем однозначно употреблять. В логике для этого существует специальный прием – “терминологическая конвенция”[28], когда стороны договариваются об однозначном употреблении того или иного понятия. Наше предложение «сесть за стол переговоров»[29], за пятнадцать лет стало еще более актуальным. Почему бы нам, криминологам, не сделать шаг в этом направлении, сформировать оргкомитет и уже в 2014 году провести Всероссийскую конференцию «О терминологической  конвенции в криминологии»?




[1]Теоретические основы предупреждения преступности / Под ред. В.К Звирбуля, В.В. Клочкова, Г.М. Миньковского. М.: Юрид. лит., 1977. С. 30.


[2]Щедрин Н.В. Основы общей теории предупреждения преступности: Учебное пособие /Краснояр. гос. у-нт, 1999. С. 6.


[3]Там же. С. 9-15.


[4]Там же. С. 6.


[5]Игошев К.Е. Социальный контроль и профилактика преступлений. Горький 1976. С 45.; Жалинский А.Э. Специальное предупреждение преступлений в СССР (вопросы теории). Львов: Изд-вл «Вища школа», 1976. С. 11; Филимонов О.В. Индивидуальная профилактика преступлений. Томск, 1985. С. 5-8; Уткин В.А. Правовые основы участия общественности и трудовых коллективов в предупреждении рецидива преступлений. Томск. 1990. С. 9;  Прозументов Л.М., Шеслер А.В. Криминология. Общая часть. (Учебное посбие). Красноярск: Изд-во «Горница», 1997. С. 199-200.


[6]Лекарь А.Г. Профилактика преступлений. М. 1972. С. 45.; Аванесов Г.А. Криминология и социальная профилактика. М. 1980. С. 405.


[7]Комплексное изучение системы воздействия на преступность (методологические и теоретические основы). Под ред. П.П. Осипова. Л.: Изд-во ЛГУ, 1978. С. 15.


[8]См.: Иншаков С.М. Криминология: Учебник. – М.: Юриспруденция, 2000. С. 75-127.


[9]Там же. С. 82.


[10]Аванесов Г.А. Криминология и социальная профилактика. М. 1980. С. 404-405; Бородин С.В. Борьба с преступностью: теоретическая модель комплексной программы. М.: Наука, 1990. С. 19-20.


[11]Криминология: учебник / Под общ.ред. А.И. Долговой. – 4 изд. перераб. и доп. – М.: Норма: Инфра – М. 2010. С. 425.


[12]Шестаков Д.А. Криминология: Новые подходы к преступлению и преступности: Криминогенные законы и криминологическое законодательство. Противодействие преступности в изменяющемся мире: Учебник. 2-е изд., перераб. и доп. / Предисл. В.П. Сальникова.   СПб.: Изд-во Р.Асланова «Юридический Центр-Пресс», 2006. С. 245-246.


[13]Там же. С. 246.


[14]Гилинский Я.И. Криминология. Курс лекций. – СПб.: Питер, 2002.- С. 308.


[15]Бабаев М.М. Криминальные угрозы и уголовная политика // Противодействие современной преступности: оценка эффективности уголовной политики и качества уголовного закона / Сб. науч. Трудов под ред. д.ю.н. Н.А. Лопашенко. -   Саратов: Саратовский центр по исследованию проблем организованной преступности и коррупции, Сателлит, 2010. С. 32.


[16]Панченко П.Н. Уголовная политика – основа законности борьбы с преступностью: учебное пособие. – Н. Новгород. Нижегородская высшая школа МВДРСФСР. 1991. С. 25.


[17]Горшенков Г.Н. Криминология: научные инновации: Монография. – Н.Новгород: Изд-во Нижнегородского университета, 2009. С. 186.


[18]Клейменов М.П. Криминология: учебник / М.П. Клейменов. – 2-е изд., перераб. и доп. – М.: Норма: ИНФРА-М, 2012. С. 215.  427 с.


[19]Там же. С. 222.


[20]Шестаков Д.А. Криминология… С. 246.


[21]См., например: Ларичев В.Д. Общесоциальное предупреждение преступности: миф или реальность // Преступность, уголовная политика, уголовный закон: сб. науч. тр./ под ред. Н.А. Лопашенко; Саратовский Центр по исследованию проблем организованной преступности и коррупции: – Саратов: Изд-во ФГБОУ ВПО «Саратовская государственная юридическая академия», 2013. – С. 548.


[22]См.: Стенограмма Всероссийской научно-практической конференции «Проблемы оптимизации научного обеспечения борьбы с преступностью» // Оптимизация научного обеспечения и криминологической культуры борьбы с преступностью. М.: Российская криминологическая ассоциация, 2011. С. 268.


[23]См., например: Криминология: учебник для вузов / Под общ. ред. А.И. Долговой. 3-е изд. перераб. и доп. – М.: Норма, 2005. С. 390.


[24]См.: Максимов С.В. Краткий криминологический словарь. М.: Юристъ, 1995;  Горшенков Г.Н. Криминологический словарь. Сыктывкар: Филиал Моск. спец. школы МВД России, 1995; Криминология: словарь – справочник / Составитель Х.- Ю. Кернер; пер. с нем.; отв. ред. перевода А.И. Долгова. М.: НОРМА, 1998; Криминология: словарь / Под общ. ред. В.П. Сальникова. СПб.: Изд-во «Лань», 1999;  Российская криминологическая энциклопедия: Преступность и борьба с ней в понятиях и комментариях /Авт. кол.: А. И. Алексеев, А. А. Артамонов, Х. М. Ахметшин и др.; Под общ. ред. А. И. Долговой. Российская криминологическая ассоциация. — М.: Норма — Инфра-М, 2000.


[25]См., например, www.krugosvet.ru/enc/ekonomika-i-pravo/kriminologiya :


[26]См.: Сайт Санкт-Петебургского криминологического клуба. Термины — www.criminologyclub.ru/index.php?option=com_content&view=section&layout=blog&id=9&Itemid=25


[27]Горшенков Г.Н. Криминология: научные инновации… С. 184.


[28]Свинцов В.И. Логика. М.: Высш. шк., 1987. С. 172.


[29]Щедрин Н.В. Основы общей теории предупреждения. С. 4.  


Криминология в человеческом измерении: Новая методология. НОВЫЙ ЯЗЫК: ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ БЕЗДНУ

Начало изложения (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)
 
Предыщуая публикация:  Криминология в человеческом измерении: Новая методология. В ПОИСКАХ НОВОЙ МЕТОДОЛОГИИ
 

Новый язык: переход через бездну

 

«И когда вы откажетесь от меня, я приду к вам!»

Ф. Ницще

 

«Двери счастья отворяются, к сожалению, не внутрь тогда их можно было бы растворить бурным напором, а изнутри, и потому ничего не поделаешь!»

С. Кьеркегор

 

Итак, нам предстоит познакомиться с новым языком. Никакого нового языка в лингвистическом смысле создаваться не будет. Это даже не какое-то «эсперанто», это новый язык мышления, то есть самая настоящая методология. Новый язык отвечает на вопрос о том, как мы должны изучать человека и его поведение.

Сразу следует предупредить, что переключиться на регистр мышления с использованием такого языка может быть сложно только из-за привычки мыслить содержательно, с использованием описаний и абстракций, а если еще точнее, но глубже, из-за того, что мы представления о реальности принимаем за саму реальность, считаем, что наши представления объективны и существуют вне нас такими же, какими мы их себе представляем. Однако исследования нейрофизиологов доказывают, что количество осознаваемых сигналов, поступающих от рецепторов в головной мозг, значительно, на несколько порядков меньше той информации, с которой мозг работает[1]. Мир, который содержится в нашей голове, делаемый, реальность служит не основанием, а поводом для мышления. Мозг додумывает почти все сам. В дикой природе, где главным было выжить, такой подход был единственно приемлемым. Так, сочетание желтых и черных цветов на каком-либо дорожном знаке, на рекламном щите и т.п. привлекает наше внимание потому, что для наших далеких предков данная цветовая палитра означала смертельную опасность – леопарда. Это был единственный путь, который могла предложить нам эволюция. Но такой подход оказывается совершенно неэффективным для познания реальности.

На пути знакомства с новым языком нас постоянно будет подстерегать желание пуститься в языковые игры, соскочить в знаковые (формальные) отношения с миром и тем самым вернуться на круги своя. Если это случится, ни о каком взаимодействии с реальностью говорить опять не придется, мы снова будем видеть, слышать и понимать только самих себя. Именно новый язык, как никакой другой способ мышления, позволяет передать суть понятий, ведь задача коммуникации состоит во взаимопонимании, а не в «объективации» (формализации) суждения.

Уже неоднократно говорилось, что необходимость разработки нового языка обусловлена малоэффективностью означения различных вещей и состояний. Пока дела складываются таким образом, что называние каждого феномена действительности или состояния своим именем приводит всего лишь к символизации бытия. Тогда неизбежен как на дрожжах рост количества терминов и категорий.

Казалось бы, чтобы выйти из терминологических пут, можно идти по пути систематизации, обобщений, создания классов, подклассов и т.д. Но мы уже говорили о том, что это еще больше нас отдалит от работы с реальностью.

Пока что язык означивает состояния вещей, локализует их в координатах пространства и времени, одним словом «осостоянивает» их, делая конгруэнтными нашей картине мира. Состояние вещи не позволяет иметь дело с ней непосредственно, оно – то, что осталось от вещи в координатах пространства и времени, ее тень, то, что в реальности не существует.

Но что же такое реальность?

Реальность не является нам сама по себе, она является нам вещами. Следовательно, реальность – не то, чем она является нам[2]. Все, с чем мы имеем дело в пространстве нашего мышления, существует лишь в нашей голове. Мы почти никогда не имеем дела с реальностью, мы имеем лишь представление о реальности. Задача, таким образом, сводится к улавливанию перехода реальности в представления о ней. Представление о реальности скрывает от нас фактическую реальность.

Психический аппарат человека устроен таким образом, что пытается все поступающие на рецепторы раздражители уложить в понятное и непротиворечивое представление о реальности. Имеющиеся представления о реальности служат своего рода интерпретатором, когда любой новый раздражитель попадает в систему имеющихся представлений и благодаря ей вынужден изменить свою траекторию[3]. Поэтому часть раздражителей просто не замечается, другая часть, наоборот, служит подтверждением имеющихся представлений, еще одна часть искажается, опять же, в угоду сложившимся стереотипам. Например, если я считаю кого-то «падшим» человеком, все его действия я буду склонен интерпретировать как проявления морального разложения, и мне может потребоваться некое интеллектуальное усилие для того, что увидеть в его поведении что-то иное – нейтральное или положительное.

Познать фактическую реальность мы вряд ли сможем, зато мы можем отыскать способ, с помощью которого можно будет создать некую реконструкцию реальности, гораздо больше соответствующую действительности, чем имевшаяся ранее модель. Но надо отдавать себе отчет в том, что любая модель рано или поздно становится представлением о реальности. Следуя по такому пути, мы будем создавать модели, которые будут все адекватнее реальности, но самой реальностью они никогда не станут.

Далее. Мы все время говорим — «предметы», «понятия», «категории» и т.п., но почти никогда не задумываемся, что же это такое. Они в нашей психике существуют исключительно как образы, поэтому мы и мыслим образами, а не словами (знаками), как это долгое время считалось. Однако, как формируется такой образ?

Образ формируется на основе всего предшествующего опыта индивида. Он связан со всей содержащейся в его памяти информацией, со всеми иными существующими образами, без чего невозможно ни ассоциирование, ни толкование, ни дать какое-либо определение. Странно только, что мы почему-то не замечаем, а если и замечаем, то чаще всего не придаем значения тому, что все определения даются через другие категории, а те, в свою очередь, нуждаются в своем определении, и так до тех пор, пока не будет исчерпан весь психологический опыт. Не случайно употребление в дефиниции самого определяемого считается логической ошибкой. Так и хочется вновь напомнить конструкцию состава преступления, в которой каждый из элементов может быть определен только через другие элементы.

Однако, человек – открытая система. В сознание постоянно поступает новая информация, которая изменяет, корректирует, дополняет имеющиеся образы. Поэтому образы динамичны и меняются каждый раз при получении новой информации или каких-то внутренних изменений психики.

То есть, любой образ процессуален. Правда, процессуальность образов у разных людей может быть различна, что обусловлено стереотипностью мышления, возрастом и другими особенностями психики, но он процессуален всегда, пока человек жив. Если что-то и может быть здесь статичным, так это репрезентация образа (в языке, символами), но в таком случае мы опять уже говорим не о мышлении, а о формальных операциях, например, с математическими выражениями. Признать формальные операции, которые мы по жизни называем суждениями, мышлением, сродни тому, чтобы признать калькулятор мыслящей субстанцией. Образы чужды языку, и это – принципиально важный для последующих рассуждений момент[4]. Иное – ошибка, на которой, кстати, погорело хотя бы то же самое нейролингвистическое программирование (НЛП). Впрочем, и не такие умы спотыкались. Даже А. Эйнштейн писал: «Фундаментальным оказывается следующий гносеологический постулат: понятия и суждения имеют смысл лишь постольку, поскольку им можно однозначно сопоставить наблюдаемые факты»[5]. Однако мы продолжаем говорить, что однозначная сопоставимость слова и вещи невозможны.

Тогда наша задача сводится к тому, чтобы создать такие понятийные формы, которые бы, с одной стороны, обладали процессуальностью, а с другой, были бы нефактуальны. Данный подход позволил бы нам, описывая процесс, не отказываться от конкретики мышления.

Возможно ли это сделать, оставаясь на прежних языковых позициях? Нет. Предположим, что мы начнем оперировать преимущественно глаголами и отглагольными существительными: глаголы «исправлять», «предупреждать», «привлекать» хоть и процессуальны, но фактуальны, так как отражают сам факт какого-либо действия. Понятия «предупреждение», «исправление», «восстановление», «совершение», «ресоциализация», «реализация потребности» также нам не помогут, поскольку для действия все равно потребуется пространственно-временной континуум, что придает всем упомянутым понятиям фактуальность. Вот если бы мы смогли одновременно соблюсти требования процессуальности и нефактуальности, это действительно позволило бы нам преодолеть ограничения языка[6].

Из чего же тогда должен состоять новый язык, в чем его новизна?

Любой язык состоит из трех компонентов:

1) знак;

2) обозначаемое;

3) понимание.

Проблема явно не в знаке, он – всего лишь технология выражения понимания. При хорошей технологии, но плохом сырье, результат получается «так себе». Обозначаемое мы не трогаем, ведь мы именно его и познаем (для себя) или выражаем (для других). Остается поработать только с пониманием.

Понимание рассматривается в двух смыслах:

1) как собственно таковое, поэтому не нуждающееся в языке (нам не нужен язык, чтобы почувствовать голод, холод, презрение или восхищение со стороны собеседника и т.п.);

2) понимание как соответствие знака и означаемого. Здесь язык все время стремится как бы догнать понимание, а затем, догнав, исказить его. Причина кроется в том, что с помощью обычного языка точно выразить понятое никогда не удается[7]. То, что мы с помощью языка слов доподлинно передаем информацию своему собеседнику или читателю, является большим заблуждением, возникающим по причине полного понимания сказанного или написанного только для нас самих, но не для тех, кто находится «на другом конце провода». Ведь, с одной стороны, понимание всегда опережает высказывание, а с другой, воспринято («на том конце») может быть только то, для чего подготовлена надлежащая почва. С.Л. Франк по этому поводу высказался так: «Я могу, конечно, „вчувствоваться“ в чужие душевные состояния, но лишь при условии, что я уже знаю, что таковые, а тем самым „чужие души“ или „сознания“ вообще существуют»[8]. Это хорошо видно на примере превратного понимания: «Вы меня не так поняли!», «Я хотел сказать вовсе не это!». Именно отсюда у нас, юристов, получается, что «закон, что дышло…», «хотели как лучше, а получилось как всегда» и вообще многие другие эффекты «испорченного телефона». Поэтому в юриспруденции такое серьезное внимание уделяется толкованию, для этого же созданы конституционные (уставные) суды, издаются руководящие разъяснения официальных органов и т.д. Но, как видим, данные институты слабо влияют на реальное состояние законности. Как ни странно, к счастью, поскольку в противном случае нас ожидала бы полная обструкция, что и случается при тоталитарных режимах.

Следовательно, нам нужно заниматься не толкованием собственных состояний, а введением критериев, которые были бы способны точно отделить объект материального мира, явление, феномен (в общем – вещь) от других. Так мы не теряем соответствие знака и означаемого, сохраняя при этом возможность сохранить собственное понимание. К тому же так мы еще упреждаем искажение означаемого.

Новый язык не должен сводиться к содержательному описанию феноменов, что позволило бы им жить своей жизнью, развиваться и сохранить достоверность их понимания во время коммуникации. Как это сделать?

Еще раз подчеркнем, что отказываться от логики и языка вообще не придется. Они останутся технологией для коммуникации и взаимопонимания. Но мы формулируем логическое обоснование своих позиций не для того, чтобы вывести их из логики, а как раз для того, чтобы отказаться от излишних логических нагромождений, так сказать, чтобы найти в логике отрицательные основания, превратить ее в своего рода реверс для составления на основе имеющихся стереотипов абстрактных представлений о реальности.

 

Возможность

 

А.В. Курпатов и А.Н. Алехин проводят логический опыт, который позволит нам выявить основное противоречие и избавиться от пространственно-временной содержательности.

Они строят три модели, две из которых будут представлять собой мир вещей и мир закономерностей[9].

 


 

1-я модель представляет собой абсолютное ничто. Здесь мы сразу же сталкиваемся с первым базисным противоречием, поскольку говорим о нахождении внутри «ничто», следовательно, называем его и рождаем в языке вещь, которой нет, ведь это «ничто». «Попытаемся задать вопрос о Ничто, – рассуждает М. Хайдеггер. – Что такое Ничто? Уже первый подступ к этому вопросу обнаруживает что-то непривычное. Задавая такой вопрос, мы заранее представляем Ничто как нечто, которое тем или иным образом «есть» – словно некое сущее. Но ведь как раз от сущего Ничто абсолютно отлично. Наш вопрос о Ничто – что и как оно, Ничто, есть – искажает предмет вопроса до его противоположности. Вопрос сам себя лишает собственного предмета»[10].

Поэтому договоримся о том, что название не в счет. В первой модели нет ничего и называть совершенно нечего. Здесь нет ни предметов, ни вещества, ни идей, ни пространства со временем, вообще ничего. Даже дырки от бублика, и той нет.

2-я модель получается, если внесем в первую модель какую-либо вещь – предмет материального мира, человека, идею и т.д. Но вот в чем вопрос: как вещь, помещенная в ничто, может стать чем-то вышеназванным? Скажем, если мы помещаем туда «шар», то как в отсутствие системы координат он там может им стать? Как вещь может стать шаром в отсутствие кубов, пирамид и вообще всех других геометрических фигур? Очевидно, что никакого шара там нет и быть в принципе не может. Это именно мы из ничто делаем нечто («шар») и затем называем этой самой конкретной вещью. Но ведь с ничто нельзя иметь дел, поэтому что-то все-таки есть.

В 3-ю модель поместим еще одну вещь. Опять же, от такой операции в третьей модели пространство и время не появились. Однако в ней появилось некое отношение между вещами, следовательно, появилась возможность (обратите внимание на эту ключевую категорию) отношения между двумя вещами. Уже имея две вещи, можно строить «законы» и «закономерности», чего мы были лишены во второй модели.

Итак, проведенный логический опыт вызывает ряд вопросов:

1) куда в первой модели мы поместили вещь? Если в абсолютное ничто, то разве в него возможно что-либо поместить?

2) почему во второй модели вещь стала именно такой? Что или кто определил такое ее существование?

3) откуда в третьей модели взялось отношение? Что или кто его туда принес?

Данные вопросы как раз являются искомыми сущностными противоречиями. Зачем они нам нужны? Противоречия нужны нам для того, чтобы сделать нечто очевидным. Основная сложность здесь состоит в том, что мы привыкли определять вещи через их описание, противоречие же не может нам дать прямого ответа. Зато оно дает нам больше – позволяет увидеть нам нечто в разломе того, на что указывает логика. «Если мы попытаемся определить мир в целом, то мы должны сравнить его с тем, что миром не является, то есть с Ничто. Получается, что мир в целом определяется через Ничто, но Ничто как таковое никак не может быть определено, а поэтому мир в целом никак не определяется»[11]. Как отмечал А.К Сухотин, «новая теория, призванная спасти науку от парадокса, сама должна быть парадоксальной»[12].

Опыт с тремя моделями также убедительно подтверждает: чтобы что-то существовало, необходима возможность того, что это может существовать. Или: если что-то есть, значит, существует возможность того, что это есть, и это зависит не только от самой вещи, но и другой (вещей), способной (способных) вступить с ней (ними) в отношение. А. Эйнштейн задавался вопросом: «Вы действительно считаете, что Луна существует только когда вы на неё смотрите?»[13]. С позиции новой методологии (мышления) на этот вопрос можно дать такой ответ: Луна существует постольку, поскольку мы имеем с ней дело в пространстве нашего мышления. В ином случае она для нас – ничто, хотя она все равно есть (станет ею, как только мы вступим с ней в отношение).

Возможность сопряжена с вероятностью, но не сводится к ней. Комплекс вероятностей существует благодаря возможности, возможность первична. Вероятность рождается в отношении, то есть во взаимодействии вещи (обладающей возможностью) с другой (другими) вещью (вещами), также обладающими возможностью. Возможность – это пред-существование вещи. Отсюда следует, что возможность вещи первична по отношению к самой вещи и ничем не ограничена. Однако реализация вероятности на содержательном поле ограничивается рядом причин, в том числе из-за реализации другой возможности[14]. Опять же, возможность, сменившись существованием, рождает новую (другую) возможность, и так до бесконечности. Говоря другими словами, все возможности не реализуются, хотя существуют независимо от реализации.

Возможность не может быть как-то измерена, она либо есть, либо ее нет. Вместе с тем реализация возможности на содержательном поле ограничивается целым комплексом причин, например, реализацией уже другой возможности. Так, каждый из нас по окончании школы имел возможность стать ученым, музыкантом, дворником, космонавтом или кем-то еще. Однако из бесчисленной серии возможностей реализованной оказалась какая-то одна. Одна из возможностей, реализовавшись, овеществившись, в какой-то степени ограничила вероятность реализации другой возможности, но не уничтожила саму эту возможность, даже если на содержательном поле свела ее к нулю (с возрастом вероятность стать кем угодно из перечисленных персонажей снижается, но в различной степени: стать дворником мы можем в любом возрасте, пока обладаем физическими возможностями держать в руках метлу или лопату, а вот для космонавта такие требования явно недостаточны, хотя они и не исключают возможности полететь в космос, например, в качестве космонавта-туриста, опять же, если допустит медкомиссия). Таким образом становится очевидным, что возможность, каким бы странным это не показалось, совершенно несодержательна. С точки зрения формальной логики у нас как будто имелась только одна возможность – стать либо тем, либо другим. Но на самом деле у нас были все перечисленные возможности и еще масса других, которые мы просто не рассматриваем. «Здравым умом» это понять невозможно, поэтому часто говорят, что задним числом новая возможность не открывается. Это не так. У нас может не быть вариантов (в пространстве мышления), а возможность есть всегда.

Еще пример. Может ли человек поймать рыбу, которой нет? Естественно, невозможно, поэтому вероятность поимки рыбы равна нулю. Но если рыба в пруду плавает, а у этого человека нет ни удочки, ни сети, а голыми руками рыбу он ловить не научен, то может ли он ее поймать? Это возможно, поскольку есть человек и рыба. Однако вероятность (уже на содержательном поле) успешной рыбалки близка к нулю. Если его все-таки снабдить снастями, вероятность поимки рыбы возрастет. При этом будет реализовываться какая-то одна вероятность из комплекса вероятностей: он может поймать рыбу удочкой, сетями, научится делать это руками или как-то еще. Если ему предоставить приманку и хорошую наживку, с каждым разом вероятность может возрастать.

 

 

 

 

Схема – «возможность», помноженная на «вероятность»[15]

 

Поэтому вероятность представляет собой то, что рождается в отношении, во взаимодействии вещей, возможность которых мы здесь рассматриваем. Только отношение определяет вероятность реализации конкретной возможности и способ этой реализации на содержательном поле.

Возможность, таким образом, это пред-существование вещи, не зависящее от отношений и взаимодействий ее с другими вещами. «Если предметы могут входить в со-бытия, то эта возможность должна быть уже заложена в них… Если можно представить себе объект вне события, то вообразить его вне возможности этого контекста нельзя»[16].

Как было отмечено, возможность первична по отношению к вещи. Из приведенного логического опыта с первыми двумя моделями также очевидно, что раз мы куда-то помещаем вещь (в ничто), значит там уже имелась возможность существования вещи. В первой модели уже была возможность существования вещи из второй модели, поэтому, повторимся, возможность – ничто. Это означает, что вещи нет, но ее пред-существование делает ее возможной.

И еще. Если «возможно» – это «ничто», то она гомогенна и полипотентна, благодаря чему обладает неповторимостью и индивидуальностью. Вступая в отношения с другой возможность (возможностями), она порождает пышущий разнообразием мир. Реализуется эта индивидуальность только во взаимоотношениях с другими вещами.

В чем практическая значимость изложенного для гуманитариев? В одном, но самом важном: как только мы начнем рассматривать человека как гомогенную полипотентную возможность, а не как набор личностных характеристик, мы существенно расширяем спектр возможных реакций на его поведение. У нас и так имеется бесчисленное количество возможностей, но пелена содержательности, всевозможных теорий, школ, концепций, нормативных предписаний и наших собственных стереотипов уже почти не оставляют нам выбора.

Благодаря этому теперь мы оказываемся способны разрешить набивший оскомину спор между детерминистами и индетерминистами, то есть в криминологической плоскости примирить основные постулаты классической и социологической школ.

Оставаясь на детерминистских позициях, нам все время представляется, что у виновного лица не было иного выхода, кроме как совершить преступление, то есть у него была только одна возможность действовать. Для объяснения случившегося мы находим причинные комплексы, характерные черты личности преступника и т.п. Но одна возможность – это не возможность, а необходимость, что с детерминистских позиций обусловливает отношение к преступнику как к жертве обстоятельств.

С другой стороны, сказать, что человек абсолютно свободен в выборе варианта поведения, также нельзя. Люди ведут себя в соответствии с выученной социальной ролью, теми возможностями, которые имеются в его психике, и в этом плане могут выбирать только тот вариант поведения, который окажется для них, согласно их же психологическому опыту, единственно приемлемым.

Вероятность совершения преступления (как одного из вариантов поведения) снижается по мере расширения спектра возможностей личности. Следовательно, в криминологическом отношении основная задача общества состоит в социальной адаптации индивида, а та, в свою очередь, сводится к обучению как можно большему количеству способов удовлетворения различных потребностей. Поэтому преступление – это не поведение, а способ организации поведения. Впрочем, сказанное справедливо не только для криминологии.

Если мы рассматриваем человека как Нечто, мы не можем управлять его поведением непосредственно, мы можем управлять лишь вероятностью его поведения. По мере аннигиляции управляемого и управляющих (по мере стремления их к ничто), что проявляется в разотождествлении себя с социальными ролями, увеличивается количество возможностей по управлению поведением, расширяется спектр осознанных возможных реакций на поведение индивида. И почему только многие великие люди такие скромные?

Идентифицируя «Я» человека с чем-то содержательным, мы ограничиваем его возможности. Теория стигмы (Ф. Танненбаум, Э. Сатерленд, Т. Селин и др.) – весьма наглядный пример для подтверждения данного постулата. 

Итак, с чем нам необходимо разобраться в дальнейшем? Нам следует ответить на вопрос, как именно «ничто» может породить такое разнообразие вещей. Нужно будет решить, сводима ли индивидуальность форм и содержаний всех без исключения вещей к каким-то самым общим формам и содержаниям, к инвариантам всех инвариантов. Что-то похожее до нас уже делали наши предки, когда разглядели шар в морском еже, капле воды, человеческом черепе (идеи Платона), то же самое получилось и при появлении числа. Такие попытки предпринимались и предпринимаются постоянно, но только на содержательном поле, благодаря чему существуют типы, классы и категории. Нам же нужно будет все это проделать исходя из высказанных представлений о возможности. Это позволит нам полностью реализовать открыто-системное познание, а инструментом послужит теория принципа – азбука нового языка.




[1]   См.: Рамачандран Вилейанур С. Мозг рассказывает (Что делает нас людьми) [Электронный ресурс] // URL:  psy.wikireading.ru/120798 (дата обращения: 10.01.2017).


[2]См.: Курпатов А.В. Психософический трактат. – С.7.


[3]См.: Курпатов А.В. Методология мышления. Черновик. – «Автор»,  2016 – С. 36.


[4]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 122.


[5]Эйнштейн А. Собрание сочинений в 4-х т. – М.: Наука, 1966. – T. 2. – C. 120.


[6]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 122-123.


[7]См. там же. – С. 122.


[8]  Франк С.Л. Непостижимое. / Сочинения. – М.: Изд-во «Правда», 1990. С. 350.


[9]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 125.


[10]Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. – М.: Республика, 1993. – С. 18.


[11]Сухотин А.К. Парадоксы науки. – М.: Молодая гвардия, 1978.


[12]Вознюк А.В.  Педагогическая синергетика: монография. – Житомир: Изд-во ЖГУ им. И. Франко, 2012. – С. 11.


[13]Абрахам Пайс, Научная деятельность и жизнь Альберта Эйнштейна; Пер. с англ. В.И. и О.И. Мацарских; Под ред. А.А. Логунова. – М.: Наука, 1989.


[14]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 127.


[15]См. там же.


[16]Витгенштейн Л. Философские работы. Часть I. Пер. с нем. / Составл., вступ статья, примеч. М.С. Козловой. Перевод М.С. Козловой и Ю.А. Асеева. – М.: Издательство «Гнозис», 1994. – С. 5, 7.



Правоведение – наука, искусство или ремесло?

Уважаемые коллеги! В журнале «Современное право» за 2016 год, № 12, опубликована моя статья. Возможно, она будет для вас полезной.

О.Н. Бибик

Правоведение – наука, искусство или ремесло?

 

 

 

В статье исследуется проблема научного статуса правоведения. В этой связи рассматривается возможность применения к нему критериев научного знания, в том числе фальсифицируемости, воспроизводимости. Отмечается, что нередко результаты юридических исследований не соответствуют названным критериям ввиду своей субъективности, оценочного характера. В правоведении сложилась традиция гипертрофированного применения формально-логического метода, основанного на интуиции, наблюдается попытка изоляции от других сфер научного знания и отторжения междисциплинарного подхода, делается акцент на проблемах реализации правовых норм, что характерно для практической деятельности. Наблюдаются также искусственные попытки исследователей объяснить логику законодателя, найти оправдание его решениям в условиях, когда соответствующие нормативные положения не имеют должного научного обоснования. Выход правоведения из методологического тупика видится в отказе от поисков собственно юридических методов исследования, признании поведения человека в качестве важнейшего объекта изучения, поддержке междисциплинарного подхода.   

 

Ключевые слова: правоведение; критерии научного знания; формально-логический метод; междисциплинарный подход; фальсифицируемость; воспроизводимость.

 

В качестве самостоятельной области знаний правоведение сформировалось достаточно давно. За более чем двухтысячелетнюю историю оно смогло доказать свою полезность, вырабатывая предложения, рекомендации, использование которых способствовало общественному развитию. Вместе с тем до настоящего времени правоведение не в полной мере преодолело тот барьер, который отделяет обыденное знание от научного. Как следствие, результативность юридических исследований остается сравнительно невысокой.

Существуют самые разные критерии, при помощи которых решается вопрос демаркации научного знания. Указанные критерии, будучи далеко не бесспорными, тем не менее, задают некие ориентиры. Попробуем применить их в отношении юридической науки.

1. Одним из широко распространенных является предложенный К. Поппером критерий фальсифицируемости, означающий, что научное знание принципиально может быть опровергнуто (научная система должна допускать опровержение путем опыта)[1].

Если мы попробуем применить критерий фальсифицируемости к правоведению, то окажется, что полученные знания довольно субъективны и зачастую не подлежат как проверке (верификации), так и опровержению (фальсификации). Этим качеством страдают, в частности, многочисленные определения понятий, содержащиеся в теоретических работах и нормативных правовых актах.

Например, согласно ст. 1 Конституции РФ наша страна является правовым государством. Под таковым может пониматься государство, в котором обеспечено верховенство закона. Данное определение принципиально невозможно опровергнуть, поскольку оно, кроме оценочных суждений, не содержит в себе каких-либо выводов, опирающихся на факты. Вся проблема в том, что исследуемое явление – правовое государство — не имеет конкретных измеримых параметров. Поэтому может быть дано бесконечное множество определений правового государства. В УК РФ используется понятие состава преступления, под которым в науке понимается совокупность признаков, характеризующих деяние в качестве преступного. С таким же успехом можно определить состав преступления как совокупность доказательств, указывающих на совершение уголовно наказуемого деяния. Обычай в гражданском праве определяется как сложившееся и широко применяемое в какой-либо области предпринимательской или иной деятельности, не предусмотренное законодательством правило поведения, независимо от того, зафиксировано ли оно в каком-либо документе (п. 1 ст. 5 ГК РФ). Альтернативно обычай может рассматриваться как правило поведения, сложившееся вследствие его многократного применения в течение длительного времени.

Таким образом, могут быть предложены различные определения правовых явлений, опирающиеся на оценочные суждения, каждое из которых невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, ибо названные определения сами по себе не способны фиксировать какие-либо объективные закономерности. Прочие выводы в юридических исследованиях нередко оказываются в зависимости от определения того или иного явления. В результате складывается порочный круг, когда данное интуитивно определение формирует весь каркас научного знания. В этом смысле правовая наука обоснованно рассматривается как «юриспруденция понятий».   

2. Другой критерий, который применяется для демаркации научного знания, – воспроизводимость полученных результатов, предполагающая, что ученые, использующие аналогичные методы, методики, должны прийти к схожим выводам, получить схожие результаты.

В правоведении вопрос о воспроизводимости полученных результатов научных исследований вообще никогда не стоял на повестке дня. Более того, испокон веков действует принцип: «Два юриста – три мнения». И если в отношении практиков в силу специфики процесса правоприменения, множества оценочных понятий это допустимо, то использование соответствующего принципа в работе ученых вызывает только сожаление. В приведенном выше примере с понятиями (правовое государство, состав преступления, обычай) ученый имеет все основания предложить собственное определение, которое не обязательно будет воспроизводить ранее сформулированные определения. Одна из причин невоспроизводимости многих юридических исследований – оценочный характер суждений, лежащих в основе соответствующих выводов.   

Следует отметить, что с проблемой воспроизводимости результатов научных исследований сталкиваются другие отрасли гуманитарного знания, что указывает на общие методологические трудности. Так, психологи попыталась в рамках проекта по изучению воспроизводимости научных работ повторить 100 различных исследований в разных отраслях психологии, опубликованных в ведущих, наиболее уважаемых и рецензируемых научных журналах. В результате удалось воспроизвести с разной степенью близости к оригинальному исследованию только 39 из 100 работ. По некоторым оценкам, невоспроизводимыми могут быть до 80 процентов всех исследований в соответствующей области[2].  

Проблемой любой сферы научного знания является достоверность сделанных в ней выводов даже при условии их воспроизводимости и успешного применения критерия фальсифицируемости. Уровень достоверности гуманитарного знания изначально невысок. И правоведение в этом плане не является исключением.

Причиной сложившегося положения дел является методология, используемая в современном правоведении, в которой преобладает формально-логический метод. Даже именуемые собственно юридическими такие методы, как формально-юридический (догматический), сравнительно-правовой, на проверку оказываются лишь попыткой применения логических законов в юридической плоскости. Поэтому вовсе не удивительно, что аналогичные «собственные» методы, основанные на формальной логике, выделяются и в других гуманитарных науках (в частности, в исторической науке декларируется наличие сравнительно-исторического метода).

Как следствие, в юридических исследованиях во главу угла ставится логическая непротиворечивость суждений. Едва ли не самым веским является аргумент со ссылкой на авторитетный источник. Отсюда чрезмерное цитирование других авторов. В итоге научные дискуссии превращаются в теологические диспуты, от которых они неотличимы еще и по целому ряду других признаков. В этой связи обоснованно отмечается, что юристы чаще всего руководствуются лишь интуицией и любыми доступными фактами, чтобы объяснить поведение человека[3]. Названный метод вполне удачно был назван методом «умной головы»[4]. При всей своей полезности он имеет весьма ограниченный потенциал. А. Эйнштейн имел все основания сказать: «Чисто логическое мышление само по себе не может дать никаких знаний о мире фактов, все познание реального мира исходит из опыта и завершается им»[5].

Попутно следует отметить, что теоретические работы, подготовленные в период расцвета советского права, имели то преимущество, что опирались на диалектический материализм, который, при всех своих недостатках, будучи генетически связанным с экономической теорией, позволял относительно эффективно изучать правовые явления. Была создана система знаний (прежде всего, экономистами — марксистами), в которую органично встраивалось правоведение. В настоящее время этот подход оказался практически забыт.

Вследствие методологической слабости правоведения, наблюдается стремление к его «окукливанию», обособлению от других гуманитарных наук, причем не только в России, но и за рубежом. В частности, в немецкой правовой науке признается стремление «оградить право от влияния прочих научных дисциплин»[6]. Такое стремление защитить суверенитет «своей» области научного знания характерно как для правоведения в целом по отношению к прочим смежным областям науки (психология, экономика, социология, культурология, политология и т.д.), так и для общей теории права, отраслевых юридических наук по отношению друг к другу (например, в отношениях между криминологией и уголовным правом, административным и уголовным правом, гражданским и трудовым правом и т.п.).

На словах междисциплинарный подход всемерно поддерживается,  а на деле при подготовке кандидатских и докторских диссертаций по праву в качестве замечаний нередко указывается на необходимость больше внимания уделять работам ученых — юристов и минимизировать ссылки на других гуманитариев.  Ученые зачастую концентрируются на попытках отграничить исследуемую область знаний от смежных областей, тем самым защитив ее от попыток включения в орбиту другой научной специальности. Так, уже не первое десятилетие юристы и социологи «делят» социологию права, тратя на это немалые усилия. Подобные дискуссии вызывают лишь недоумение, ибо все равно, под каким названием будет осуществляться научный поиск, идею разделения труда в науке не следует абсолютизировать. Главное – результат, который может найти применение в деятельности человека.

В естественных науках идет интенсивный процесс синтеза различных подходов. Работы в области биофизики, биохимии, астрофизики и т.п. ярко подтверждают такое важное свойство подлинно научного знания, как его системность. Закономерность, выявленная в одной научной сфере, будучи объективной по своей сути, успешно «работает» в любой другой сфере при условии своей достоверности. Этот же вывод актуален и для гуманитарных наук. Вместе с тем в них вместо кооперации преобладает научный сепаратизм.   

Правоведение с первых своих дней и до сей поры стремится к толкованию закона и изучению судебной практики. Как следствие, оно тяготеет к ремеслу, то есть практической деятельности. При этом полученные выводы «грешат» указанными выше недостатками: субъективизмом, невозможностью принципиально проверить и опровергнуть выводы, невоспроизводимостью и недостоверностью. И эта черта является общей в отношении как российских, так и зарубежных исследований. В научных журналах сознательно отдается предпочтение работам, ориентированным на правоприменительную практику. Вместе с тем если подобные исследования признать научными, то немалое число практических работников, для которых это повседневный труд, следует также отнести к числу ученых, что вряд ли обоснованно.

Практики сравнительно редко обращаются к юридической теории. Предлагаемые учеными рецепты решения проблемы часто либо известны (например, в отношении применения норм с учетом сложившейся позиции судебных органов), либо представляют собой рекомендации самого общего плана. Как сложилась правоприменительная практика, известно и самим практикам. А вот является ли она объективно верной или ошибочной, ученые часто не знают. Субъективизм соответствующих выводов не позволяет им доверять. Нередко научные исследования ввиду их ориентированности на проблемы правоприменения теряют актуальность в связи с изменением норм права, утратой ими силы. В этой связи научный статус таких работ вызывает обоснованные вопросы.

В условиях наличия невероятного количества противоречий общественного развития, несовершенства закона и правоприменительной практики правоведение напоминает искусство. Не случайно римские юристы полагали, что право есть искусство добра и справедливости. Субъекты правотворчества учреждают нормы зачастую без учета объективных закономерностей. В результате соответствующие нормы порой сложно реализовать с минимальными затратами, без фактического нарушения прав, законных интересов граждан, юридических лиц, общества и государства. Как следствие, правоприменитель напоминает лоцмана, ведущего корабль между скал и отмелей. И теоретики в этом плане по мере сил оказывают содействие правоприменителю, пытаясь объяснить логику законодателя, найти оправдание его решениям, дать рекомендации о реализации соответствующих положений. Проиллюстрируем данный вывод.

В июле 2016 года в УК РФ была внесена ст. 76.2, предусматривающая, что лицо, впервые совершившее преступление небольшой или средней тяжести, может быть освобождено судом от уголовной ответственности с назначением судебного штрафа в случае, если оно возместило ущерб или иным образом загладило причиненный преступлением вред. Указанная норма не оговаривает каких-либо условий ее применения (например, характеристики личности преступника, его поведение до и после совершения преступления, мнение потерпевшей стороны), помимо совершения преступления впервые и заглаживания виновным причиненного вреда. Внесенные в УК РФ изменения вызывают совершенное недоумение, поскольку не основаны на каких-либо известных объективных закономерностях, и даже более того – немногим известным закономерностям противоречат (например, безнаказанность преступника порождает рецидив).

Другим примером могут быть положения Федерального закона от 15 декабря 2001 года № 166-ФЗ «О государственном пенсионном обеспечении в Российской Федерации», которые были изменены в мае 2016 года. Согласно данным изменениям будет осуществляться поэтапное повышение пенсионного возраста для чиновников всех уровней (федерального, регионального, муниципального) с 60 до 65 лет. При этом возраст, дающий право в России на получение трудовой пенсии по старости иным категориям работников, согласно ст. 7 Федерального закона от 17 декабря 2001 года № 173-ФЗ «О трудовых пенсиях в Российской Федерации» остается прежним – для мужчин 60 лет, для женщин 55 лет. Названные изменения в Федеральный закон № 166-ФЗ не только не обусловлены какими-либо объективными данными (например, большей продолжительностью жизни чиновников, ее повышенным качеством), которые можно было бы учитывать, но и вступают в противоречия с конституционными нормами.

Можно не сомневаться, что и ст. 76.2 УК РФ, и положения Федерального закона № 166-ФЗ станут немедленно предметом научного исследования, как минимум, на уровне кандидатских диссертаций. В результате будет предложено оптимальное толкование данных норм, которое в таком контексте будет скорее напоминать искусство. Последнее представляет собой мастерство во владении ремеслом, что, к сожалению, имеет мало общего с наукой. Даже если теоретик или практик «придумал» способ реализации несовершенного закона, вызывавшего массу затруднений, едва ли можно считать, что полученные результаты будут претендовать на статус научного знания. Как тут не вспомнить проф. М.Д. Шаргородского, который отмечал, что юридическая наука начинается там, где она говорит «нет» законодателю.    

Выход правоведения из тупика видится в следующем. Во-первых, необходим отказ от поисков собственно юридических методов исследований, которые являются совершенно бесперспективными. Как в естественных, так и в гуманитарных науках крайне сложно установить метод, «принадлежащий» конкретной области знаний. Как правило, метод ограничен только спецификой изучаемого явления. В любой гуманитарной науке базовым объектом исследования выступает реальное поведение человека, а все остальные объекты изучаются только для того, чтобы лучше понять базовый объект. Соответственно метод, изобретенный в одной гуманитарной науке для изучения поведения человека, может с успехом применяться в других науках.  

Во-вторых, следует определиться с первичной ячейкой юридического знания, в роли которой должны выступать выводы относительно закономерностей поведения человека, которые могут быть: 1) принципиально опровергнуты опытным путем (фальсифицированы); 2) воспроизведены другими исследователями; 3) достоверны с точки зрения общественной практики, подтверждены реальным поведением человека. Указанные критерии, очевидно, могут быть общими для любой области гуманитарной науки. Кроме того, научное юридическое знание не должно решающим образом зависеть от мнения конкретного автора, состояния законодательства и судебной практики, дезавуироваться ввиду отмены или изменения нормативного правового акта, не должно быть по сути оценочным и субъективным.

В-третьих, необходимо не на словах, а на деле более широко внедрять междисциплинарный подход в юридических исследованиях, в которые следует вовлекать знания в области психологии, экономической теории, культурологии, социологии, биологии, физиологии, медицины и других наук. Существующие требования к подготовке кандидатских и докторских диссертаций не должны «закрепощать» юридическую науку, заставляя избегать любого выхода за пределы научной специальности при проведении исследований.

Конечно, окончательный переход правоведения в систему научного знания вовсе не гарантирует положительного результата, но способен существенно повысить эффективность юридических исследований. Представителей обыденного и научного познания можно сравнить соответственно с пешеходом и водителем, управляющим автомобилем, которые имеют совершенно различную скорость движения на пути к заветной цели. Впрочем, не стоит забывать восточную мудрость о том, что верное направление важнее скорости движения.  

 

 

Библиографический список

 

Cooter R., Ulen T. Law and economics. 6th ed. New York: Prentice Hall, 2011.

Грехениг К., Гелтер М. Трансатлантические различия в правовой мысли: американский экономический анализ права против немецкого доктринализма // Вестник гражданского права. 2010. № 6.

 

Жданов Г.Б. Выбор естествознания: 8 принципов или 8 иллюзий рационализма? Философия науки. Вып. 1: Проблемы рациональности. М.: ИФ РАН, 1995.

Лунеев В.В. Наука криминального цикла и криминологические реалии // Криминологический журнал Байкальского государственного университета экономики и права. 2007. № 1-2.

Поппер К. Логика и рост научного знания. Избранные работы. Пер. с англ. / Сост., общ. ред. и вступит. ст. В.Н. Садовского. М.: «Прогресс», 1983.

 

 



[1]Поппер К. Логика и рост научного знания. Избранные работы. Пер. с англ. / Сост., общ. ред. и вступит. ст. В.Н. Садовского. М.: «Прогресс», 1983. С. 63.

[2]См.: Результаты более половины психологических исследований оказались невоспроизводимы. URL: https://nplus1.ru/news/2015/08/28/psychology-studies-fail-reproducibility; Не повторяется такое иногда. Более половины психологических исследований оказались невоспроизводимы. URL: nplus1.ru/material/2015/09/08/psycrisis; Estimatingthe reproducibility of psychological science. URL:  www.sciencemag.org/content/349/6251/aac4716.

[3]См.: Cooter R., Ulen T. Law and economics. 6th ed. New York: Prentice Hall, 2011. P.3.

[4]См.: Лунеев В.В. Наука криминального цикла и криминологические реалии // Криминологический журнал Байкальского государственного университета экономики и права. 2007. № 1-2. С. 10.

[5]Цит. по: Жданов Г.Б. Выбор естествознания: 8 принципов или 8 иллюзий рационализма? Философия науки. Вып. 1: Проблемы рациональности. М.: ИФ РАН, 1995. С. 63.

[6]См.: Грехениг К., Гелтер М. Трансатлантические различия в правовой мысли: американский экономический анализ права против немецкого доктринализма // Вестник гражданского права. 2010. № 6.


 

 

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. В ПОИСКАХ НОВОЙ МЕТОДОЛОГИИ

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. В ПОИСКАХ НОВОЙ МЕТОДОЛОГИИ
Раздел: Личный блог Рыбак_А_З 
19.06.2016 11:36   
Рыбак_А_ЗАвтор: 
Рыбак_А_З


 

 

Начало изложения (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

Предыщуая публикация:  Криминология в человеческом измерении: Новая методология. АНАЛИЗ СУЩЕСТВУЮЩЕЙ МЕТОДОЛОГИИ


В поисках новой методологии

 

Что ж, критический анализ имеющейся методологии, мягко говоря, не вселяет оптимизма. Гуманитарное знание так и не обрело прочного методологического фундамента. И если бы только гуманитарное! По меткому выражению А.Н. Алехина, «мир застыл в напряженной усталости, и человек обреченно ожидает своей участи, не пытаясь даже и не смея уже ни понять, ни представить себе, что «на самом деле» происходит в этом огромном нагромождении событий. Кажется, что человеческий разум перестал озадачиваться пониманием происходящего, и, перестав понимать, отмахнулся от самой возможности понимания»[1]. В результате в науке все больше внимания уделяется формальным процедурам, «индексам цитирования», количеству публикаций и т.п., рассуждения на ученых советах все чаще становятся банальными, прогнозы наивными и почти никогда не сбывающимися, а единственным жизнеутверждающим явлением на собраниях научной общественности становится ирония.

Кажется, что в самих механизмах мышления людей происходит что-то «не то». Социологи отмечают увеличение разрыва между «умными» и «глупыми», резкое снижение качества образования, которое явно не поспевает за происходящими в реальности изменениями. Возникает такое ощущение, что после получения диплома выпускнику, чтобы он что-то знал, нужно заново поступать на первый курс университета. Не отсюда ли раскручивающаяся концепция «непрерывного образования»?

Имея в загашнике огромное количество установленных закономерностей, мы многое можем объяснить и описать, найти массу причин всему происходящему. Правда, почти всегда задним числом, постфактум. Увы, но единственное, что еще объединяет людей и подталкивает к включению в интеллектуальную дискуссию – последние новости в СМИ, на лентах соцсетей и т.д. И то, не потому, что они вызывают какой-то сугубо научный интерес, а всего лишь благодаря информационному вбросу.

Справедливости ради следует отметить, что на подобные проблемы внимание стали обращать намного раньше. Вопрос о достоверности имеющихся знаний давно поднимался в истории философии и науки, что сформировалось в самостоятельное направление поиска – «философию науки», «методологию». На этом пути достигнуто было очень много. Однако, оставаясь на традиционных противопоставлениях «сознания» и «материи», «человека» и «общества», – дальше критики и алармизма продвинуться невозможно, хотя и это было необходимо для вскрытия ряда сущностных противоречий. Но подобный анализ осуществлялся обычно в рамках философии, «предметников» же эти проблемы интересовали мало, обычно только с формальной стороны, на уровне заполнения рубрики «Методология и методика исследования» во введениях и авторефератах своих диссертационных исследований. В этой рубрике диссертанты последовательно перечисляют всеобщие, общенаучные и частнонаучные методы исследования, примененные методики, упоминают теории, послужившие фундаментом для проведенных исследований, с перечислением большого количества имен авторитетных ученых. При этом методологический фундамент этих самых стройных, строгих и аксиоматичных положений редко когда перепроверяется, что, говоря словами классика, заставляет «вновь и вновь натыкаться на эти общие вопросы» (В.И. Ленин). Так что же находится в основании всех оснований?

Прописанный В.И. Лениным и вообще большинством мыслящих людей путь – «от простого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике – вот истинный путь познания» – не только до сих пор является основой основ почти всех исследований, но и имплицитно содержится в подавляющем большинстве наших умопостроений. Ссылки на то, что мир объективен, то есть существует вне человека и независимо от него, верны, но уже явно недостаточны.

По-настоящему ситуация начала меняться сравнительно недавно, когда благодаря развитию техники стало возможным изучать не только структуры головного мозга, наблюдать его функции «на приборной доске», но и то, как он на самом деле «отражает», что ранее было скрыто от философов. Нейрофизиология помогла сместить акцент с вопроса «что» познает человек к вопросу «как» он это делает. А ведь это основной вопрос методологии. О какой технологичности мышления можно говорить, если мы не знаем, как человек взаимодействует с миром? Мы стоим на подступе к тому, чтобы понять, как можно мыслить эффективно, что является непременным условием эффективной деятельности, каких бы вещей эта самая деятельность не касалась[2]. Теперь мы стоим на пороге того, чтобы не только научиться эффективно думать, но и, наконец, отыскать долгожданную «практическую значимость» мышления.

Длительное время основание всех методологических оснований было принято искать в философии. До сих пор в большинстве учебников криминологии диалектика провозглашается всеобщим методом познания, в свет выходят различные «философии уголовного права»[3], а на первых страницах монографий, диссертаций, части научных статей авторы стремятся в качестве «печки» использовать различные философские концепты. И это несмотря на то, что никаких достоверных объяснений содержащимся в недрах философии обоснованиям найдено не было.

Появление в конце XIX столетия психологии также не исправило ситуацию в методологическом отношении. Да, психике в методологиях гуманитарных исследований, в том числе в науках криминального цикла, стало уделяться более пристальное внимание, но дальше различных типологий и классификаций дело не пошло. Подумать только, но в том же уголовном праве конструкции основных форм вины за полтора столетия почти не изменились, и это несмотря на то, что психология уже давно обрела статус фундаментальной академической науки! В ряде междисциплинарных работ по уголовному праву и психологии[4] последняя до сих пор не проявила никакого критического интереса ко многим уголовно-правовым конструктам, тем самым показывая свое даже не прикладное, а обслуживающее значение. Автору настоящего труда нигде не удалось найти психологические обоснование необходимости применения уголовного наказания, основным моментам («сознание», «воля») вины и многого другого. Да, в уголовном законодательстве появилось много эффективных институтов, но скорее по наитию, чем на прочном методологическом фундаменте.

Впрочем, теперь немного стало проясняться, почему такое происходило и происходит. Философия и психология декларировали абстрактные и условно-гипотетические предметы своего исследования: философы искали «истину», а психологи занимались «психикой», причем ни один философ ни разу не смог назвать критерия «истины», и ни один психолог до сих пор не сможет сказать, где начинаются и где заканчиваются границы «психики». В результате на исходе ХХ века названные умозрительные фикции стали покидать поле боя, ведь практическая полезность философских и психологических исследований в плане влияния на социальную практику оказалась ничтожна. По крайней мере, философские и психологические исследования на практике очень мало востребованы[5]. Иначе и быть не могло, поскольку изучать «функцию», игнорируя «орган», бессмысленно.

В итоге, как метко отмечает А.В. Курпатов, перед нами уже не кризис, а именно конец философии и психологии. Когда все прогрессивное человечество засвидетельствовало «конец истории», окончательный крах всех ценностей, активно развивающаяся нейрофизиология (нейропсихология) «постучала снизу» и неожиданно показала выход из этого сложнейшего тупика[6].

Положение дел в гуманитарных науках в ближайшее время должно неизбежно и кардинально измениться. Уже сейчас становится очевидно, что любой, кто стремится управлять поведением человека, – и криминолог здесь, безусловно, не исключение, – но не знающий, на каких принципах работает человеческий мозг, будет напоминать врача, который, имея на руках современные диагностические приборы, продолжает ставить диагнозы посредством пальпации пульса[7]. Бесчисленное количество концептов, на которых держится методология гуманитарных наук, скоро просто отпадет и будет представлять интерес лишь в качестве музейных экспонатов. Тем не менее, паниковать по этому поводу вовсе не стоит, ведь новая методология не дискредитирует установленные закономерности и другие заслуживающие внимания знания, она даст больше – создаст карту исследуемой нами реальности. Даже если и придется от чего-то отказаться раз и навсегда, сопротивляться этому будет совершенно бессмысленно.

Вместе с тем, если что-то ранее не было известно, это не означает, что не было известно ничего. Ряд замечательных научных прозрений все-таки произошел в рядах философов и психологов.

Об ограниченности закрыто-системного познания заговорили давно. Первыми из философов, кто бросили ему прямой вызов, оказались экзистенциалисты, которые отказались от закономерностей. Но свято место пусто не бывает, и на смену закономерностям приходят «допущения», возникающие откровенно интуитивно и чувственно. Экзистенциализм провозглашает невозможность объективного и рассудочного познания, предлагая взамен весьма умозрительный концепт «экзистенции», при этом даже не удосуживаясь определить его. Впрочем, отказ от определений – один из постулатов экзистенциализма. Если говорить о сфере социально-гуманитарных наук, то такой подход приводит к угрозе релятивизации научного знания, содержание которого теперь может быть определено не природой как суть предметом любого научного изыскания, а конкретно-историческими условиями и социальным контекстом.

И все-таки, именно благодаря экзистенциализму появляется то, что обладает колоссальным потенциалом и что отсутствует в закономерностном познании. На авансцену научного познания выходит Человек как самоценность. Во главе научного поиска оказывается именно он, а главным становится антропологический вопрос: «Что есть человек?»[8].

Физики, как им и положено, первыми взялись за внедрение нового принципа познания. Открытия в области квантовой механики привели к тому, что «пришлось вообще отказаться от объективного – в ньютоновском смысле – описания природы»[9]. «Если в наше время можно говорить о картине природы, складывающейся в точных науках, речь, по сути дела, идет уже не о картине природы, а о картине наших отношений к природе. Старое разделение мира на объективный ход событий в пространстве и времени, с одной стороны, и душу, в которой отражаются эти события, — с другой, иначе говоря, картезианское различение res cogitans и res extensa уже не может служить отправной точкой в понимании современной науки»[10].

Данный подход окончательно развязал руки исследователям, ведь отказ от окончательной истины привел к отказу от истины вообще, поэтому для познания в целом не стало никаких препятствий. Позволено стало даже отказываться от четкого и ясного формулирования познанного, а это помогло уже освободиться от пут понятийной и знаковой систем. Правда, не без последствий, о чем свидетельствует драматическая судьба того же психоанализа (З. Фрейд).

Особенно интересным для обществознания оказалось такое живое понятие экзистенциализма, как понятие «Я – Ты», авторство которого приписывают М. Буберу: «Ни одиночка как таковой, ни совокупность как таковая не являются фундаментальными фактами человеческой экзистенции. То и другое, рассматриваемое само по себе, – всего лишь мощные абстракции. Одиночка есть факт экзистенции постольку, поскольку он вступает в жизненное отношение с другим одиночкой; совокупность есть факт экзистенции лишь постольку, поскольку она слагается из жизненных отношений человеческих единиц. Фундаментальным фактом человеческой экзистенции является „человек с человеком“… Она коренится в том, что существо мыслит другое как другое, как именно это, определенное, иное существо, чтобы соединиться с ним в сфере, простирающейся за пределы их собственных сфер. Эту сферу, возникающую с тех пор, как человек стал человеком, я называю сферой Между (des Zwischen). Реализуя себя в весьма различной степени, эта искомая величина тем не менее является первичной категорией человеческой действительности. Вот откуда должно выйти истинное Третье. Особое видение мира, на котором основано понятие „Между“, обретается там, где отношения между человеческими личностями локализованы не во внутренней жизни индивидов (как это обычно бывает) и не в объемлющем и определяющем их мире всеобщего, но, по сути дела, между ними. „Между“ – не вспомогательная конструкция, но истинное место и носитель межчеловеческого события»[11]. Данная цитата сама по себе не передает всей глубины и значения понятия «Я – Ты», но ведь это только начало. Самое главное здесь состоит в том, что познание чего бы то ни было возможно исключительно через отношение. Отношения между вещами обретают значение не менее важное, чем сами вещи, более того, подчеркивается, что вне отношений ничего познано быть не может. Причем под «вещью» как объектом познания в методологическом смысле правомерно понимать и человека. Как отмечают А.В. Курпатов и А.Н. Алехин применительно к анализу творчества М. Бубера, «отношения – это то, что есть везде, где что-то есть; отношения по сути своей аналогичны друг другу, а человек – феноменальный носитель яркой манифестации этого принципа»[12].

Наконец, благодаря экзистенциализму пространство и время превращаются из арены, на которой разворачивается бытие, в реальности, распределенные между отдельными людьми, то есть не люди находятся в пространственно-временном континууме, а у каждого индивида имеется свой собственный пространственно-временной континуум. Разумеется, сказанное следует понимать не в сугубо физическом, а в методологическом смысле. По этому поводу С. Эспиноза писал: «„Я“ существует не само по себе, а в окружении других, которые с тем же правом могут говорить о своем времени и своем пространстве. Пространство и время – реальности, распределенные между людьми. Потому лучше сказать, что человек не существует, а сосуществует с себе подобными в том сплетении связей, из которых выткана любая человеческая жизнь… Пространственно-временное измерение – единственная дверь, через которую человеческая личность может выйти в мир своего существования. Для каждой жизни в отдельности оно представляется чем-то физическим, которое, хотим мы того или нет, навязывает нам свою реальность и заставляет с ним считаться… Пространство и время – координаты, образующие человеческое „где“. Без пространства и времени невозможно развитие человеческой личности»[13]. Так провозглашается право каждого человека свидетельствовать истину от самого себя, право на неприкосновенность его мировоззрения.

В сфере криминологических исследований такой методологический плюрализм не просто привел к появлению большого числа теорий различного толка, но и фактически узаконил право любого криминологического исследования претендовать на самостоятельное направление. Поэтому идея «сколько криминологов – столько и криминологий» выглядит адекватным отражением реального состояния дел в этой науке. Более того, криминология вышла из уголовного права и распространилась довольно далеко, вплоть до мировоззренческих аспектов, за что в некоторых ипостасях даже стала называться философией уголовного права. В известном смысле она стала выполнять роль своеобразной культуральной практики, приступила к изучению явлений, которые в юридическом смысле не могут быть названы преступными или вообще противоправными. Но что дальше?

 

Основания новой методологии

 

Итак, закономерностный, то есть закрыто-системный, подход нас не устраивает по причине того, что он работает в зоне вероятностей на основе закона больших чисел. Зная причинные комплексы, мы можем рассчитать вероятность развития системы в том или ином направлении, но что стоит такое решение, когда оно касается конкретной вещи, конкретного человека, ведь правоприменение по определению индивидуально определено? Как предотвратить совершение преступления со стороны конкретного лица или уберечь конкретного индивида от посягательства на его права и свободы?

Очевидно, что для таких конкретных случаев закономерности оказываются бессмыслицей, и нам необходим подход, основанный не на теории вероятности, а на теории возможности. Только он способен обеспечить технологичность и практическую значимость наших знаний.

Дальнейшее изложение во многом будет опираться на несодержательный подход, основанный в работе А.В. Курпатова и А.Н. Алехина «Философия психологии. Новая методология»[14]. Необходимость применения именно несодержательного подхода вызвана тем, что открыто-системный подход возможен только в структуре несодержательных понятий, ибо содержание топит наши знания в путах языка и понятий, малосущественных деталях, сводит к банальному описанию и последующим абстракциям. Именно несодержательный подход позволяет описать любые системы так, что они могут впустить в себя любой новый опыт, помогает отойти от работы со знаками и перейти к работе с конкретными вещами.

Для этого нам необходимо обратиться к феномену противоречия.

 

Противоречие

 

Любые оформляемые на сегодняшний день результаты криминологических исследований, которые могут найти отражение в законодательстве, обречены на основанное на ограниченном детерминизме закрыто-системное познание, поскольку что бы ни исследовалось, оно, упрощенно говоря, представляет собой ответы на вопросы «Что?» (преступление, преступник, преступность) и «Почему?» (криминогенная среда, дефекты ценностно-нормативной ориентации и потребностно-мотивационной сферы, социальные противоречия, конфликт культур и т.п.). Однако направлений научных исследований, которые позволили бы ответить на вопросы «Зачем?» и «Как?» (исходя из «Зачем?»), не так много, по крайней мере, они не находят достойного воплощения в правотворческой и правоприменительной сферах, да и вряд ли с учетом используемого инструментария могут найти такое воплощение.

Справедливости ради следует сказать, что некоторые криминологические концепции совершенно точно отражают суть диады «преступление – наказание», причем в достаточно смелой интерпретации. Так, рядом исследователей отмечается, что преступники нужны обществу исключительно как «козлы отпущения», что тюрьмы нужны богатым для защиты своей собственности и привилегий, представляют собой разновидность индустрии[15]и т.д. Весьма точным здесь выглядит утверждение А.И. Долговой, определяющей преступность, как «социальное явление, заключающееся в решении частью населения своих проблем с виновным нарушением уголовного запрета»[16]. Но все это представляет собой лишь постмодернистские «штучки», разъяснение по теме, которое бессильно в ответе на вопрос «Как?», ведь любой ответ, начинающийся со слов «Потому что…» или «Для того чтобы…» свидетельствует нам о том, что на самом деле мы отвечаем на вопрос «Почему?», а не «Зачем?». И сейчас, может быть, самое важное: если все же допустить, что представители упомянутых направлений действительно отвечали на вопрос «Зачем?», причем отвечали по существу, возможно, верно, то все равно открытым остается другой вопрос – о том, как они это делали? Вряд ли эти упомянутые персоналии проводили, например, какой-нибудь опрос представителей органов власти, а те именно так и отвечали на него: «Да, мы пишем и принимаем законы, чтобы отдельных индивидов приносить в жертву ради успокоения общественности, из собственных корыстных намерений, да и тюрьмы пустовать не должны». До таких откровений дело пока не дошло. Не дошло к сожалению, поскольку если бы имело место хотя бы смутное осознание оного, ситуация наверняка изменилась бы. А пока благими намерениями дорога выстилается в ад. Так будет продолжаться до тех пор, пока представители гуманистического направления не смогут доказать технологичность и эффективность мышления, с помощью которого они пришли к подобным выводам. Ссылки на опыт других государств не убеждают, поскольку всегда есть противоположные примеры, из-за которых любой гуманистический дискурс превращается в игру с нулевой суммой.

Проблема, как уже неоднократно подчеркивалось, в языке, который служит знаковым отражением содержательных элементов человеческого мышления. Язык просто не может работать с реальностью, точнее, его реальностью являются лишь знаки. Вместо того, чтобы «подцепить» реальность, логико-семантическое мышление, получая ответы на вопрос «Что?» по нескольким пунктам, довольно произвольно пытается объединить их в систему. Произвольно оно это делает потому, что наше мышление весьма склонно бороться со всякими противоречиями. Оно незаметно для своего носителя замазывает их, а там, где такой замазки не хватает, конструирует недостающие детали, находит объяснение любым, казалось бы, неразрешимым парадоксам, лишь бы не озадачиваться, поскольку противоречие рождает почти никогда не осознаваемую тревогу[17]. По такому принципу происходит любое описание, так же возникает диалектика, иногда «формально истинная» (например, парная категория «преступление-наказание»), иногда «историогенная» (например, динамика преступности), что также ничего не меняет, поскольку описательный характер никуда не исчезает, а сущность явлений так и остается нераскрытой. Мышление, избегающее противоречий, уподобляется уже упомянутому при анализе философии Гегеля перемножению различных чисел: результат заранее предопределен, даже когда кажется неожиданным для исследователя. В этом отношении афоризм «открытие можно сделать, только если чего-то не прочитал» довольно точно отражает состояние современной гуманитарной науки. Пока мы остаемся на данных позициях, количество аргументов будет всегда равно количеству контраргументов.

Итак, логика не «копает» познаваемое, а «строит» себя на нем[18]. С помощью языка она создает метауровени реальности, затем еще метамета- и т.д. уровни реальности, которые к самой реальности никакого отношения не имеют. В результате те же законодатели и правоприменители имеют дело не с явлениями реальности, а их знаковыми отражениями, при том что сами эти явления уже могут измениться до неузнаваемости. Когда-то взяточничество считалось одним из самых опасных проявлений коррупции. С тех пор многое изменилось. В нынешних условиях, когда информация, а сегодня может уже даже возможность получить ее в любой момент, представляет куда более ценный ресурс, чем пачка наличных купюр. Взяточничество скорее представляет собой пародию на коррупцию. Но по сложившемуся некогда стереотипу до сих пор, когда речь заходит о борьбе с коррупцией, в первую очередь интересуются количеством «посадок» за взятки, «берут» проблему количеством раскрытых преступлений и привлеченных к уголовной ответственности. Или другой пример. Человек в момент совершения насильственного преступления проявил свои худшие качества. С точки зрения законности он должен понести уголовную ответственность. Однако к моменту начала отбытия наказания он раскаялся или, наоборот, начал бравировать содеянным, что, конечно же, как-то могло быть учтено в приговоре. Но разве кто-то может определить, какой точный срок наказания потребуется для исправления виновного, и возможно ли оно в принципе. Так и хочется опять поделить всех преступников на две категории: 1) те, которые никогда не должны попадать в тюрьму, и 2) те, которые никогда не должны выходить из тюрьмы, – диалектика во всем своем великолепии.

Избегая противоречий, наши отношения с миром навсегда окажутся формальными. Это снимает озадаченность, но ничуть не приближает к познанию реальности.

Далее. Язык обозначает состояние, ведь если есть «если», то должно быть и «то». Поэтому язык не может обойтись без временной системы координат, он обречен на объяснения и рождение прогнозов. Даже обозначаемые глаголами и деепричастиями явления реальности мы невольно превращаем в состояния. Реальность же насквозь процессуальна. Состояние всегда либо в прошлом, либо в будущем. Истинное настоящее – это не состояние, а своего рода математическая точка на «шкале времени», при том что никакой шкалы-то нет. Следовательно, язык обозначает то, чего в реальности нет, и в привычном понимании он не может быть основой для познания. На этот счет О. Розеншток-Хюсси отмечает:«Мы найдем либо общий язык, либо – общую погибель. Мы должны открыть единое основание для социального мышления. В противном случае массы обойдутся без нас, махнув рукой на нашу непостижимую разобщенность»[19].

Новая наука должна строиться на противоречиях. Еще Аристотель возвещал, что противоречия должны стать основой настоящей науки. Однако нам необходимо определиться, что же такое противоречие.

Диалектика пытается отождествить противоречие и противоположность. Противоположность она выставляет в качестве необходимости любого познаваемого явления, своего рода обязательного эффекта взаимодополнения, что является самым настоящим допущением: от «день существует потому, что есть ночь» до «преступность растет из-за того, что с нею недостаточно борются» и «экспроприации экспроприаторов». Но кто сказал, что, во-первых, противоположности не могут существовать друг без друга, во-вторых, что противоположности дополняют друг друга до целостности?

Дальнейший шаг, который сделала диалектика, это низведение противоречия до противоположности. Произошло это потому, что противоположность была принята ею в качестве фундаментальной категории, то есть противоречие стало приниматься диалектикой разновидностью противоположности. В результате, если нечто начинало противоречить объявленным аксиомам, оно обретало статус противоположности и не оставалось никакого иного выхода, как объявить между ними непримиримую борьбу, и тогда «кто-кого».

На самом деле, то есть в реальности, никаких противоположностей не существует. Противоположности – это всего лишь две стороны одного и того же качества, две далеко отстоящие друга от друга точки на кривой распределения Гаусса, поэтому любое противоречие между ними всегда будет контекстуально. Например, человек не может быть только преступником или только положительным героем. Он всего лишь проявляет различные качества своей натуры в зависимости от ситуации. Физическая агрессия (насилие) по отношению к более слабому – одно, а на боксерском ринге или в освободительной войне – другое. Корысть в ситуации, когда можно незаметно что-то украсть – еще одно, а понимаемая как предпринимательская жилка, азарт – еще другое. Диалектика склоняется к тому, чтобы столкнуть лбами агрессию и ее противоположность, при этом провозглашая в качестве противоположности что угодно – пассивность, раболепствование, любовь и т.д., вплоть до разворота к другому полюсу –  «еще намного большей агрессии»; точно также она стремится противопоставить корысть чему-то иному, тоже якобы противоположному – альтруизму, расточительности, бесхозности, или, если развернуть дихотомию в другую сторону, «простую» корысть противопоставить уже чудовищной алчности, и т.д. И потом, разве все перечисленные качества и еще масса других не могут встречаться в одном индивиде, причем одновременно?

В языке диалектическая противоположность может быть справедливой, поскольку помогает осознать отсутствие истинных суждений. Но говорить, что подобным образом дела складываются в реальных явлениях или вещах – непростительное допущение. В реальности нет места ни противоположностям, ни противоречиям. Шутки ради можно сказать, что электрону, если бы он как-то умел думать, было бы все равно, что в одном случае он представляется как частица, а в другом – как волна. Он «живет» в своей реальности, оба описания для него ни противоположны, ни противоречивы, он к ним индифферентен.

Опять же, что же такое тогда противоречие? Противоречие возможно только там, где происходит соприкосновение познающего с природой. Оно рождается во время взаимодействия и умирает, как только это взаимодействие прекращается. Его невозможно изучить и уж тем более описать, что постоянно пытается предпринять диалектика[20].

Противоречие открывает систему, сталкивает познающего с реальностью. Понимание того, что провозглашенные в УК РФ цели наказания на самом деле не достигаются при невозможности на данном историческом этапе отказаться от наказания, способно гораздо лучше вскрыть сущность наказания, чем самые подробные описания и целей наказания, и различных пенитенциарных систем. Познание явлений не содержательно, а в противоречии с другими явлениями служит самым мощным оружием против агностицизма. Поэтому новая методология должна быть основана на противоречиях, а не на логике и диалектике, которые полностью лишены реального содержания и имеют с реальностью исключительно формальную связь. Возможно, что ставшее афоризмом выражение А. Эйнштейна «Есть только две бесконечные вещи: Вселенная и глупость. Хотя насчёт Вселенной я не вполне уверен», передает гораздо больше смысла, чем написанное выше, ведь оно таит в себе то самое искомое противоречие.

Чтобы реализовать замышляемое, необходим новый язык, основанный на несодержательных принципах мышления, с которым мы и познакомимся в дальнейшем.




[1] Курпатов А. Методология мышления. Черновик. – Трактат, 2016. – С. 7.


[2] См. там же. – С. 9-10.


[3] См., например: Философия уголовного права / Сост., ред. И вступ. статья докт. юрид. наук, проф. Ю.В. Голика. – СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2004. – 348 с.


[4] См., например: Ситковская О.Д. Психология уголовной ответственности. – М.: Издательство НОРМА, 1998. – 285 с.; Скляров С.В. Вина и мотивы преступного поведения. – СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2004. – 326 с.


[5] См.: Курпатов А. Методология мышления. Черновик. – Трактат, 2016. – С. 15.


[6] См. там же. – С. 16.


[7] См. там же.


[8] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 67.


[9] Гейзенберг В. Шаги за горизонт. – М.: Прогресс, 1987. – С. 192.


[10] Там же. – С. 303-304.


[11]  Бубер М. Два образа веры. – М.: Республика, 1995. С. 230.


[12] Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 69.


[13]Эспиноза А.С. Кто есть человек? Философская антропология // Это человек: Антология. – М.: Высш. шк., 1995. – С. 98–99.


[14] Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 113-122.


[15] См.: Зак Ф. Экономические подходы в уголовной политике // Уголовное право. – 1999. – №1. – С.98-99; Кристи Н. Борьба с преступностью как индустрия: Вперед к ГУЛАГ’у западного образца. М., 2001.


[16] Долгова А.И. Преступность, ее организованность и криминальное общество. – М.: Российская криминологическая ассоциация, 2003. – С.7.


[17] См.: Канеман Д., Словик П., Тверски А. Принятие решений в неопределенности: Правила и предубеждения. – Харьков: Гуманитарный центр, 2005. – 632 с.


[18] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 69.


[19] Розеншток-Хюсси О. Речь и действительность. – М.: Лабиринт, 1994. – С. 13.


[20] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 121.


Проблемы законотворчества и правоприменения в обществе постмодерна


Уважаемые коллеги! Статья спорная. Скоро будет опубликована. Пока висит на одном из сайтов.

Выношу на ваш суд. 

 

Гилинский Я.И.

 

Проблемы законотворчества и правоприменения в обществе постмодерна

 

                                                          Мир находится в преддверии новой эпохи,

                                                    отрицающей традиционную экономику.

          В. Иноземцев

 

Мир находится в новой эпохе, отрицающей традиционное право. Так мне представляется. Обсудим эту проблему.

Экономисты (прежде всего), социологи, философы, психологи (отчасти) с конца минувшего столетия все увереннее говорят о переходе человечества в некую новую, неведомую эпоху.  Вспомним Ф. Фукуяму с его «концом истории». Постепенно выработалось представление о постмодерне, как новой эпохе, новой цивилизации, пришедшей на смену Новому миру или обществу модерна.

Привычные представления о достоинствах либеральной модели экономики, господстве Права, традиционных войнах сменяются знаниями о катастрофическом экономическом неравенстве[1] и разделении всех стран, человечества и населения каждой страны на включенных и исключенных[2],  об избирательном правоприменении, о «кризисе наказания», о «гибридных» войнах...

Общество постмодерна, нравится оно нам или нет, вступило в свои права и требует понимания его особенностей и умения «приспосабливаться» к ним. А трудности такого понимания и приспособления приводят к «шизофренизации» сознания. Ф. Джеймисон, один из теоре­тиков постмодерна, пишет: «Психическая жизнь становится хаотичной и судорожной, подвер­женной внезапным перепадам настроения, не­сколько напоминающим шизофреническую расщепленность»[3].  

Право в обществе постмодерна (постсовременном обществе) исследуется в трудах известного теоретика права И.Л. Честнова[4]. «Постмодерн выступает, прежде всего, рефлексией, критической позицией относительно эпохи модерна и показывает, что индустриальное общество достигло пределов своего развития и дальнейшее экспоненциальное его развитие невозможно – оно неизбежно приведет к глобальной катастрофе. Постмодерн ставит под сомнение такое исходное основание эпохи модерна, как вера во всемогущество человеческого разума, в его возможность познать абсолютную истину и на этой основе преобразовать весь мир»[5]. Критицизм постмодерна распространяется и на представления о праве, демократии, привычном правопонимании. Главные проявления постмодернизма — релятивизм как взгляд на мир, отказ от истины, новое представление о социальной реальности[6].

Порассуждаем на эту тему в связи с некоторыми характеристиками общества постмодерна.

Глобализация и фрагментаризация. С одной стороны, глобализация экономики, финансовых потоков, технологий, а также… преступности (прежде всего, организованной – торговля наркотиками, людьми, оружием, человеческими органами, да и киберпреступности) должна привести к «глобализации» права, выработке общемировых основополагающих принципов и норм, обязательных для каждой страны, к глобализации деятельности правоохранительных органов (Interpol, Europol и т.п.). С другой стороны, фрагментаризация влечет образование многочисленных «фрагментов» каждого общества со своими представлениями о должном, обязательном и не очень… Фрагментаризация, наряду с постмодернистской релятивностью, приводят к размыванию границ между дозволенным и недозволенным, к фрагментаризации и множеству нормативных (правовых, моральных) «систем». Чем более фрагментарно общество, тем больше в нем нормативных субкультур (а, следовательно, и вариантов «отклонений»). И кто вправе судить, чьи нормы «правильнее» и что тогда есть «отклонения»? Бескомпромиссная «борьба» с наркотиками в России или кафе-шопы с марихуаной в Амстердаме, «Christiania» в Копенгагене? Административная ответственность за занятие проституцией, уголовная – за содержание «притонов разврата» в России или Red Light District («квартал красных фонарей») в том же Амстердаме? Доступность алкоголя во всех европейских странах или длительное тюремное заключение за бутылку водки в ОАЭ?

 О равенстве всех перед законом и независимости судов неприлично вспоминать во многих странах, включая Россию. О каком достижении «истины» по делу можно говорить в условиях постмодернистского релятивизма/агностицизма? История человечества и история науки приводят к отказу от возможности постижения «окончательной истины». Очевидна относительность любого знания (включая уголовно-правовое). Как известно, «есть много истин, нет Истины». Многократно подтверждается «принцип дополнительности» Н. Бора (например, негативные и позитивные проявления девиантности). В науке господствует полипарадигмальность. «Постмодернизм утверждает принципиальный отказ от теорий»[7]. «Сама «наука», будучи современницей Нового времени (модерна), сегодня, в эпоху постмодерна, себя исчерпала»[8]. Бессмысленна попытка «установления истины по делу» (уголовному, в частности). А тысячи, сотни тысяч невинно осужденных томятся в тюрьмах, проклиная «правосудие». При этом миллионы виновных в тяжких преступлениях наслаждаются свободой.

Может быть прав был крупнейший немецкий специалист в области уголовного права, автор многочисленных Комментариев к уголовному кодексу Германии профессор H.-H. Jescheck, выдвинув предложение об отмене уголовного права, как несовместимого с правами человека и гражданина?[9].

Право материализуется в законодательстве (оставим в стороне дискуссии о сущности Права, его нетождественности закону, «не всякий закон выражает дух права. Более того, мы все чувствуем, что в одном законе права меньше, а в другом больше»[10]). Оно конструируется законодателем, исполняется (реализуется) правоприменительными органами – от полиции до суда. Но каковы реальные конструкты – законы? Закон, запрещающий усыновлять российских детей гражданами США? Закон об уголовной ответственности за «оскорбление чувств верующих» (ст. 148 УК РФ)? А как быть с чувствами атеистов? Размножающиеся законы об уголовной ответственности за экстремизм? Хорошо бы точно знать, что это такое...

О правоприменении – и не только в России – лучше вообще помолчать.

И всегда ли государство реализует закон, право?  Иногда это «лучше» (надежнее) осуществляет… мафия. Интересны на эту тему рассуждения участников дискуссии «Государство и мафия»[11]. Вот некоторые отрывки из выступлений. «Если вы начнете следовать полностью всем требованиям закона, ваш бизнес фактически будет разрушен… Мы должны следовать законам и должны платить налоги, но взамен нам ничего не гарантируется – ни здравоохранение, ни образование. Это делает современное государство таким типом мафии, которая работает на обогащение немногих за счет всех. Вот эти три понятия -  государство, закон и мафия – на современном этапе очень сильно пересекаются». Можно напомнить о станице Кущевской, где много лет всем правила банда С. Цапка, об авторитете Винни-Пухе — мэре г. Владивостока, об ОПГ, орудующих в Екатеринбурге, Хабаровске, Гусь-Хрустальном, Ленинск-Кузнецке, Энгельсе, далее – везде...   Мафия и государство «пересекаются» не только в России. Хорошо известна роль итальянской (в первую очередь, сицилийской) мафии в «управлении» провинцией. «Институционализирована» и договорная с государством японская якудза. Об этом же свидетельствует и книга Балинта Мадьяра «Анатомия посткоммунистического мафиозного государства: На примере Венгрии». Оглянемся: может быть мафии сменили государство уже вокруг и рядом?...

Очевидно, что Право, Закон, Правосудие, какими они мыслились в Новое время, время модерна, исчерпали себя, так и не воплотившись полностью в действительность. Гитлеровские и ленинско-сталинские концлагеря, ГУЛАГ, Холокост, Освенцим развеяли иллюзии эпохи Просвещения и модерна.

И еще одна тема, выходящая за рамки постмодерна и имеющая всеобщее значение. Я давно (всегда!) был сторонником «тотального» детерминизма, считая «свободу воли» определенной фикцией. Любой поступок, любая мысль имеет определенную детерминацию – генетическую, историческую, социальную, семейную, экономическую, политическую, культуральную и т.д., и т.п., и проч. И вот эта проблема, имеющая прямое и решающее значение для права, законодательства и правоприменения, вновь озвучена и представляет огромный теоретический и практический интерес.

Обратимся к прямым длинным цитатам. «… Несочетаемость свободы и детерминированности физического мира… Мозг — это материальный объект. Состояния мозга детерминированы (определены) его предыдущими состояниями. Все предыдущие состояния определены еще более ранними состояниями и воздействиями внешнего мира. И так до бесконечности. Цепочка причин уходит далеко за пределы рождения. Таким образом, причины всех событий в вашей жизни лежат за пределами вашей жизни. Но как тогда можно нести ответственность за какие-либо действия? И кому тогда принадлежат решения, которые вы «якобы» принимаете? Если эти решения были предопределены задолго до вашего рождения, как вы можете нести за них ответственность?.. Мы по большому счету не отвечаем за совершенные поступки. Эта позиция называется твердым инкомпатибилизмом. Ее сторонники считают, что свобода воли и моральная ответственность не совместимы (incompantible) с детерминизмом, то есть с устройством мира, при котором причины с необходимостью определяют следствия. Что удивительно, эта позиция не ведет к необходимости радикальных перемен. Твердые инкомпатибилисты не считают моральную ответственность обоснованной, но они не призывают изменять законы и меры наказания». Как же так? А вот как: «Наказание имеет несколько функций. С одной стороны, это функция возмездия, с другой — функция защиты общества от новых преступлений. Даже если оснований для возмездия нет, то это вовсе не означает, что преступников не стоит изолировать и перевоспитывать. К тому же наказание человека, совершившего преступление, может служить хорошим примером для того, чтобы образумить других — тех, кто только помышляет о преступлениях. Таким образом, даже если свободы воли нет, оснований переделывать уголовный кодекс недостаточно — он выполняет как минимум превентивную функцию, предотвращает новые преступления[12]… Может, уголовный кодекс и не требует полного пересмотра, но вот одно стоит точно поменять — отношение к преступникам. С точки зрения твердых инкомпатибилистов, обида, гнев и прочие негативные эмоции в отношении к нарушителям порядка большей частью не оправданы. Источники преступлений лежат за пределами их контроля, поэтому они сами отчасти являются жертвами обстоятельств. К ним следует применять меры пресечения, но негативное отношение к ним не оправдано»[13].

Как эти рассуждения противоречат ненависти народной ко всем «иным», «чужим», «не нашим», как они противоречат любви народной (да и некоторых коллег) к всевозможным запретам, смертной казни, столетним срокам лишения свободы! И как противоречат эти ненависть и «любовь» постмодерну и вообще – здравому смыслу...

 

Что же делать? Я не могу дать обоснованные ответы на этот вопрос. Для начала необходимо:

·        Теоретически и эмпирически исследовать сложившуюся правовую реальность, отбросив предубеждения и иллюзии модерна.

·        Осуществлять постоянный мониторинг изменений правовой действительности.

·        Максимизировать взаимодействие государств, правоприменительных органов в законотворческой и правоприменительной деятельности, осознав, что изоляционизм в условиях глобального мира постмодерна губителен.

·        Обеспечить признание всеми государствами, юридическими и физическими лицами недопустимости применения какого-либо физического насилия (войн, смертной казни, телесных наказаний, криминального насилия), как угрожающего самому существованию человечества (возможность омницида), и реализацию этого принципа, швейцеровского принципа «Veneratio vitae»(«благоговение перед жизнью», любой жизнью, включая животных, птиц, насекомых). 

·        Обосновать программу «неравного права», обеспечивающего законодательные привилегии «исключенным» (бесплатные образование и медицина, освобождение от налогов и т.п.) при отсутствии льгот для «включенных», а может быть и наличие неких ограничений для сверхбогатых, включая повышенные налоги, обязательную благотворительность и т.п.

·        Минимизироватьуголовно-правовые, административно-правовые, гражданско-правовые запреты, подвергая правовой регламентации лишь то, без чего существование общества и его членов становится невозможным.

·        При безусловной отмене смертной казни, минимизировать применение лишения свободы, его сроки (максимум – 10 лет), оптимизировать условия отбытия наказания в виде лишения свободы. Максимально заменять лишение свободы иными мерами наказания (штрафные санкции, ограничение свободы, различные виды общественных работ).

Понимаю нереальность большинства выдвинутых положений, но и их необходимость для выживания людей, государств, человечества в мире постмодерна. Реализм должен, наконец, прийти на смену прекраснодушному оптимизму…

 

А, впрочем, все за нас решат Сингулярность и странный аттрактор[14]...

 

 




[1]Жижек С. О насилии. М: Европа, 2010; Жижек С. Размышления в красном цвете. М.: Европа, 2011; Штиглиц Дж. Цена неравенства. М.: Эксмо, 2015.


[2] Бородкин Ф. Социальные эксклюзии // Социологический журнал. 2000. №3/4, с.5-17; Погам С. Исключение: социальная инструментализация и результаты исследования // Журнал социологии и социальной антропологии. Т.II. Специальный выпуск: Современная французская социология, 1999. С. 140-156.; Lenoir R. Les exclus, un fran?ais sur dix. Paris, 1974; Crime and Social Exclusion / Eds. C. Finer, M. Nellis. Blackwell Publishers Ltd., 998; Young J. The Exclusive Society: Social Exclusion, Crime and Difference in Late Modernity. SAGE Publications, 1999.


[3] Цит. по: Андерсон П. Истоки постмодерна. М.: Территория буду­щего, 2011. С. 76.


[4]Честнов И.Л. Правопонимание в эпоху постмодерна. СПб, 2002; Честнов И. Л. Постклассическая теория права. СПб: Алеф-Пресс, 2012.


[5]Честнов И. Л. Правопонимание... С. 3.


[6]Там же. С.11.


[7]Ядов В. А. Современная теоретическая социология. СПб., 2009. С. 20.


[8]Спиридонов Л. И. Избранные произведения. СПб., 2002. С. 25.


[9]Jescheck H.-H. Lehrbuch des Strafrechts. AlgemeinerTeil. 4 Aufl. Berlin: Duncker&Humblot, 1988. S. 3.


[10]Ходжаева Е. Extra Jus: Неправовой закон // Ведомости, 30.06.2016.


[11]Государство и мафия // The New Times, 20 июня 2016. С.36-41.


[12]Что весьма сомнительно с криминологической точки зрения – Я.Г.


[13]  Свобода в опасности. Беседа с Дмитрием Волковым // Сноб, 13 июля 2016.


[14] Назаретян А.П. Нелинейное будущее: сингулярность XXI века как элемент мегаистории // Век глобализации, №2, 2015; Назаретян А. П. Нелинейное будущее. Мегаистория, синергетика, культурная антропология и психология в глобальном прогнозировании. М.: Аргамак-Медиа, 2015; Kurzweil R. The Singularity is Near: When Humans Transcend Biology. New York: PG, 2005; Rees M. J. Our Final Century: Will the Human Race Survive the Twenty First Century?  New York: Basic Books, 2003.

 

 



Проблемы и основные направления развития ювенального права и ювенальной юстиции в России

В связи с дискуссией, которая развернулась в блоге Р. Е. Токарчука  по поводу его статьи «Воспитательное принуждение — уголовно-наказуемое насилие или допустимая необходимость», предлагаю для обсуждения тезисы доклада, сделанного мной в рамках международного социального конгресса в сентябре 2015 года в Красноярске.
 

 

Проблемы и основные направления развития ювенального права и ювенальной юстиции в России

Н.В. Щедрин 

1.           Нашим гостям из Германии может показаться странным, но в России понятие «ювенальное право» и, особенно, «ювенальная юстиция» с некоторого времени употребляются в негативном значении.  Несколько лет назад по инициативе представителей православной церкви была развернута пропагандистская кампания, в которой ювенальная юстиции характеризовалась как изобретение Запада, подрывающее основы православной культуры, разрушающее традиционный уклад семейных отношений, в частности, лишающее родителей власти над ребенком (см., например, электронный ресурс:  www.juvenaljustice.ru/)

Как ни странно, эти поверхностные суждения были поддержаны значительной частью депутатов и чиновников. Отношение к ювенальной юстиции стало резко ухудшаться. Например, Государственная Дума РФ  15 февраля 2002 г. единогласно приняла в первом чтении  поправки Федеральный конституционный закон «О судебной системе Российской Федерации», предусматривающий введение ювенальных судов. Однако 8 октября 2010 г. почти тем же составом этот проект почти единодушно отвергнут. Одна из авторов и инициаторов законопроекта -  депутат  Елена Мизулина через 8 лет вдруг стала его критиковать и выступила против  принятия.

Претензии к законопроекту были у многих специалистов, в том числе и у меня, но столь кардинальный разворот озадачивает и наводит на печальные размышления.   

2.  Агрессивно-невежественное мифотворчество относительно ювенальной юстиции приняло в России такие масштабы, что вместо него в научный и правовой оборот введен специальный термин «дружественное к ребенку правосудие».   Именно так названа большая и замечательная глава в Указе Президента В.В. Путина «О Национальной стратегии действий в интересах детей на 2012-2017 годы» от 1 июня 2012 г. №761.

Основные принципы и элементы «дружественного к ребенку правосудия» по сути дела воспроизводят положения Конвенции ООН о правах ребенка и других международно-правовых документов: общедоступность; соответствие возрасту и развитию ребенка; незамедлительное принятие решений; направленность на обеспечение потребностей, прав и интересов ребенка; уважение личности и достоинства ребенка, его частной и семейной жизни; признание ключевой роли семьи для выживания, защиты прав и развития ребенка; активное использование в судебном процессе данных о детях, условиях их жизни и воспитания, полученных судом в  установленном законом порядке; усиление охранительной функции суда по отношению к ребенку; приоритет восстановительного подхода и мер воспитательного воздействия; специальная подготовка судей по делам несовершеннолетних; наличие системы специализированных вспомогательных служб (в том числе служб примирения), а также процедур  и норм общественного контроля за соблюдением прав ребенка.

3.       Но «бдительных» противников ювенальной юстиции не проведешь. Они быстро «раскусили» этот прием и теперь  так же агрессивно протестуют уже против «дружественного к детям правосудия». Так, например, 15 октября 2014 г. на совещании общероссийского национального фронта председатель профсоюза работников образования Ямало-Ненецкого округа обратилась к Президенту В.В. Путину с голословной критикой концепции «дружественного к детям правосудия». Как выяснилось из увлекательного диалога, профсоюзный деятель не различает технологии  массовой коммуникации и технологии примирения и имеет очень приблизительные представления о «дружественном к детям правосудия». А Президент, к которому были адресованы претензии, не только не смог (или не захотел?) вспомнить, что именно он подписал критикуемый Указ, но и  поддержал тезис о том, что «дружественное детям правосудие» – якобы угроза семейным отношениям.  (См.: Осторожно – дружественное к детям правосудие — nk-tv.com/92239.html).

4.           Конечно, подавляющее большинство тех, кто профессионально работает с детьми, эти дилетантские нападки на ювенальную юстицию серьезно не воспринимает. Однако, к сожалению, их мнение из политико-популистских соображений в настоящее время игнорируется. В какой-то  степени это происходит и потому, что в профессиональной среде нет единства мнений не только по стратегическим вопросам развития ювенальной юстиции, но и по поводу того, что под этим понимать.

Для начала предлагаем профессиональному сообществу использовать два вышеозначенных термина («ювенальная юстиция» и дружественное к ребенку правосудие») как синонимы, а затем с помощью логического приема, который называется «терминологическая конвенция», договориться об однозначном  толковании используемых понятий.

Развитие общества идет через развитие социальных институтов.Ювенальная юстиция и ювенальное право  – это не диверсия «темных сил», надвигающихся на нас с Запада или с Востока.  Это – результат специализации и кооперации социальных институтов, основаниями для которых служат возрастные особенности несовершеннолетних.

Под ювенальной юстицией предлагаем понимать кооперацию специализированных социальных институтов, обеспечивающих: 1) физическое, интеллектуальное и духовное развитие ребенка; 2) охрану прав и свобод несовершеннолетнего и надзор за ним (безопасность); 3) правосудие в отношении несовершеннолетних правонарушителей и несовершеннолетних жертв. Без кооперации, друг с другом ни один из специализированных социальных институтов не может решить задач, для которых они предназначены.  

Составной частью социального института, именуемого ювенальной юстицией, является ювенальное право– межотраслевой  (смежный) правовой институт, то есть совокупность специализированных правовых норм, субъектом или объектом которых является несовершеннолетний. Такие нормы имеются во всех основных отраслях законодательства, а потому есть смысл выделять такие отраслевые институты как семейное, гражданское, трудовое, административное, гражданско-процессуальное, административно-процессуальное, и уголовно-процессуальное ювенальное право.

5.           Обособление ювенального права и ювенальной юстиции – естественный и длительный процесс, начавшийся в России около 300 лет назад. И то и другое – не раз и навсегда данные, окостеневшие, а постоянно развивающиеся подсистемы. С определенной долей условности в развитии ювенального права и ювенальной юстиции можно выделить две основные ступени развития: 1) специализированная; 2) особая. На первой несовершеннолетний рассматривается как «маленький взрослый» и, в соответствии с этим подходом, рассчитанная на взрослых система права и юстиции, «затачивается» под особенности несовершеннолетних. На второй ступени несовершеннолетний рассматривается почти как «инопланетянин» – не только как особый объект, но и как активный субъект. На первой ступени превалируют цели и технологии юстиции для взрослых, на второй – цели и технологии возвращения несовершеннолетнего в траекторию нормального взросления.

В уголовной ювенальной юстиции наблюдается смена парадигмы: от принципа соразмерности деяния и наказания, к принципу соответствия мер воздействия особенностям личности несовершеннолетнего правонарушителя. Это хорошо видно на примере уголовного ювенального права ФРГ (Jugendstrafrecht), в основе которого лежит воспитательная идея, поэтому его именуют воспитательным уголовным правом (Erziehungsstrafrecht).

6.           В нашей трактовке Россия уже давно имеет ювенальное право и ювенальную юстицию, которые, хотя и соответствуют минимальным международным стандартам, но нуждаются в переходе к другому качеству. Развитые европейские государства уже шагнули на вторую ступень. Попытка России сделать то же самое пока не увенчалась успехом. Причин неудачи множество. Их анализ – предмет отдельной публикации. Отметим пока только две: отсутствие общепризнанной концепции перехода и недостаточность ресурсов: финансового, организационного, научно-методического, информационно-аналитического, кадрового и просветительского.

На наш взгляд, введение ювенальных судов – это шаг, к которому российское государство и общество еще не готово, прежде всего, потому, что углубление специализации этого социального института должно осуществляться параллельно, во взаимосвязи и кооперации с другими институтами, входящими в  ювенальную юстицию. А они даже более чем суд неадекватны современным вызовам. В России пока отсутствует инфраструктура и критический объем специалистов, освоивших современные ювенальные технологии. Нет внятной, общепризнанной концепции развития ювенальной юстиции, а без этого попытки скороспелого реформирования приведут только к смене табличек на кабинетах и к еще большей бюрократизации истинно творческой работы с детьми. Именно так случилось практически со всеми реформами, инициатива которых шла сверху и сводилась только к принятию закона.

7.           Еще одним противопоказанием для немедленного и глобального реформирования сверху является неприятие идей ювенальной юстиции значительной частью российского общества. Неадекватно острая дискуссия, предмет которой к тому же непонятен, расколола россиян. Оставляя в стороне аргументы против мифического образа ювенальной юстиции, который сложился в головах сторонников домостроя, обращаем внимание, что ошибки и перекосы, на которые часто справедливо ссылаются критики ювенальной юстиции – это как раз искажение ее принципов бюрократическим и формальным подходом, которые выпестованы нашей собственной необразованностью, равнодушием и бескультурием.

Как таковой «зарубежной ювенальной юстиции» не существует. В разных государствах она имеет существенную специфику, которая обусловлена культурой, правовым укладом, количеством и качеством ресурсов, которые общество в состоянии выделить на работу с несовершеннолетними. Нельзя прыгнуть выше головы, сердца и других частей тела. И российская ювенальная юстиция не будет немецкой или французской, а будет такой, какой мы ее совместно спланируем и создадим.

8.           Полагаем, что движение к ювенальной юстиции нового поколения должно осуществляться не «сверху вниз», а наоборот, «снизу вверх», через изменение практик и последующее закрепление их в локальных, муниципальных, региональных, и только в последнюю очередь – в федеральных нормативных актах. Большая часть экспериментально-инновационной деятельности может быть реализована в рамках действующего федерального законодательства, позитивный потенциал которого еще не исчерпан. В случае возникновения коллизий, требующих изменения законодательства на федеральном уровне, можно инициировать принятие федеральных законов «О проведении эксперимента по становлению ювенальной юстиции в субъектах Федерации». Через 3-5 лет опыт региональных экспериментов должен быть обобщен, и на основе лучших и жизнеспособных образцов принят Федеральный закон «О ювенальной юстиции в Российской Федерации» и внесены необходимые изменения в другие федеральные законы.

9.           Эта идея легла в основу «Концепции становления в Красноярском крае ювенальной юстиции нового поколения», которая разработана в 2009 году в рамках гранта Красноярского краевого фонда поддержки научной и научно-технической деятельности. Авторский коллектив, костяк которого составляли преподаватели Сибирского федерального университета (СФУ), предложил следующую последовательность  движения: от концепции – к оргпроекту; от оргпроекта – к эксперименту; от эксперимента – к инновациям; от инноваций – к новой модели ювенальной юстиции.

Основной упор разработчики решили сделать на подготовке кадров, понимающих тенденции развития ювенальной юстиции и владеющих современными ювенальными технологиями. В 2009 году в Красноярске состоялась международная конференция «Ювенальная юстиция в странах Европы и Азии: концепции и успешный практический опыт», в рамках которой специалисты 11 стран обменялись опытом в этой сфере. В Юридическом институте СФУ открыта магистерская программа «Ювенальное право и ювенальная юстиции» и уже состоялось несколько  выпусков  магистров. С 2010 года в Октябрьском районе г. Красноярска под эгидой СФУ создана экспериментально-внедренческая площадка «Ювенальная служба», которая стала базой для практикоориентированного обучения. На сегодняшний день в рамках городской целевой программы создано уже 5 экспериментально-внедренческих площадок, объединенных в сетевой проект «Ювенальная служба». В ряде школ города созданы школьные службы примирения. Около 300 специалистов системы образования и социальной защиты населения Красноярского края прошли обучение современным ювенальным технологиям и объединились в профессиональное сообщество.

Подобные эксперименты и профессионально-образовательные программы развиваются во многих регионах России.  Убежден,  что рано или поздно на их основе произойдет становление ювенальной юстиции нового поколения.

Уверен также, что наши потомки к нынешним хулителям  ювенальной юстиции будут относиться так же, как мы сейчас относимся к тем, кто запрещал когда-то криминологию, генетику и кибернетику.   

  

 

 

ПРИНЦИП «ОСНОВНОГО ЗВЕНА» В ПРОТИВОДЕЙСТВИИ КОРРУПЦИИ

 

Щедрин Н. В. Принцип «основного звена» в противодействии коррупции // Российский криминологический взгляд. 2015. №2. С.428-430.

 

 Криминологи пока не могут договориться, каким словосочетанием обозначить всю совокупность мер, используемых для сдерживания преступности:  «борьба», «предупреждение», «противодействие», «воздействие», «социальный контроль»? (См. подробнее: Щедрин Н. В. О необходимости терминологической конвенции (на примере общей теории предупреждения преступлений) // Российский криминологический взгляд: ежеквартальный научно-практический журнал. – 2014. – № 1. – М.: МГЮУ им. О. Е. Кутафина (МГЮА), 2014. – С. 280-285).

Но как бы мы не именовали защиту общества от криминальных опасностей, она была и остается разновидностью социального управления, то есть  «специфической целенаправленной деятельностью, осуществляемой субъектом по отношению к объекту управления, обеспечивающей движение к заданной цели» (Алиуллов Р.Р. Механизм социального управления (методологический аспект) // Социально-гуманитарные знания. – 2003. – № 6. – С. 134).

На этих позициях российская криминология стояла («Предупреждение преступности как область социального управления» так назывался параграф в одной из первых монографий посвященных теоретическим основам предупреждения преступности (Теоретические основы предупреждения преступности. М.: Юридическая литература, 1977. С. 30-40).  Эта констатация вынесена в название и определила содержание ряда криминологических работ (Раска Э.Э. Борьба с преступностью и социальное управление: теоретические и методологические аспекты. Таллин: Эести раамат, 1985. 215 с.; Горшенков А.Г., Горшенков Г.Г., Горшенков Г.Н. Преступность как объект управленческого воздействия. Сыктывкар: Коми респ. академия госслужбы и упр., 1999. 92 с. См.: Щедрин Н.В. Основы общей теории предупреждения преступности: Учеб. пособие / Краснояр. гос. ун-т. – Красноярск, 1999. – С. 7), и надеемся, будет стоять. В учении о предупреждении преступности традиционно выделяют такие подсистемы как «объект», «субъект», «воздействие». В последнее время наконец-то обратили внимание на значимость подсистемы «ресурсы». А коли так, то криминологическая  теория и практика противодействия преступности должна базироваться на принципах социального управления, в число которых входят целеполагание, системность, объективность,  оптимальность, эффективность и принцип основного звена (См.: Щедрин Н.В. Основы общей теории предупреждения преступности: Учеб. пособие / Краснояр. гос. ун-т. – Красноярск, 1999. – С. 7).

В числе основных претензий, которые общество из года в год справедливо предъявляет правоохранителям,  значатся такие как «манипуляция со статистикой», «фальсификация доказательств», «применение пыток», «обвинительный уклон». Но, если посмотреть на деятельность этой системы с позиций теории социального управления,  удивлять должно не наличие, а отсутствие указанных безобразий.

Система противодействия преступности и ее элементы устремлены к достижению тех целей и задач, которые перед ними поставлены, но в рамках имеющихся ресурсов. Для улучшения «пропускной способности» системы нужно либо корректировать цели, задачи и критерии оценки, либо увеличивать количество и улучшать качество ее ресурсного обеспечения. Лучше то и другое. Иначе срабатывает своеобразный «инстинкт самосохранения» и система «переключается» в режимы  имитаций, манипуляций, фальсификаций и прочих злоупотребительных акций.  

При ограниченности имеющихся ресурсов подход «всем сестрам по серьгам» не пригоден. Концентрация ресурсов должна осуществляться, во-первых, на наиболее опасных для социума направлениях. Во-вторых, «прорыв» лучше всего осуществлять там, где можно достичь максимального или, как сейчас модно говорить, синергетического эффекта.

Однако российская антикриминальная политика последних  десятилетий  непоследовательна и, можно даже сказать, хаотична.  Более или менее отчетливо просматриваются два вектора. Один – охрана интересов «властей предержащих». Он не декларируется, но явно прослеживается, особенно, в законотворчестве. Второй вектор – борьба с коррупционной преступностью, наоборот, громко провозглашенный, но не подкрепленный соответствующими ресурсами, поскольку значительная их часть неадекватно тратится на реализацию первого. 

Поскольку коррупционная преступность – это сегмент общей преступности,  при организации противодействия коррупции  следует также руководствоваться принципами социального управления.  Однако если под этим углом зрения заглянуть в  ст. 3 Закона «О противодействии коррупции», которая так и называется «Принципы противодействия коррупции», мы не обнаружим ничего похожего.  Почему?  

К теме принципов противодействия коррупции нам уже приходилось  обращаться(См., например: Щедрин Н.В. О принципах противодействия коррупции // Актуальные вопросы экономики и права. 2013. № 1. С. 311-316). В рамках настоящей статьи намерены в очередной раз  обозначить необходимость принципа «основного звена», который в социальном управлении трактуется как вычленение коренной, ключевой, главной задачи на направлении, линии, участке или деятельности и максимальная концентрация на ее решении имеющихся ресурсов (См.: Игнатов В.Г., Албастова Л.Н. Теория управления: Курс лекций — М.: ИКЦ «МарТ»; Ростов н/Д: Издательский центр «МарТ», 2006. – С. 86).

Очевидно, что эффективность противодействия коррупции напрямую зависит от «тылов», то есть ресурсного обеспечения этого процесса: материального и финансового, организационного, нормативно-правового, научно-методического, информационно-аналитического и информационно-пропагандистского. Выстраивая систему противодействия коррупции нужно отдавать отчет в том, что: а) вся система и любой субъект управления действует в условиях ограниченных ресурсов; б) особенно ресурсоемкими являются ограничительно-репрессивные меры.

В контексте принципа «основного звена» представляет интерес  распространенное в криминологии деление коррупции на «низовую» и «верхушечную». Низовая (индивидуальная) коррупция распространена в быту, на низшем и среднем уровнях государственной и муниципальной служб. Для значительной части «дающих» – это коррупция «выживания», когда, например, стоит вопрос о жизни и здоровье близких, сохранении единственного источника доходов –  мелкого бизнеса и т.п.

Верхушечная (институциональная) коррупция характеризуется высоким социальным статусом ее субъектов, изощренными интеллектуальными способами их действий, огромным материальным, физическим и моральным ущербом, высокой латентностью, снисходительным и даже бережным отношением власти к этой группе преступлений (Лунеев В.В. Коррупция: политические, экономические, организационные и правовые проблемы // Государство и право. 2000. № 4. С. 99-111).Эта коррупция еще называется «властно-элитной» (Кузнецова Н.Ф. «Круглый стол» по проблемам противостояния коррупции в России // Вестник МГУ. Серия 11. Право. 1999. № 4. С. 68).

Анализ показывает, что борьба с коррупцией в России все больше приобретает бюрократически-имитационный характер. Интенсивный «антикоррупционный обстрел» ведется «по площадям», в то время как в «доты» верхушечной коррупции только изредка попадают «шальные снаряды». По поводу нынешних приоритетов в антикриминальной политике россияне, соединив пословицу и кулинарную рекомендацию, уже сформулировали новый афоризм: «рыба гниет с головы, а чистить ее начинают с хвоста».

Например,  «клиентелизм», «фаворитизм» и «протекционизм» в других государствах считаются разновидностями коррупции («мягкая коррупция»). У нас в России эти самые явления продолжают оставаться «несущими конструкциями» при  формировании высших эшелонов власти. Чтобы убедиться в этом, достаточно изучить биографии лиц, занимающих государственные должности, во всех ветвях власти. А если мы проанализируем жизненный путь представителей так называемой элиты российского бизнеса, мы опять-таки обнаружим непропорционально высокий удельный вес родственников и друзей указанных должностных лиц, что является признаком «непотизма» – еще одной игнорируемой в России разновидности коррупции.   

Признавая опасность низовой коррупции, мы полагаем, что  на данном этапе основные ресурсы следует сконцентрировать на борьбе с верхушечной коррупцией. Чем выше статус должностного лица, тем более кратным в отношении него должно быть «увеличительное стекло» со стороны общества, которому он служит, тем более жесткие антикоррупционные правила безопасности в отношении него должны быть установлены, и тем более суровые санкции должны к нему применяться.

В плане законодательной техники для этого нет особых проблем. Необходимо просто-напросто связать жесткость ограничений и ответственности с классификацией государственных должностей, а также со статусом законодательного органа (Щедрин Н.В., Кылина О.М. Меры безопасности для охраны власти и для защиты от нее. Красноярск / Юрид. ин-т КрасГУ – Красноярск: РУМЦ ЮО, 2006. –  С.78).

В перечень принципов ст. 3 Закона «О противодействии коррупции» следует включить принцип соразмерности (пропорциональности) антикоррупционных ограничений публичному статусу должностных лиц

Власть является одновременно объектом охраны и источником опасности.  Соответственно, к лицам, допущенным к ее «обслуживанию», могут и должны предъявляться особые требования. И чем выше статус субъекта власти, тем жестче должны быть правила безопасности, в том числе антикоррупционные. 

По сравнению с рядовыми чиновниками высшие должностные лица в  России пользуются особыми правами и привилегиями, что предполагает наличие корреспондирующих их статусу особых обязанностей и особой  ответственности. Декабрист П.И. Пестель считал, что наделять повышенными полномочиями  можно только тех, для кого предусмотрена повышенная ответственность.  В его Русской Правде был специальный параграф «Каждое право основано быть должно на предшествующей обязанности»: «Право же без предварительной обязанности ничто, не значит ничего и признаваемо должно одним только Насилием или Зловластием».(«Русская Правда» П.И. Пестеля и сочинения, ей предшествующие. Под ред. М.В. Нечкиной. – М.: Госуд. издат-во полит. литер. 1953. –  С. 114).

Рассмотрение борьбы с коррупцией в предложенном ракурсе соответствует мировым тенденциям. Даже в странах с авторитарными традициями растет понимание того, что для успешного противодействия коррупции необходимо, как минимум, обеспечить соблюдение принципа равенства граждан перед законом. Председатель КНР Си Цзиньпин  заявил, что в своей антикоррупционной кампании собирается бороться не только с «мухами» (мелкими и средними чиновниками), но и с «тиграми» (крупными чиновниками)(Китайская методичка по борьбе с коррупцией  [Электронный ресурс]  // zyalt.livejournal.com/1253837.html).

Но для успешной борьбы с коррупцией в демократическом государстве обеспечение формального равенства перед законом уже недостаточно. В ограничительно-репрессивной части противодействия коррупции Россия должна  подняться на «ступеньку выше». Лидеры стран «Группы восьми» в специальном обращении «Борьба с коррупцией на высоком уровне» от 16 июля 2006 года заявили, что для демократического развития наиболее опасна коррупция высших должностных лиц в исполнительной, законодательной и судебной ветвях власти (Обращение «Борьба с коррупцией на высоком уровне» [Электронный ресурс]  // http://www.kremlin.ru/interdoss/2006/07/1827_108826.shtml).  А особую опасность можно нейтрализовать только мерами особой безопасности.

ГИЛИНСКИЙ О ПРЕСТУПНОСТИ ПОСТМОДЕРНА И БЕЗЗАКОНИИ

Недавний арест министра экономического развития Улюкаева, арест бывшего вице-губернатора Петербурга Марата Оганесяна, а также арест губернатора Никиты Белых и других высокопоставленных чиновников вновь заставил говорить о борьбе с коррупцией. Но главной новостью стало задержание полковника МВД Дмитрия Захарченко, у которого при обысках было найдены 8 млрд рублей наличными, а также 300 млн евро на швейцарских счетах родственников полицейского.

В «траурном зале» телеканала «Россия» пропагандисты и политологи ищут «козла отпущения», но никто не хочет говорить о том, что коррупция – это болезнь всей системы нашего общества!
Да, сажать коррупционеров нужно, но это всё равно что косить сорняки. Опыт коммунистического Китая доказывает, что даже регулярные публичные расстрелы коррупционеров не помогают искоренить взяточничество.

В чём же причина неискоренимости взяточничества и коррупции?
Возможно, всё дело не в обществе, а в природе человеческой.
«Тайна беззакония уже в действии», – признал недавно председатель Конституционного Суда России Валерий Зорькин, цитируя слова апостола Павла.

Что же такое ТАЙНА БЕЗЗАКОНИЯ? И как в правовом государстве возможно торжество беззакония?!
Этот вопрос я задал признанному эксперту с мировым именем, отцу российской девиантологии (науки об отклоняющемся поведении) Якову Ильичу Гилинскому. Доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой уголовного права РГПУ им. Герцена (Санкт-Петербург) Яков Ильич Гилинский поделился со мной своими размышлениями о преступности в обществе постмодерна и о беззаконии.






Профессор Я.И.Гилинский считает: «Все мы преступники не потому, что есть пьянство, наркотизм, проституция. А потому, что такой уголовный закон!»
«Преступление и преступность – понятия релятивные (относительные) «как договорятся» законодатели». «То, что в одной стране – преступление, в другой – не признаётся таковым. То, что преступным было вчера, не преступно сегодня, и наоборот».

Я.И.Гилинский считает, что преступность – это самостоятельное социальное явление, которое развивается по своим собственным законам. При этом каждая культура имеет ту преступность, которую заслуживает. «Я не считаю США цивилизованной страной, пока там есть смертная казнь».

Я.И.Гилинский полагает: «У меня давно сложилась уверенность в принципиальной невозможности создать относительно благополучное общество, без массового насилия, без страшного неравенства (социального, экономического, расового, этнического, религиозного и т.п.), без «войны всех против всех».
Род человеческий не допустит свободы, равенства и братства!

Рабство якобы отменено, а на самом деле присутствует в нашей жизни в полной мере. Только на место личной зависимости встала зависимость экономическая или социальная. Формирующаяся мировая экономика должна привести к положению, при котором для выполнения всей необходимой работы потребуется всего 20 процентов рабочей силы, а 80 процентов людей окажутся не у дел, т.е. бесполезными потенциальными безработными.

Происходит раскол общества на две неравные части: «включённое» меньшинство и «исключённое» большинство. С точки зрения З. Баумана, исключённые фактически оказываются «человеческими отходами», не нужными современному обществу. Это – длительное время безработные, мигранты, беженцы и т.п.

Когда показатель экономического неравенства (индекс Джини) 0,2-0,3 (Дания, Норвегия, Швеция и др.) – это «нормальное» неравенство, при котором обеспечивается достаточно благоприятное развитие общества. А когда Индекс Джини 0,4-0,5 и выше (Россия, США, Венесуэла, Бразилия, Гватемала, Намибия, Сальвадор, Боливия, Гаити и Зимбабве) – жди беды…

Доля лиц «без постоянного источника дохода» (аналог «исключённых») среди всех совершивших преступления, выросла в России за период вхождения в общество постмодерна с 12% в 1987-1988 гг. до 50% в 1996 г. и далее до 66% в 2013 г., а по убийствам, причинению тяжкого вреда здоровью и изнасилованию – до 72-75%.

Лауреат Нобелевской премии по экономике И. Стиглиц полагает: «Экономическая и политическая система, которые не удовлетворяют большинство граждан, не могут быть устойчивыми в долгосрочной перспективе».

По данным швейцарского банка Credit Suisse, в 2015 году впервые в истории человечества 1% его стал владеть 50% всех богатств.
В 2016 году 1% населения владеет уже 52% всех богатств.
Россия – впереди планеты всей: 1% её населения уже владеет 72% богатств страны.

Издание Forbes составило пятый ежегодный рейтинг самых высокооплачиваемых руководителей российских компаний. Первую строчку списка, как и в прошлом году, занял председатель правления «Газпрома» Алексей Миллер — его доходы достигли $17,7 млн. Второе место занял президент «Роснефти» Игорь Сечин, заработавший $13 млн. На третьем — глава Сбербанка Герман Греф ($11 млн).

А вот Дональд Трамп согласился работать президентом США за 1 доллар!

В эпоху постмодерна преступления стали иными. Если раньше воровали кошелёк, то теперь воруют пароль от сайта и личные данные. Поймать киберпреступника чаще всего невозможно. Поэтому уже не ставят цель победить преступность, а говорят лишь о противодействии преступности.

Искоренить преступность на Земле, видимо, вообще не реальная задача. Если представить себе, что вдруг будут ликвидированы воровство, грабежи, разбои, убийства, законодатели придумают новые деяния, которые будут считать преступными.

Председатель Конституционного суда России Валерий Зорькин признал: «Мы живём в то время, когда право, на которое мы привыкли рассчитывать в последнее время, теряет свой регулятивный потенциал, а правовые конструкции утрачивают былые прочность и надёжность. Нарастает опасность беззакония, вызывающая в памяти слова святого апостола Павла, который на заре эры предостерегал о том, что тайна беззакония уже в действии».

Валерий Зорькин_катехон

В.Зорькин пояснил, что наибольшая опасность беззакония проявляется в сфере международных правовых отношений.
Но хочется спросить: а в чём проявляется тайна беззакония во внутригосударственных правовых отношениях?

Когда председатель Конституционного Суда России Валерий Зорькин выступил против указа Ельцина о роспуске парламента, то деятельность Конституционного Суда была на время приостановлена; а когда возобновилась, был избран другой председатель.

Право власти это ещё не закон. Юрист Валерий Зорькин признаёт несостоятельность трактовки права, в которой право отождествляется с законом, что приводит к волюнтаризму. Иногда принимаемые законы противоречат не только «естественному праву», но и здравому смыслу. Потому и складывается ситуация, когда, при всём желании, законы выполнить невозможно.

Ещё в 1764 году теоретик права Чезаре Беккариа писал: «Нельзя надеяться на существенное улучшение морали, если политика не опирается на вечные чувства, присущие человеческой природе. Любой закон, идущий в разрез с этими чувствами, неизбежно столкнётся с противодействием, которое в конце концов окажется сильнее».

«Именно несоответствие официальных законов естественным законам поведения людей есть причина преступности.
Несовершенство официальных законов вызвано не столько несовершенством законодателей, сколько той системой отношений между людьми, которую хотят «узаконить» с помощью нормативных актов и принуждения.
Появление уголовного закона, призванного «защитить» общество от нарушителей, вызвано не фактом наличия нарушителей, а следствием неестественной системы отношений между людьми, устанавливаемой государством.
Не поведение людей причина появления уголовного закона, а именно наличие противоестественного «закона» причина негативного поведения людей».
(из моего романа-быль «Странник»(мистерия) на сайте Новая Русская Литература)

Беззаконие в условиях правового государства, это, кажется, нонсенс. Но на деле оно существует. Причём не как отсутствие правила на тот или иной случай, а как игнорирование многочисленных правил, кажущихся лишними и несправедливыми.

Беззаконие, с одной стороны, может быть ситуацией нарушения закона, а с другой стороны, отсутствием необходимого закона, по которому можно привлечь человека к ответственности. Если нет закона, определяющего конкретное действие преступным, то нет и преступления.

Беззаконие это не только нарушение имеющихся законов, но и отсутствие законов нужных. Идёт откровенная манипуляция. Нужные законы не принимаются, а принимаются всевозможные запреты, как, например, запрет на продажу женских кружевных трусов и т.п.

У многих создаётся впечатление, что законы намеренно формулируются таким образом, чтобы оставить лазейки для преступников и коррупционеров.
Суть беззакония хорошо выразила русская поговорка: «Закон что дышло: куда повернёшь, туда и вышло».

«… Почему законы не работают? А почему они должны работать, если внутри беззаконие? Тогда исполнение закона становится лицемерием. Тогда человек только и думает, как ему этот закон обойти», – говорил в проповеди Патриарх Кирилл.

Похоже, у нас остался только один честный и неподкупный человек – ему за державу обидно!

2 апреля 2016 года президент России Владимир Путин подписал 2 антикоррупционных указа — «О мерах по реализации отдельных положений федерального закона «О противодействии коррупции»» и «О мерах по реализации отдельных положений федерального закона «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам»».

Путин и Улюкаев

Меры, конечно, правильные, хотя явно запоздалые. Президент издал указы о борьбе с коррупцией, но воровать стали ещё больше, размер взяток вырос с 300 тысяч рублей до 600 тысяч рублей. И это не предел!..

Судя по найденным у полковника МВД Захарченко 30 миллиардам рублей, коррупция поразила само сердце системы – министерство внутренних дел!
Кому служил полковник Захарченко? На словах он служил России и закону, но не народу – а себе любимому.
Поэтому лозунг полиции «Служить России, служить закону», следовало бы переформулировать: «Служить народу, служить закону».

Коррупция плакат

В качестве меры борьбы с коррупцией предлагают регулярную смену власти. Но это означает лишь, что взяточники будут стараться побыстрее наворовать и побольше – до новых выборов. Хотя ротация необходима!

Улики в деле бывшего главы Минэкономразвития РФ не находят единого объяснения. Следствие уверяет: чиновника взяли с поличным, что доказывают следы на руках от меченной взятки. Адвокаты говорят: деньги действительно были, но экс-министр их не трогал.
Многим это напомнило фильм про Штирлица, который прикасался лишь в ручке чемодана, где была рация Кэт.

Арест Улюкаева

Профессор Дмитрий Гололобов в статье «Ловушка для министра» пишет: «Ловушки», в которую попал Улюкаев, называемой в российском законодательстве «провокацией взятки» и известной в европейском и английском праве как «entrapment».
Чиновник получил срок после того, как ему была вручена «контролируемая» взятка после его слов по телефону «нет денег – нет лицензии».
Потенциального преступника нельзя активно провоцировать на совершение преступления.
«А что если в моем кармане, чемодане, машине взятка? Или кило героина? Или детская порнография?» – такой вопрос сейчас задают себе очень многие».

Коррупция обложка АиФ

Неужели министры не знают, что сейчас, когда всё прослушивается и просматривается в поисках преступников, террористов и экстремистов, мы все «под колпаком» Большого брата…
Компромат есть на каждого. Вопрос о привлечении высшего чиновника или крупного политического деятеля к уголовной ответственности, уверены многие, решает не судья.

«Где суд, там и неправда». В справедливости этой русской поговорки мне, как юристу, приходилось убеждаться не раз.

Русский народ – умный. Он, может быть, не всё знает, но всё понимает.
Все понимают, что речь идёт не столько о борьбе с коррупцией, сколько о борьбе за политический курс.

«Коготок увяз – всей птичке пропасть», – свидетельствует народная мудрость.
В «лихие 90-е» коготок увяз почти у всех.
В те годы была такая присказка: «Товарищ, верь, пройдёт она, так называемая гласность. И вот тогда госбезопасность припомнит наши имена».

«Рыба гниёт с головы», – говорит народная мудрость. – Но чистят её с хвоста!
Видимо, наступила «большая чистка» для тех, кто не согласен с проводимым курсом …
Многим борьба с коррупцией в высших эшелонах власти напоминает «схватку бульдогов под ковром», а по сути борьбу за власть.
На обложке одного издания написали: «Уходите сами. Не ждите воронка».

Недавно по телевидению посмотрел старый фильм «Нюрнбергский процесс». Как победители судили побеждённых. Это была игра кошки с мышкой – фикция правосудия. Да, судьи немецкого рейха служили режиму. Но суды всегда работают на власть, что вполне естественно.

Законы, суды и полиция – рычаги власти. При советах было «телефонное право» – сейчас «басманное правосудие». Важным нововведением стал отказ от необходимости установления истины по уголовному делу, на смену которому пришло требование законности, обоснованности и справедливости приговора суда.

В моей жизни был случай, когда судья вынесла неправосудный приговор, лишив человека жилья в пользу его недобросовестных родственников. И это вряд ли была ошибка. Понесла ли судья наказание? Никакого! Она до сих пор вершит судьбы людей.
Можно ли осудить судью за несправедливый приговор?
Нет, если только он сам себя не осудит, как в фильме «Десять негритят».

В 90-е годы был случай, когда милиционер у метро задержал инвалида, продававшего старые вещи. Милиционер составил протокол, отобрал вещи и отвёл нарушителя в участок. Судья оказалась молодая, строго по закону оштрафовала инвалида. На следующий день он пришёл в суд и зарезал судью. А у женщины осталось двое маленьких детей. Такая вот законность без справедливости!

Почему законный приговор суда часто оказывается несправедливым?

Научный руководитель Института проблем правоприменения, доктор социологических наук Вадим Волков считает:
«Например, судья видит, что в деле слабые доказательства вины или много нарушений и он должен вынести оправдательный приговор. Но он не может этого сделать, потому что прокурор обязательно обжалует оправдательный приговор, его будет рассматривать вышестоящая судебная инстанция и может отменить. А отменённый приговор — это отрицательный показатель в работе судьи, с него потом спросят на квалификационной коллегии или вспомнят, когда надо будет следующий класс присваивать».

Учёные-криминологи Санкт-Петербургского международного криминологического клуба пять лет назад обсуждали проблему коррупции в России и дали конкретные рекомендации. Но их не услышали или не захотели услышать!


НА МОЙ ВЗГЛЯД, тайна беззакония проявляется в отрыве юридических законов от законов природно-естественных и духовных.
То, что навязывается в качестве закона, на самом деле есть интересы отдельных лиц.
«В основе закона лежит произвол», – утверждал французский социолог Пьер Бурдье. Произвол группы лиц, которые с помощью манипулирования общественным мнением навязывают свои интересы.

Как юрист и социолог, я пытаюсь подходить к анализу проблемы комплексно, применяя системный анализ.
Законы должны устанавливаться не по прихоти властей, а отражать закономерности человеческого общества и человеческой природы.

Эффективность государственной власти напрямую связана с формулированием правильных законов (правил игры), которые не противоречат «естественному праву» граждан. А у нас законы чаще всего противоестественные.
Люди не хотят выполнять противоестественные законы, а потому враждебно относятся к власти, которая их к этому принуждает.

Депутаты при разработке законов действуют без учёта научных криминологических исследований, порой наобум, методом проб и ошибок. Постоянные поправки в закон приводят к путанице.
Законы формулируются таким образом, чтобы ими можно было, при желании, манипулировать. Например, закон о лояльности, закон об экстремизме, закон об оскорблении чувств…

Законы нужно формулировать на основе закономерностей человеческого поведения. Депутаты «заставляют» людей ходить по проложенным «дорогам» подчас кругами, но люди ходят по прямой.
Недавно у нас во дворе наконец-то выложили тротуарной плиткой протоптанные дорожки. Так люди всё равно ходят не по чистым дорожкам, а лезут через ограду по газону по прямой. Люди ходят по прямой!

Вчера был свидетелем, как на пешеходном переходе маленькая девочка спрашивает у своей бабушки:
– А зачем на асфальте нарисованы три стрелки?
– Это для того, – отвечает бабушка, — чтобы люди шли по пешеходному переходу по прямой.

Я хожу в одну из старейших общественных бань Петербурга, где в мужском отделении всего 20 посадочных мест. Зарплата у банщика маленькая. Поэтому он поставил дополнительно несколько вешалок и пускает без очереди мыться тех, кто платит ему в руку. Кто-то возмущается: взятка, коррупция! Но всё остаётся по-прежнему. Кто-то платит и проходит без очереди.

Запретить, конечно, легче. Но запрет нежелательного поведения менее эффективный способ управления, нежели стимулирование желательного!

До сих пор остаётся дискуссионным вопрос о генетической предрасположенности личности к совершению преступления.
На мой взгляд, при всех условиях «контрольный пакет» остаётся за генетической предрасположенностью. Например, на оскорбление холерик ответит взаимным оскорблением и может убить обидчика. А флегматик сделает вид, что не заметил оскорбления. Один будет воровать в коррупционной системе ведомства, а другой уволится.

Когда я учился на юридическом факультете, некоторые студенты восхищали меня своей принципиальностью и преданностью истине. Но как только они ушли в политику или стали чиновниками, их перестала интересовать истина, а волновать стали только вопросы власти и сохранения себя во власти.

На мой взгляд, тайна беззакония – в сохранении власти любой ценой!
Как только Горбачёв потерял власть – так страна развалилась. Никто не хотел распада Советского Союза, но это произошло почти автоматически.

Во времена Советского Союза полагали, что справится со спекуляцией, с взятками, с теневым бизнесом сможем, если избавимся от социалистической системы. Но вот сейчас капитализм, спекуляция теперь называется предпринимательством, однако взятки и теневой бизнес никуда не исчезли. Капитализм оказался ничем не лучше социализма.

Коррупция нет мало

Теневые миллионеры советских времён бледнеют перед миллионерами-коррупционерами нынешнего дикого капитализма.
Если уж министры воруют, то что уж говорить об остальных. У министров и депутатов и так не плохая, по средним меркам, зарплата. Но бес стяжательства заставляет желать всё больше и больше. Как тут не вспомнить мультфильм «Золотая антилопа» – денег не бывает много…

Недавно я гулял в Репино и видел многочисленные дворцы на месте бывших загородных детских домов. Прохожие пенсионеры гадают: сколько миллионов нужно наворовать, чтобы построить такой дворец?

Коррупция дворцы

Все понимают, что общество наше несправедливое. И потому каждый хочет урвать побольше за счёт другого. Кончится это плохо. «Русские долго запрягают, но быстро ездят»!

Как известно, бытие определяет сознание. Пока в нашем обществе господствуют отношения сугубо капиталистические, где движущим стимулом является обогащение, где каждый сам за себя и человек человеку волк, коррупция и взяточничество неискоренимы!

Четверть века для первоначального накопления капитала волне достаточно. У нас это были «лихие 90-е» грабительского разворовывания страны. Теперь нужна новая экономическая и социальная политика.

Мы построили хищнический капитализм, который не имеет будущего. Нынешнее беспросветное экономическое положение с учётом огромной кредитной задолженности населения банкам, позволяет утверждать: необходима реформа по примеру древнегреческого реформатора Солона.
Это почти неизбежно!

Коррупция забор

В моей жизни был случай, когда за попытку добиться законности и справедливости меня пытались засудить, даже «сшили» уголовное дело. Полицейские получили в суде разрешение на «прослушку», выставили «наружку» и даже подослали агента-провокатора в группу моих слушателей. Устроили охоту на безработного!
Арестовали меня на выходе с биржи труда. В захвате участвовала вооружённая группа силового задержания!
Когда меня привезли в управление, я обратил внимание на развешанные в кабинете тексты в рамках: «Сумма свыше 200 МРОТ взяткой не является», «Закон — что дышло...», «Сесть мы всегда успеем».
Я говорил полицейским, что ни в чём не виноват, что со мной поступают не по закону и не по совести. Они в ответ только усмехались. (Фамилию следователя называть не будут – уголовное дело № 4797 сдано в архив).

— Я готов дать объяснения, но для начала неплохо бы, чтобы вы составили протокол задержания, раз уж вы меня задержали, да ещё с применением силы.
— Составим, — пообещал следователь и стал заполнять бланк протокола, — а вы пока пишите объяснения.
Дмитрий стал рассказывать, а помощник следователя равнодушно записывал его слова.
— Всё понятно. Подпишите здесь.
Дмитрий послушно подписал.
— Всё что обо мне написали в заявлениях, это клевета, — попытался объяснить он. — Я никому не угрожал убийством, никого не оскорблял.
— Даже если в ваших действиях нет состава уголовного преступления, то определённо есть мелкое хулиганство, — равнодушно констатировал следователь.
— Но ведь я не приставал к гражданам, и не нарушал общественный порядок, никого нецензурно не оскорблял.
— У меня нет возможности вникать в детали; есть гораздо более важные дела. Мне поручили, и я должен принять меры. Такова уж моя работа. Иначе начальство спросит, что я сделал.
— Но ведь я не виновен!
— Пусть суд разбирается, виновны вы или нет.
— Меня будут судить? — проговорил Дмитрий растерянно, почувствовав неприятный холодок в груди.
— Как и других правонарушителей.
— Вы поступаете несправедливо, — дрожащим голосом проговорил Дмитрий.
Милиционер только развёл руками:
— Раз есть заявление, я должен принять меры. А если не приму мер, начальство сделает вывод, что я плохо работаю.
— А как же справедливость? Совесть у вас есть?
— Послушайте, — оборвал милиционер. — Не надо проповедей. Я просто делаю свою работу.
— Но действуете незаконно! — возмутился Дмитрий. — Вы незаконно меня задержали, разве не так?
— Если строго по закону работать, ни одного преступника не посадишь. Никто не хочет по совести, пока силой не заставишь.
— Но послушайте, ведь это противоречит здравому смыслу!
— У нас есть закон и мы вынуждены руководствоваться им, даже если он не во всём отвечает требованиям здравого смысла. В таких случаях действуем, как требует необходимость. Формально по закону вы правы. Но не могу же я вас просто взять и отпустить.
— Тогда дайте хотя бы подписать протокол задержания.
— А не было никого протокола. — Следователь нагло улыбнулся. — И задержания не было. Вы сами добровольно пришли.
— Но ведь вы заполняли...
— Ничего я не заполнял. — Следователь демонстративно разорвал листы фиктивного протокола.
Дмитрий понял, что его обманули.
— Но у вас нет свидетелей!
— Сколько надо будет свидетелей, столько и найдём. — Улыбка следователя становилась всё наглее. — Бороться с системой бесполезно. С правоохранительными органами нужно сотрудничать. Мы вас если не так, то иначе, но всё равно посадим, если захотим.
— Я знаю, вы можете на любого сфабриковать дело, особенно если человек «заказан».
— Мы хотим всё по закону.
— А привезли вы меня сюда по закону? Или, может быть, по закону выудили у меня объяснения?
— Если вы всё понимаете, зачем противиться судьбе? — Следователь издевательски улыбнулся. — Не вы первый, не вы последний.
— Наверное, невозможно оставаться честным человеком, работая в этой системе?
— Если бы вы вели себя порядочно и признались во всём, мы бы, возможно, и не арестовали вас.
— Значит, вы арестовали меня за то, что я вел себя не порядочно?
Следователь только ухмыльнулся.
— Я буду жаловаться прокурору, — решительно сказал Дмитрий.
— А вот этого не советую. Вам может быть только хуже…»
(из моего романа-быль «Странник»(мистерия) на сайте Новая Русская Литература

Надо не просто реформировать, а переформатировать наше преступное общество.
Либо переформатируем общество реформами, либо это сделает революция!


P.S. Читайте продолжение темы в следующей моей статье «ТАЙНА БЕЗЗАКОНИЯ».

А в чём, по вашему мнению, ТАЙНА БЕЗЗАКОНИЯ?

© Николай Кофырин – Новая Русская Литература – http://www.nikolaykofyrin.ru

Капитализм или социализм? Оба хуже!


Текст не совсем криминологический, хотя к преступности имеет непосредственное отношение. Ссылки на источники опущены по техническим причинам. В статье они имеются. Жду возражений и замечаний.

 

Я. Гилинский

Капитализм или социализм? Оба хуже!

 

                                                         Идеальный капитализм невозможен

                                                        так же, как и идеальный социализм,

                                                                                  и ровно по той же причине – из-за

                                                               несовершенства человеческой природы.

 

                 Г. Садулаев

 

                                                         История человечества – история зла

            на Земле.

           

               В. Швебель

                            

Мы живем в удивительное время: одни (в России и в других странах) проклинают современный капитализм и мечтают о социализме, другие с ужасом вспоминают «социализм» и надеются на капитализм. В действительности в этом нет ничего удивительного: вполне ужасны для большинства населения и «социализм», и капитализм. Да, был вполне приличный капитализм начала XXвека и в 1960-е годы. Да, был замечательный шведский (да и вообще скандинавский) социализм 1960-х – 1970-х годов. Но это были кратковременные периоды, когда уже заканчивался советский социализм и еще не развернулся в полную меру современный олигархический капитализм. Это были «недо-социализм» и «недо-капитализм». Когда прелести одного – сталинского – уже заканчивались, а прелести другого – олигархического — еще не проявились в полной мере…

О радостях рабовладения и феодализма вспоминать не будем? Социализмом и капитализмом – сыты по горло.  На что бы такое новенькое понадеяться? «Социализм с человеческим лицом»? Посткапитализм? Мечтать о прекрасном новом мире можно сколько угодно. Утопий было немало. Но что-то ни одна из них не реализовалась. И реализоваться в принципе не могла – род человеческий не допустит свободы, равенства и братства

Вот воевать, уничтожая тысячи и миллионы себе подобных – пожалуйста. Как говорится – за милую душу. Убивать, воровать, грабить, брать взятки, насиловать, это — пожалуйста. Слышу возмущенные голоса: но не все же убивают, воруют, насилуют! А как же взаимопомощь, выручка, бескорыстные поступки, любовь и дружба, наконец?! Да, бывает, все это бывает. Но не это определяет ход истории. А ход истории человека – самого опасного хищника из всех биологических видов – это от топоров и стрел к пулеметам, танкам, орудиям, ядерному оружию. На том и закончим свое существование?...

У меня давно сложилась уверенность в принципиальной невозможности создать относительно благополучное общество, без массового насилия, без страшного неравенства (социального, экономического, расового, этнического, религиозного и т.п.), без «войны всех против всех». Насилие сопровождает человечество всю его историю. Оно – неотъемлемый элемент общественного бытия. Со временем насилие приобретает системный характер, оно пронизывает все сферы жизнедеятельности общества, включая «культурное насилие» (J. Galtung), «воспитательное насилие» (W. Benjamin, N. Luhmann, K. Schorr), «насилие экономики» (N. Luhmann), «структурное насилие» (безличное, когда убивают не конкретные субъекты, а социальный строй, J. Galtung), криминальное насилие. Но и само «право поражено насилием» (W. Benjamin). В конечном счете, «насилие встроено в систему» (D. Becker).

Несколько подробнее о капитализме, поскольку его развитие (а) современно, (б) обнадеживающе для многих.

                                        Людигибнут за металл!

                                       Сатанатам правит бал!

              Ш. Гуно

Я – сторонник либерализма, свободной торговли, laissez faire — все чаще сталкиваюсь с разумным неприятием капитализма. Коллеги – криминологи давно пишут о капиталистических общественных отношениях как источнике преступности и иных негативных девиантных проявлений (пьянство, наркотизм, коррупция, проституция и т.п.).

Это основатели «радикальной» («критической») криминологии – Я. Тэйлор, П. Уолтон, Дж. Янг.

Это многочисленные труды Н. Кристи, доступные на русском языке. В одной из своих работ Н. Кристи обращает внимание на «образ новой действительности, где участие в трудовой деятельности – привилегия, где работа становится статьей дефицита… Теперь привилегия – это не свободное от работы время, а возможность найти применение своей жизни (курсив мой – Я.Г.)».

Это работы немецкого представителя «критической криминологии» Ф. Зака. В опубликованной на русском языке статье Ф. Зак, критикуя современный капиталистический мир, с его индивидуализмом, бесперспективностью для «исключенных», не имеющих даже шансов принадлежать «резервной армии индустриального труда», пишет: «Примат экономики губителен для общества в целом и криминологии в частности… В обществе с приматом экономики не мораль, а деньги играют главенствующую роль в регулировании поведения… Чем больше социальная среда перерождается в экономическую, тем более она поражена преступностью».

Один из крупнейших современных социологов И. Валлерстайн полагает, что мир разделен на «центр» и «периферию», между которыми существует неизменный антагонизм. При этом государства вообще теряют легитимность, поскольку либеральная программа улучшения мира обнаружила свою несостоятельность в глазах подавляющей массы населения Земли. В другой работе он приходит к убеждению, что капиталистический мир вступил в свой терминальный, системный кризис.

Все основательнее вырисовываются два лица свободной экономики, свободных рыночных отношений.

С одной стороны– безусловный экономический рост; повышение уровня жизни и расширение возможностей «включенных» жителей развитых стран (стран «золотого миллиарда»); фантастическое развитие техники и новейших технологий.

С другой стороны– растущее социальное и экономическое неравенство; экономические преступления; формирование организованной преступности, как криминального предпринимательства; все возрастающий удельный вес теневой («серой», «неформальной», «второй», «скрытой», «подпольной») экономики; растущее недовольство большинства населения господствующим в политике и экономике меньшинством и др. 

Н. Луман называет два принципиальных, как мне кажется, следствия развития современного капитализма. Во-первых, «невозможность для мировой хозяйственной системы справиться с проблемой справедливого распределения достигнутого благосостояния». С проблемой, когда «включенные» имеют почти всё, а «исключенные» — почти ничего. И, соответственно, во-вторых, «как индивид, использующий пустое пространство, оставляемое ему обществом, может обрести осмысленное и удовлетворяющее публично провозглашаемым запросам отношение к самому себе». Все это способствует эскалации насилия во всех его проявлениях.

Автор «индустриального общества», Джон Гэлбрейт писал еще в 1967 г.: «Для рабочего, лишившегося заработка на джутовой фабрике в Калькутте, так же как и для американского рабочего в период великой депрессии, вероятность найти когда-нибудь другую работу очень мала… Альтернативой его существующему положению является, следовательно, медленная, но неизбежная голодная смерть». Позднее, в 1973 г., Дж. Гэлбрейт напишет об экономических лишениях – голоде, позоре, нищете, «если человек не хочет работать по найму и тем самым принять цели работодателя». Не выступают ли, следовательно, «цели работодателя» фактором насилия?

Экономическая теория развивалась сама по себе. Экономическое насилие и его жертвы существовали сами по себе. И «в результате экономическая теория незаметно превратилась в ширму, прикрывающую власть корпорации». Если это было ясно для Дж. Гэлбрейта к 1973 г., то дальнейшее развитие экономики и ее главных субъектов – банков и ТНК лишь подтвердили диагноз… Не случайно на смену классической либеральной теории приходят неоавстрийская школа, праксиология Л. фон Мизеса, ордо-либерализм и др. Поиском компромиссного выхода занимаются и отечественные экономисты.

Но действительность развивается в параллельном мире. «Именно организованная без всякого внешнего принуждения метафизическая пляска всесильного Капитала служит ключом к реальным событиям и катастрофам. В этом и заключается фундаментальное системное насилие капитализма, гораздо более жуткое, чем любое прямое докапиталистическое социально-идеологическое насилие: это насилие больше нельзя приписать конкретным людям и их «злым» намерениям; оно является чисто «объективным», системным, анонимным» (С. Жижек)..

Повторюсь: у меня давно сложилась уверенность в принципиальной невозможности создать благополучное общество, без массового насилия, без страшного неравенства, без «войны всех против всех». Род Homo Sapiens, в отличие от всех остальных биологических видов и родов, утратил заложенный природой запрет на убийство себе подобных.

Идеалом для меня всегда были государства Западной Европы, где я чувствую себя «свободным человеком в свободной стране», и, не боясь, хожу по улицам в любое время суток. Но что-то стало меняться…

Конечно, насытившись развитым и недоразвитым социализмом, плановой экономикой, уголовным запретом частнопредпринимательской деятельности и коммерческого посредничества (ст. 153 УК РСФСР), «валютных операций» (ст. 88 УК РСФСР) и – как следствие – пустыми полками магазинов, я с понятной радостью встретил горбачевскую «перестройку», частную собственность, рыночную экономику, свободу слова и зарубежных поездок. Я и сейчас принципиальный, категорический противник возврата к «социалистическому» прошлому. Я и сейчас уверен, что М.С. Горбачев совершил чудо, повернув историю России в либерально-демократически-прогрессивном направлении.

Но современный отечественный опыт свидетельствует о том, что безусловно прогрессивный переход от казарменного полуголодного социализма с постоянным «дефицитом» всего и вся к рыночной экономике принес не только переполненные товаром магазины, заполненные иномарками улицы, возможность путешествовать по всему миру и обучать детей в Оксфорде или Гарварде, но и значительные негативные последствия: беспрецедентный разрыв между богатым меньшинством и бедным большинством населения (что отражается динамикой соответствующих экономических показателей – децильного коэффициента и индекса Джини); господство масскульта; призыв «обогащайтесь!» и воцарившуюся мораль «все на продажу» и «деньги не пахнут» с закономерным возрастанием негативных девиантных проявлений – преступности, коррупции, алкоголизации населения, наркотизма, торговли людьми, суицида.

Пожалуй, никогда в человеческой истории деньги не имели такого значения. Принцип «обогащайтесь!» стал доминирующим. Тотальная коррупция, «теневая» экономика, глобальная организованная преступность, бесконечные убийства — и все из-за денег, ради денег. Деньги любой ценой! Да, всегда были «скупые рыцари», убивали из-за денег и раньше. Но это не носило столь массовый, тотальный характер.  И главное – никакого просвета: богатые становятся сверхбогатыми, бедные беднеют, а относительно благополучный «средний класс» — опора «включенных» стран «золотого миллиарда» — теряет свои позиции, относительно беднеет, сокращается количественно, утрачивает веру в светлое будущее… Отсюда движение среднего класса «Occupy Wall Street!».

Одним из системообразующих факторов современного общества постмодерна является его структуризация по критерию «включенность/исключенность» (inclusive/exclusive). Понятие «исключение» (exclusion) появилось во французской социологии в середине 1960-х годов, как характеристика лиц, оказавшихся на обочине экономического прогресса. Отмечался нарастающий разрыв между растущим благосостоянием одних и «никому не нужными» другими. Работа Рене Ленуара (1974) показала, что «исключение» приобретает характер не индивидуальной неудачи, неприспособленности некоторых индивидов («исключенных»), а социального феномена, истоки которого лежат в принципах функционирования современного общества, затрагивая все большее количество людей.

         Процесс глобализации конца XX в. – начала XXI в., как проявление перехода к обществу постмодерна, обострил проблему принципиального и устойчивого экономического и социального неравенства как стран, так и различных страт внутри них.

         Процесс «inclusion/exclusion» приобретает глобальный характер. Крупнейший социолог современности Никлас Луман пишет в конце минувшего века: «Наихудший из возможных сценариев в том, что общество следующего (уже нынешнего — Я.Г.) столетия примет метакод включения/ исключения. А это значило бы, что некоторые люди будут личностями, а другие – только индивидами, что некоторые будут включены в функциональные системы, а другие исключены из них, оставаясь существами, которые пытаются дожить до завтра». Экономическая составляющая процесса включения/исключения представлена, в частности, в трудах Лауреата Нобелевской премии по экономике Джозефа Стиглица.

Рост числа «исключенных» как следствие глобализации обсуждается в одной из книг З. Баумана. С его точки зрения, «исключенные» фактически оказываются «человеческими отходами» («wasted life»), не нужными современному обществу. Это – длительное время безработные, мигранты, беженцы, наркоманы, алкоголики, жители заброшенных деревень и т.п. Они являются неизбежным побочным продуктом экономического развития, а глобализация служит генератором «человеческих отходов».

Состояние «исключенности» и положение «исключенных» существенно влияет на уровень, структуру и динамику различных проявлений девиантности. Исключенность может служить стимулом позитивной девиантности – творчества (технического, научного, политического, художественного). Но «исключенные» и социальная база негативных девиантных проявлений — преступности, пьянства, наркотизма, проституции Так, доля лиц «без постоянного источника дохода» (аналог «исключенных») среди всех совершивших преступления, выросла в России за период вхождения в общество постмодерна с 12% в 1987-1988 гг. до 50% в 1996 г. и далее до 66% в 2013 г., а по убийствам, причинению тяжкого вреда здоровью и изнасилованию – до 72-75%. Как показывают многочисленные исследования, исключенные составляют и большинство жертв преступлений.

Особенно задуматься над «прекрасным новым миром» заставляют труды С. Жижека. В «Размышлениях в красном цвете» (явный намек на коммунистическую доктрину), С. Жижек демонстрирует фактически завершенный раскол мира на два полюса: «новый глобальный класс» – замкнутый круг «включенных», успешных, богатых, всемогущих, создающих «собственный жизненный мир для решения своей герменевтической проблемы» и – большинство «исключенных», не имеющих никаких шансов «подняться» до этих новых «глобальных граждан».

С. Жижек называет несколько антагонизмов современного общества. При этом «противостояние исключенных и включенных является ключевым». В другой своей работе, посвященной насилию, С. Жижек утверждает: «В этой оппозиции между теми, кто «внутри», последними людьми, живущими в стерильных закрытых сообществах, и теми, кто «снаружи», постепенно растворяются старые добрые средние классы». Происходит раскол общества на две неравные части: «включенное» меньшинство и «исключенное» большинство. При этом оба мира неразрывно связаны между собой.

Либеральная, неолиберальная идеология (и практика, реальность!) оказывается столь же утопической, сколь утопическими были многочисленные разновидности социалистической (коммунистической) идеологии (и практики, реальности!). Точно так же, как «пороки» капиталистических отношений с их «достоинствами»: «Парадокс капитализма заключается в том, что невозможно выплеснуть грязную воду финансовых спекуляций и при этом сохранить здорового ребенка реальной экономики: грязная вода на самом деле составляет «кровеносную систему» здорового ребенка». Поэтому (и не только) – «даже во время разрушительного кризиса никакой альтернативы капитализму нет». В результате автором предлагается «расширенное понятие кризиса как глобального апокалиптического тупика, в который мы зашли».

С. Жижек предвидит и попытку представителей глобальных граждан обосновать капитализм «с человеческим лицом». «Следовательно, пользуясь старомодной марксистской терминологией, главная задача правящей идеологии в нынешнем глобальном кризисе состоит в том, чтобы навязать нарратив, который будет возлагать вину за него не на глобальную капиталистическую систему как таковую, а на ее второстепенные случайные отклонения (слишком слабое правовое регулирование, коррупция крупных финансовых институтов и т.д.). Во времена реального социализма просоциалистические идеологи пытались спасти идею социализма, говоря, что провал «народных демократий» означает провал неподлинной версии социализма, так что социализм нуждается в радикальной реформе, а не в отказе от него. Забавно, что (зачастую те же самые) идеологи, которые высмеивали эту критическую защиту социализма как иллюзию и настаивали на том, что нужно винить саму идею, теперь обращаются к той же самой линии защиты: банкротство потерпел не капитализм как таковой, а его искаженная реализация…».

В развитом капиталистическом обществе все большему числу людей угрожает маргинализация на рынке труда, полное исключение возможностей найти работу и общественная изоляция.

Можно, конечно, отмахнуться от трудов С. Жижека и его сторонников как «пережитков социализма / коммунизма», но как пренебречь современными реалиями: растущим и принимающим катастрофические масштабы социально-экономическим неравенством, миллионами «исключенных» и соответствующей реакцией – от «цветных революций» и «арабской весны» до массового осеннего движения 2011 г. «Occupy Wall Street!» (движение поддерживают от 40% до 60% американцев!), перекинувшегося на Великобританию, Италию, Испанию и ряд других европейских государств, а также Японию, Корею, Австралию.

Лауреат Нобелевской премии по экономике И. Стиглиц (Joseph Stiglitz) так характеризует, в частности, сегодняшнюю проблему: «Существует глобальный кризис неравенства. Проблема заключается не только в том, что финансовая верхушка получает непропорционально большую часть экономических благ, но и в том, что средний класс не разделяет экономического роста, а доля бедняков во многих странах растет… Экономическая и политическая система, которые не удовлетворяют большинство граждан не могут быть устойчивыми в долгосрочной перспективе. В конце концов, вера в демократию и рыночную экономику будет разрушаться, а легитимность существующих институтов и механизмов будет ставиться под вопрос». По данным швейцарского банка Credit Suisse,в 2015 г. впервые в истории человечества 1% его стал владеть 50% всех богатств, а в 2016 г.1% населения владеет уже 52% всех богатств. А Россия – впереди планеты всей: 1% ее населения уже владеет 72% богатств страны…

Я далеко не сторонник «всеобщего равенства» (оно возможно лишь на кладбище, точнее – его подземной части, ибо в надземной – от покосившегося деревянного креста до мраморно-каменных замков...), неравенство людей, социальных групп – необходимое условие развитие цивилизации. Но опять же – все «в меру». Условно говоря, когда Индекс Джини, показатель экономического неравенства, 0,2-0,3 (Дания, Норвегия, Швеция и др.) – это «нормальное» неравенство, при котором обеспечивается достаточно благоприятное развитие общества. А когда Индекс Джини 0,4-0,5 и выше (Россия, США, Венесуэла, Бразилия, Гватемала, Намибия, Сальвадор, Боливия, Гаити и Зимбабве) – жди беды…

        Вообще «Стратификация является главным, хотя отнюдь не единственным, средоточием структурного конфликта в социальных системах» (Т. Парсонс). И в эпоху постмодерна стратификация общества по критерию включенные/исключенные становится одним из главных, точнее – главным конфликтогенным (девиантогенным, криминогенным, суицидогенным, терророгенным) фактором.

Двуликость свободной экономики, особенно в российских условиях, начинает все больше осознаваться отечественными учеными, журналистами, вообще мыслящими людьми. «Рабство якобы отменено, а на самом деле присутствует в нашей жизни в полной мере. Только на место личной зависимости встала зависимость экономическая или социальная… Из шести миллиардов людей, живущих сегодня на планете, лишь самое малое меньшинство имеет право на индивидуальность… Остальные превращены в безликую массу, которая используется в экономике, как мясной фарш в кулинарии… Родившийся рабом, на всю жизнь остается рабом промышленности, которая забирает его тело взамен на уголь или кирпич; родившийся среди серых заборов и фабричных корпусов навсегда остается в этом пейзаже, как раб… Различие между реальным социализмом и реальным капитализмом меньше их основного сходства в отношении к человеку как к рабу на промышленной плантации… Управляющему меньшинству принадлежат не только деньги и не только собственность, но и свобода… Колесо социального прогресса застряло в исторической грязи. Оно крутится на месте… Рабство остается рабством, даже если рабы ездят на работу в собственных автомобилях и отдыхают в Египте в отелях all inclusive» (А. Поликовский). Последняя фраза – не про нас ли с вами, уважаемые читатели?

Ясно, что необходимы нетривиальные идеи и решения сложнейших мировых социально-экономических проблем, связанных со «вторым лицом» современного капитализма. Но надежды на своевременность таких неординарных ходов (как создать не социализм и не капитализм!) невелики. «Хозяева мира» вполне удовлетворены status quo. «Исключенные» либо безмолвствуют, либо способны на «беспощадный бунт», не меняющий принципиально порождающих его отношений. Включенный «средний класс» и его идейные представители – либералы и либертарианцы – психологически не готовы отказаться от «благ» рынка и свободной экономики. Тем более, что им есть что терять, и не ясно, что они приобретут со сменой парадигмы и ее практических воплощений.

Между тем, «формирующаяся мировая экономика должна привести к положению, при котором для выполнения всей необходимой работы потребуется всего 20 процентов рабочей силы, а 80 процентов людей окажутся не у дел, т.е. бесполезными потенциальными безработными» (С. Жижек). Впрочем, до этого человечество может и не дожить. «Ядерный пепел» становится все большей реальностью. Тем более, что и «правые», и «левые» жаждут насилием изменить мир, построить его «по-своему», т.е. очередное «светлое будущее»…

 

 

 

 

Мне сказали, что очень важно смотреть работу Universal Team онлайн не так просто в Азербайджане.