Криминология в человеческом измерении: Новая методология. В ПОИСКАХ НОВОЙ МЕТОДОЛОГИИ

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. В ПОИСКАХ НОВОЙ МЕТОДОЛОГИИ
Раздел: Личный блог Рыбак_А_З 
19.06.2016 11:36   
Рыбак_А_ЗАвтор: 
Рыбак_А_З


 

 

Начало изложения (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

Предыщуая публикация:  Криминология в человеческом измерении: Новая методология. АНАЛИЗ СУЩЕСТВУЮЩЕЙ МЕТОДОЛОГИИ


В поисках новой методологии

 

Что ж, критический анализ имеющейся методологии, мягко говоря, не вселяет оптимизма. Гуманитарное знание так и не обрело прочного методологического фундамента. И если бы только гуманитарное! По меткому выражению А.Н. Алехина, «мир застыл в напряженной усталости, и человек обреченно ожидает своей участи, не пытаясь даже и не смея уже ни понять, ни представить себе, что «на самом деле» происходит в этом огромном нагромождении событий. Кажется, что человеческий разум перестал озадачиваться пониманием происходящего, и, перестав понимать, отмахнулся от самой возможности понимания»[1]. В результате в науке все больше внимания уделяется формальным процедурам, «индексам цитирования», количеству публикаций и т.п., рассуждения на ученых советах все чаще становятся банальными, прогнозы наивными и почти никогда не сбывающимися, а единственным жизнеутверждающим явлением на собраниях научной общественности становится ирония.

Кажется, что в самих механизмах мышления людей происходит что-то «не то». Социологи отмечают увеличение разрыва между «умными» и «глупыми», резкое снижение качества образования, которое явно не поспевает за происходящими в реальности изменениями. Возникает такое ощущение, что после получения диплома выпускнику, чтобы он что-то знал, нужно заново поступать на первый курс университета. Не отсюда ли раскручивающаяся концепция «непрерывного образования»?

Имея в загашнике огромное количество установленных закономерностей, мы многое можем объяснить и описать, найти массу причин всему происходящему. Правда, почти всегда задним числом, постфактум. Увы, но единственное, что еще объединяет людей и подталкивает к включению в интеллектуальную дискуссию – последние новости в СМИ, на лентах соцсетей и т.д. И то, не потому, что они вызывают какой-то сугубо научный интерес, а всего лишь благодаря информационному вбросу.

Справедливости ради следует отметить, что на подобные проблемы внимание стали обращать намного раньше. Вопрос о достоверности имеющихся знаний давно поднимался в истории философии и науки, что сформировалось в самостоятельное направление поиска – «философию науки», «методологию». На этом пути достигнуто было очень много. Однако, оставаясь на традиционных противопоставлениях «сознания» и «материи», «человека» и «общества», – дальше критики и алармизма продвинуться невозможно, хотя и это было необходимо для вскрытия ряда сущностных противоречий. Но подобный анализ осуществлялся обычно в рамках философии, «предметников» же эти проблемы интересовали мало, обычно только с формальной стороны, на уровне заполнения рубрики «Методология и методика исследования» во введениях и авторефератах своих диссертационных исследований. В этой рубрике диссертанты последовательно перечисляют всеобщие, общенаучные и частнонаучные методы исследования, примененные методики, упоминают теории, послужившие фундаментом для проведенных исследований, с перечислением большого количества имен авторитетных ученых. При этом методологический фундамент этих самых стройных, строгих и аксиоматичных положений редко когда перепроверяется, что, говоря словами классика, заставляет «вновь и вновь натыкаться на эти общие вопросы» (В.И. Ленин). Так что же находится в основании всех оснований?

Прописанный В.И. Лениным и вообще большинством мыслящих людей путь – «от простого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике – вот истинный путь познания» – не только до сих пор является основой основ почти всех исследований, но и имплицитно содержится в подавляющем большинстве наших умопостроений. Ссылки на то, что мир объективен, то есть существует вне человека и независимо от него, верны, но уже явно недостаточны.

По-настоящему ситуация начала меняться сравнительно недавно, когда благодаря развитию техники стало возможным изучать не только структуры головного мозга, наблюдать его функции «на приборной доске», но и то, как он на самом деле «отражает», что ранее было скрыто от философов. Нейрофизиология помогла сместить акцент с вопроса «что» познает человек к вопросу «как» он это делает. А ведь это основной вопрос методологии. О какой технологичности мышления можно говорить, если мы не знаем, как человек взаимодействует с миром? Мы стоим на подступе к тому, чтобы понять, как можно мыслить эффективно, что является непременным условием эффективной деятельности, каких бы вещей эта самая деятельность не касалась[2]. Теперь мы стоим на пороге того, чтобы не только научиться эффективно думать, но и, наконец, отыскать долгожданную «практическую значимость» мышления.

Длительное время основание всех методологических оснований было принято искать в философии. До сих пор в большинстве учебников криминологии диалектика провозглашается всеобщим методом познания, в свет выходят различные «философии уголовного права»[3], а на первых страницах монографий, диссертаций, части научных статей авторы стремятся в качестве «печки» использовать различные философские концепты. И это несмотря на то, что никаких достоверных объяснений содержащимся в недрах философии обоснованиям найдено не было.

Появление в конце XIX столетия психологии также не исправило ситуацию в методологическом отношении. Да, психике в методологиях гуманитарных исследований, в том числе в науках криминального цикла, стало уделяться более пристальное внимание, но дальше различных типологий и классификаций дело не пошло. Подумать только, но в том же уголовном праве конструкции основных форм вины за полтора столетия почти не изменились, и это несмотря на то, что психология уже давно обрела статус фундаментальной академической науки! В ряде междисциплинарных работ по уголовному праву и психологии[4] последняя до сих пор не проявила никакого критического интереса ко многим уголовно-правовым конструктам, тем самым показывая свое даже не прикладное, а обслуживающее значение. Автору настоящего труда нигде не удалось найти психологические обоснование необходимости применения уголовного наказания, основным моментам («сознание», «воля») вины и многого другого. Да, в уголовном законодательстве появилось много эффективных институтов, но скорее по наитию, чем на прочном методологическом фундаменте.

Впрочем, теперь немного стало проясняться, почему такое происходило и происходит. Философия и психология декларировали абстрактные и условно-гипотетические предметы своего исследования: философы искали «истину», а психологи занимались «психикой», причем ни один философ ни разу не смог назвать критерия «истины», и ни один психолог до сих пор не сможет сказать, где начинаются и где заканчиваются границы «психики». В результате на исходе ХХ века названные умозрительные фикции стали покидать поле боя, ведь практическая полезность философских и психологических исследований в плане влияния на социальную практику оказалась ничтожна. По крайней мере, философские и психологические исследования на практике очень мало востребованы[5]. Иначе и быть не могло, поскольку изучать «функцию», игнорируя «орган», бессмысленно.

В итоге, как метко отмечает А.В. Курпатов, перед нами уже не кризис, а именно конец философии и психологии. Когда все прогрессивное человечество засвидетельствовало «конец истории», окончательный крах всех ценностей, активно развивающаяся нейрофизиология (нейропсихология) «постучала снизу» и неожиданно показала выход из этого сложнейшего тупика[6].

Положение дел в гуманитарных науках в ближайшее время должно неизбежно и кардинально измениться. Уже сейчас становится очевидно, что любой, кто стремится управлять поведением человека, – и криминолог здесь, безусловно, не исключение, – но не знающий, на каких принципах работает человеческий мозг, будет напоминать врача, который, имея на руках современные диагностические приборы, продолжает ставить диагнозы посредством пальпации пульса[7]. Бесчисленное количество концептов, на которых держится методология гуманитарных наук, скоро просто отпадет и будет представлять интерес лишь в качестве музейных экспонатов. Тем не менее, паниковать по этому поводу вовсе не стоит, ведь новая методология не дискредитирует установленные закономерности и другие заслуживающие внимания знания, она даст больше – создаст карту исследуемой нами реальности. Даже если и придется от чего-то отказаться раз и навсегда, сопротивляться этому будет совершенно бессмысленно.

Вместе с тем, если что-то ранее не было известно, это не означает, что не было известно ничего. Ряд замечательных научных прозрений все-таки произошел в рядах философов и психологов.

Об ограниченности закрыто-системного познания заговорили давно. Первыми из философов, кто бросили ему прямой вызов, оказались экзистенциалисты, которые отказались от закономерностей. Но свято место пусто не бывает, и на смену закономерностям приходят «допущения», возникающие откровенно интуитивно и чувственно. Экзистенциализм провозглашает невозможность объективного и рассудочного познания, предлагая взамен весьма умозрительный концепт «экзистенции», при этом даже не удосуживаясь определить его. Впрочем, отказ от определений – один из постулатов экзистенциализма. Если говорить о сфере социально-гуманитарных наук, то такой подход приводит к угрозе релятивизации научного знания, содержание которого теперь может быть определено не природой как суть предметом любого научного изыскания, а конкретно-историческими условиями и социальным контекстом.

И все-таки, именно благодаря экзистенциализму появляется то, что обладает колоссальным потенциалом и что отсутствует в закономерностном познании. На авансцену научного познания выходит Человек как самоценность. Во главе научного поиска оказывается именно он, а главным становится антропологический вопрос: «Что есть человек?»[8].

Физики, как им и положено, первыми взялись за внедрение нового принципа познания. Открытия в области квантовой механики привели к тому, что «пришлось вообще отказаться от объективного – в ньютоновском смысле – описания природы»[9]. «Если в наше время можно говорить о картине природы, складывающейся в точных науках, речь, по сути дела, идет уже не о картине природы, а о картине наших отношений к природе. Старое разделение мира на объективный ход событий в пространстве и времени, с одной стороны, и душу, в которой отражаются эти события, — с другой, иначе говоря, картезианское различение res cogitans и res extensa уже не может служить отправной точкой в понимании современной науки»[10].

Данный подход окончательно развязал руки исследователям, ведь отказ от окончательной истины привел к отказу от истины вообще, поэтому для познания в целом не стало никаких препятствий. Позволено стало даже отказываться от четкого и ясного формулирования познанного, а это помогло уже освободиться от пут понятийной и знаковой систем. Правда, не без последствий, о чем свидетельствует драматическая судьба того же психоанализа (З. Фрейд).

Особенно интересным для обществознания оказалось такое живое понятие экзистенциализма, как понятие «Я – Ты», авторство которого приписывают М. Буберу: «Ни одиночка как таковой, ни совокупность как таковая не являются фундаментальными фактами человеческой экзистенции. То и другое, рассматриваемое само по себе, – всего лишь мощные абстракции. Одиночка есть факт экзистенции постольку, поскольку он вступает в жизненное отношение с другим одиночкой; совокупность есть факт экзистенции лишь постольку, поскольку она слагается из жизненных отношений человеческих единиц. Фундаментальным фактом человеческой экзистенции является „человек с человеком“… Она коренится в том, что существо мыслит другое как другое, как именно это, определенное, иное существо, чтобы соединиться с ним в сфере, простирающейся за пределы их собственных сфер. Эту сферу, возникающую с тех пор, как человек стал человеком, я называю сферой Между (des Zwischen). Реализуя себя в весьма различной степени, эта искомая величина тем не менее является первичной категорией человеческой действительности. Вот откуда должно выйти истинное Третье. Особое видение мира, на котором основано понятие „Между“, обретается там, где отношения между человеческими личностями локализованы не во внутренней жизни индивидов (как это обычно бывает) и не в объемлющем и определяющем их мире всеобщего, но, по сути дела, между ними. „Между“ – не вспомогательная конструкция, но истинное место и носитель межчеловеческого события»[11]. Данная цитата сама по себе не передает всей глубины и значения понятия «Я – Ты», но ведь это только начало. Самое главное здесь состоит в том, что познание чего бы то ни было возможно исключительно через отношение. Отношения между вещами обретают значение не менее важное, чем сами вещи, более того, подчеркивается, что вне отношений ничего познано быть не может. Причем под «вещью» как объектом познания в методологическом смысле правомерно понимать и человека. Как отмечают А.В. Курпатов и А.Н. Алехин применительно к анализу творчества М. Бубера, «отношения – это то, что есть везде, где что-то есть; отношения по сути своей аналогичны друг другу, а человек – феноменальный носитель яркой манифестации этого принципа»[12].

Наконец, благодаря экзистенциализму пространство и время превращаются из арены, на которой разворачивается бытие, в реальности, распределенные между отдельными людьми, то есть не люди находятся в пространственно-временном континууме, а у каждого индивида имеется свой собственный пространственно-временной континуум. Разумеется, сказанное следует понимать не в сугубо физическом, а в методологическом смысле. По этому поводу С. Эспиноза писал: «„Я“ существует не само по себе, а в окружении других, которые с тем же правом могут говорить о своем времени и своем пространстве. Пространство и время – реальности, распределенные между людьми. Потому лучше сказать, что человек не существует, а сосуществует с себе подобными в том сплетении связей, из которых выткана любая человеческая жизнь… Пространственно-временное измерение – единственная дверь, через которую человеческая личность может выйти в мир своего существования. Для каждой жизни в отдельности оно представляется чем-то физическим, которое, хотим мы того или нет, навязывает нам свою реальность и заставляет с ним считаться… Пространство и время – координаты, образующие человеческое „где“. Без пространства и времени невозможно развитие человеческой личности»[13]. Так провозглашается право каждого человека свидетельствовать истину от самого себя, право на неприкосновенность его мировоззрения.

В сфере криминологических исследований такой методологический плюрализм не просто привел к появлению большого числа теорий различного толка, но и фактически узаконил право любого криминологического исследования претендовать на самостоятельное направление. Поэтому идея «сколько криминологов – столько и криминологий» выглядит адекватным отражением реального состояния дел в этой науке. Более того, криминология вышла из уголовного права и распространилась довольно далеко, вплоть до мировоззренческих аспектов, за что в некоторых ипостасях даже стала называться философией уголовного права. В известном смысле она стала выполнять роль своеобразной культуральной практики, приступила к изучению явлений, которые в юридическом смысле не могут быть названы преступными или вообще противоправными. Но что дальше?

 

Основания новой методологии

 

Итак, закономерностный, то есть закрыто-системный, подход нас не устраивает по причине того, что он работает в зоне вероятностей на основе закона больших чисел. Зная причинные комплексы, мы можем рассчитать вероятность развития системы в том или ином направлении, но что стоит такое решение, когда оно касается конкретной вещи, конкретного человека, ведь правоприменение по определению индивидуально определено? Как предотвратить совершение преступления со стороны конкретного лица или уберечь конкретного индивида от посягательства на его права и свободы?

Очевидно, что для таких конкретных случаев закономерности оказываются бессмыслицей, и нам необходим подход, основанный не на теории вероятности, а на теории возможности. Только он способен обеспечить технологичность и практическую значимость наших знаний.

Дальнейшее изложение во многом будет опираться на несодержательный подход, основанный в работе А.В. Курпатова и А.Н. Алехина «Философия психологии. Новая методология»[14]. Необходимость применения именно несодержательного подхода вызвана тем, что открыто-системный подход возможен только в структуре несодержательных понятий, ибо содержание топит наши знания в путах языка и понятий, малосущественных деталях, сводит к банальному описанию и последующим абстракциям. Именно несодержательный подход позволяет описать любые системы так, что они могут впустить в себя любой новый опыт, помогает отойти от работы со знаками и перейти к работе с конкретными вещами.

Для этого нам необходимо обратиться к феномену противоречия.

 

Противоречие

 

Любые оформляемые на сегодняшний день результаты криминологических исследований, которые могут найти отражение в законодательстве, обречены на основанное на ограниченном детерминизме закрыто-системное познание, поскольку что бы ни исследовалось, оно, упрощенно говоря, представляет собой ответы на вопросы «Что?» (преступление, преступник, преступность) и «Почему?» (криминогенная среда, дефекты ценностно-нормативной ориентации и потребностно-мотивационной сферы, социальные противоречия, конфликт культур и т.п.). Однако направлений научных исследований, которые позволили бы ответить на вопросы «Зачем?» и «Как?» (исходя из «Зачем?»), не так много, по крайней мере, они не находят достойного воплощения в правотворческой и правоприменительной сферах, да и вряд ли с учетом используемого инструментария могут найти такое воплощение.

Справедливости ради следует сказать, что некоторые криминологические концепции совершенно точно отражают суть диады «преступление – наказание», причем в достаточно смелой интерпретации. Так, рядом исследователей отмечается, что преступники нужны обществу исключительно как «козлы отпущения», что тюрьмы нужны богатым для защиты своей собственности и привилегий, представляют собой разновидность индустрии[15]и т.д. Весьма точным здесь выглядит утверждение А.И. Долговой, определяющей преступность, как «социальное явление, заключающееся в решении частью населения своих проблем с виновным нарушением уголовного запрета»[16]. Но все это представляет собой лишь постмодернистские «штучки», разъяснение по теме, которое бессильно в ответе на вопрос «Как?», ведь любой ответ, начинающийся со слов «Потому что…» или «Для того чтобы…» свидетельствует нам о том, что на самом деле мы отвечаем на вопрос «Почему?», а не «Зачем?». И сейчас, может быть, самое важное: если все же допустить, что представители упомянутых направлений действительно отвечали на вопрос «Зачем?», причем отвечали по существу, возможно, верно, то все равно открытым остается другой вопрос – о том, как они это делали? Вряд ли эти упомянутые персоналии проводили, например, какой-нибудь опрос представителей органов власти, а те именно так и отвечали на него: «Да, мы пишем и принимаем законы, чтобы отдельных индивидов приносить в жертву ради успокоения общественности, из собственных корыстных намерений, да и тюрьмы пустовать не должны». До таких откровений дело пока не дошло. Не дошло к сожалению, поскольку если бы имело место хотя бы смутное осознание оного, ситуация наверняка изменилась бы. А пока благими намерениями дорога выстилается в ад. Так будет продолжаться до тех пор, пока представители гуманистического направления не смогут доказать технологичность и эффективность мышления, с помощью которого они пришли к подобным выводам. Ссылки на опыт других государств не убеждают, поскольку всегда есть противоположные примеры, из-за которых любой гуманистический дискурс превращается в игру с нулевой суммой.

Проблема, как уже неоднократно подчеркивалось, в языке, который служит знаковым отражением содержательных элементов человеческого мышления. Язык просто не может работать с реальностью, точнее, его реальностью являются лишь знаки. Вместо того, чтобы «подцепить» реальность, логико-семантическое мышление, получая ответы на вопрос «Что?» по нескольким пунктам, довольно произвольно пытается объединить их в систему. Произвольно оно это делает потому, что наше мышление весьма склонно бороться со всякими противоречиями. Оно незаметно для своего носителя замазывает их, а там, где такой замазки не хватает, конструирует недостающие детали, находит объяснение любым, казалось бы, неразрешимым парадоксам, лишь бы не озадачиваться, поскольку противоречие рождает почти никогда не осознаваемую тревогу[17]. По такому принципу происходит любое описание, так же возникает диалектика, иногда «формально истинная» (например, парная категория «преступление-наказание»), иногда «историогенная» (например, динамика преступности), что также ничего не меняет, поскольку описательный характер никуда не исчезает, а сущность явлений так и остается нераскрытой. Мышление, избегающее противоречий, уподобляется уже упомянутому при анализе философии Гегеля перемножению различных чисел: результат заранее предопределен, даже когда кажется неожиданным для исследователя. В этом отношении афоризм «открытие можно сделать, только если чего-то не прочитал» довольно точно отражает состояние современной гуманитарной науки. Пока мы остаемся на данных позициях, количество аргументов будет всегда равно количеству контраргументов.

Итак, логика не «копает» познаваемое, а «строит» себя на нем[18]. С помощью языка она создает метауровени реальности, затем еще метамета- и т.д. уровни реальности, которые к самой реальности никакого отношения не имеют. В результате те же законодатели и правоприменители имеют дело не с явлениями реальности, а их знаковыми отражениями, при том что сами эти явления уже могут измениться до неузнаваемости. Когда-то взяточничество считалось одним из самых опасных проявлений коррупции. С тех пор многое изменилось. В нынешних условиях, когда информация, а сегодня может уже даже возможность получить ее в любой момент, представляет куда более ценный ресурс, чем пачка наличных купюр. Взяточничество скорее представляет собой пародию на коррупцию. Но по сложившемуся некогда стереотипу до сих пор, когда речь заходит о борьбе с коррупцией, в первую очередь интересуются количеством «посадок» за взятки, «берут» проблему количеством раскрытых преступлений и привлеченных к уголовной ответственности. Или другой пример. Человек в момент совершения насильственного преступления проявил свои худшие качества. С точки зрения законности он должен понести уголовную ответственность. Однако к моменту начала отбытия наказания он раскаялся или, наоборот, начал бравировать содеянным, что, конечно же, как-то могло быть учтено в приговоре. Но разве кто-то может определить, какой точный срок наказания потребуется для исправления виновного, и возможно ли оно в принципе. Так и хочется опять поделить всех преступников на две категории: 1) те, которые никогда не должны попадать в тюрьму, и 2) те, которые никогда не должны выходить из тюрьмы, – диалектика во всем своем великолепии.

Избегая противоречий, наши отношения с миром навсегда окажутся формальными. Это снимает озадаченность, но ничуть не приближает к познанию реальности.

Далее. Язык обозначает состояние, ведь если есть «если», то должно быть и «то». Поэтому язык не может обойтись без временной системы координат, он обречен на объяснения и рождение прогнозов. Даже обозначаемые глаголами и деепричастиями явления реальности мы невольно превращаем в состояния. Реальность же насквозь процессуальна. Состояние всегда либо в прошлом, либо в будущем. Истинное настоящее – это не состояние, а своего рода математическая точка на «шкале времени», при том что никакой шкалы-то нет. Следовательно, язык обозначает то, чего в реальности нет, и в привычном понимании он не может быть основой для познания. На этот счет О. Розеншток-Хюсси отмечает:«Мы найдем либо общий язык, либо – общую погибель. Мы должны открыть единое основание для социального мышления. В противном случае массы обойдутся без нас, махнув рукой на нашу непостижимую разобщенность»[19].

Новая наука должна строиться на противоречиях. Еще Аристотель возвещал, что противоречия должны стать основой настоящей науки. Однако нам необходимо определиться, что же такое противоречие.

Диалектика пытается отождествить противоречие и противоположность. Противоположность она выставляет в качестве необходимости любого познаваемого явления, своего рода обязательного эффекта взаимодополнения, что является самым настоящим допущением: от «день существует потому, что есть ночь» до «преступность растет из-за того, что с нею недостаточно борются» и «экспроприации экспроприаторов». Но кто сказал, что, во-первых, противоположности не могут существовать друг без друга, во-вторых, что противоположности дополняют друг друга до целостности?

Дальнейший шаг, который сделала диалектика, это низведение противоречия до противоположности. Произошло это потому, что противоположность была принята ею в качестве фундаментальной категории, то есть противоречие стало приниматься диалектикой разновидностью противоположности. В результате, если нечто начинало противоречить объявленным аксиомам, оно обретало статус противоположности и не оставалось никакого иного выхода, как объявить между ними непримиримую борьбу, и тогда «кто-кого».

На самом деле, то есть в реальности, никаких противоположностей не существует. Противоположности – это всего лишь две стороны одного и того же качества, две далеко отстоящие друга от друга точки на кривой распределения Гаусса, поэтому любое противоречие между ними всегда будет контекстуально. Например, человек не может быть только преступником или только положительным героем. Он всего лишь проявляет различные качества своей натуры в зависимости от ситуации. Физическая агрессия (насилие) по отношению к более слабому – одно, а на боксерском ринге или в освободительной войне – другое. Корысть в ситуации, когда можно незаметно что-то украсть – еще одно, а понимаемая как предпринимательская жилка, азарт – еще другое. Диалектика склоняется к тому, чтобы столкнуть лбами агрессию и ее противоположность, при этом провозглашая в качестве противоположности что угодно – пассивность, раболепствование, любовь и т.д., вплоть до разворота к другому полюсу –  «еще намного большей агрессии»; точно также она стремится противопоставить корысть чему-то иному, тоже якобы противоположному – альтруизму, расточительности, бесхозности, или, если развернуть дихотомию в другую сторону, «простую» корысть противопоставить уже чудовищной алчности, и т.д. И потом, разве все перечисленные качества и еще масса других не могут встречаться в одном индивиде, причем одновременно?

В языке диалектическая противоположность может быть справедливой, поскольку помогает осознать отсутствие истинных суждений. Но говорить, что подобным образом дела складываются в реальных явлениях или вещах – непростительное допущение. В реальности нет места ни противоположностям, ни противоречиям. Шутки ради можно сказать, что электрону, если бы он как-то умел думать, было бы все равно, что в одном случае он представляется как частица, а в другом – как волна. Он «живет» в своей реальности, оба описания для него ни противоположны, ни противоречивы, он к ним индифферентен.

Опять же, что же такое тогда противоречие? Противоречие возможно только там, где происходит соприкосновение познающего с природой. Оно рождается во время взаимодействия и умирает, как только это взаимодействие прекращается. Его невозможно изучить и уж тем более описать, что постоянно пытается предпринять диалектика[20].

Противоречие открывает систему, сталкивает познающего с реальностью. Понимание того, что провозглашенные в УК РФ цели наказания на самом деле не достигаются при невозможности на данном историческом этапе отказаться от наказания, способно гораздо лучше вскрыть сущность наказания, чем самые подробные описания и целей наказания, и различных пенитенциарных систем. Познание явлений не содержательно, а в противоречии с другими явлениями служит самым мощным оружием против агностицизма. Поэтому новая методология должна быть основана на противоречиях, а не на логике и диалектике, которые полностью лишены реального содержания и имеют с реальностью исключительно формальную связь. Возможно, что ставшее афоризмом выражение А. Эйнштейна «Есть только две бесконечные вещи: Вселенная и глупость. Хотя насчёт Вселенной я не вполне уверен», передает гораздо больше смысла, чем написанное выше, ведь оно таит в себе то самое искомое противоречие.

Чтобы реализовать замышляемое, необходим новый язык, основанный на несодержательных принципах мышления, с которым мы и познакомимся в дальнейшем.




[1] Курпатов А. Методология мышления. Черновик. – Трактат, 2016. – С. 7.


[2] См. там же. – С. 9-10.


[3] См., например: Философия уголовного права / Сост., ред. И вступ. статья докт. юрид. наук, проф. Ю.В. Голика. – СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2004. – 348 с.


[4] См., например: Ситковская О.Д. Психология уголовной ответственности. – М.: Издательство НОРМА, 1998. – 285 с.; Скляров С.В. Вина и мотивы преступного поведения. – СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2004. – 326 с.


[5] См.: Курпатов А. Методология мышления. Черновик. – Трактат, 2016. – С. 15.


[6] См. там же. – С. 16.


[7] См. там же.


[8] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 67.


[9] Гейзенберг В. Шаги за горизонт. – М.: Прогресс, 1987. – С. 192.


[10] Там же. – С. 303-304.


[11]  Бубер М. Два образа веры. – М.: Республика, 1995. С. 230.


[12] Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 69.


[13]Эспиноза А.С. Кто есть человек? Философская антропология // Это человек: Антология. – М.: Высш. шк., 1995. – С. 98–99.


[14] Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 113-122.


[15] См.: Зак Ф. Экономические подходы в уголовной политике // Уголовное право. – 1999. – №1. – С.98-99; Кристи Н. Борьба с преступностью как индустрия: Вперед к ГУЛАГ’у западного образца. М., 2001.


[16] Долгова А.И. Преступность, ее организованность и криминальное общество. – М.: Российская криминологическая ассоциация, 2003. – С.7.


[17] См.: Канеман Д., Словик П., Тверски А. Принятие решений в неопределенности: Правила и предубеждения. – Харьков: Гуманитарный центр, 2005. – 632 с.


[18] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 69.


[19] Розеншток-Хюсси О. Речь и действительность. – М.: Лабиринт, 1994. – С. 13.


[20] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 121.


Проблемы законотворчества и правоприменения в обществе постмодерна


Уважаемые коллеги! Статья спорная. Скоро будет опубликована. Пока висит на одном из сайтов.

Выношу на ваш суд. 

 

Гилинский Я.И.

 

Проблемы законотворчества и правоприменения в обществе постмодерна

 

                                                          Мир находится в преддверии новой эпохи,

                                                    отрицающей традиционную экономику.

          В. Иноземцев

 

Мир находится в новой эпохе, отрицающей традиционное право. Так мне представляется. Обсудим эту проблему.

Экономисты (прежде всего), социологи, философы, психологи (отчасти) с конца минувшего столетия все увереннее говорят о переходе человечества в некую новую, неведомую эпоху.  Вспомним Ф. Фукуяму с его «концом истории». Постепенно выработалось представление о постмодерне, как новой эпохе, новой цивилизации, пришедшей на смену Новому миру или обществу модерна.

Привычные представления о достоинствах либеральной модели экономики, господстве Права, традиционных войнах сменяются знаниями о катастрофическом экономическом неравенстве[1] и разделении всех стран, человечества и населения каждой страны на включенных и исключенных[2],  об избирательном правоприменении, о «кризисе наказания», о «гибридных» войнах...

Общество постмодерна, нравится оно нам или нет, вступило в свои права и требует понимания его особенностей и умения «приспосабливаться» к ним. А трудности такого понимания и приспособления приводят к «шизофренизации» сознания. Ф. Джеймисон, один из теоре­тиков постмодерна, пишет: «Психическая жизнь становится хаотичной и судорожной, подвер­женной внезапным перепадам настроения, не­сколько напоминающим шизофреническую расщепленность»[3].  

Право в обществе постмодерна (постсовременном обществе) исследуется в трудах известного теоретика права И.Л. Честнова[4]. «Постмодерн выступает, прежде всего, рефлексией, критической позицией относительно эпохи модерна и показывает, что индустриальное общество достигло пределов своего развития и дальнейшее экспоненциальное его развитие невозможно – оно неизбежно приведет к глобальной катастрофе. Постмодерн ставит под сомнение такое исходное основание эпохи модерна, как вера во всемогущество человеческого разума, в его возможность познать абсолютную истину и на этой основе преобразовать весь мир»[5]. Критицизм постмодерна распространяется и на представления о праве, демократии, привычном правопонимании. Главные проявления постмодернизма — релятивизм как взгляд на мир, отказ от истины, новое представление о социальной реальности[6].

Порассуждаем на эту тему в связи с некоторыми характеристиками общества постмодерна.

Глобализация и фрагментаризация. С одной стороны, глобализация экономики, финансовых потоков, технологий, а также… преступности (прежде всего, организованной – торговля наркотиками, людьми, оружием, человеческими органами, да и киберпреступности) должна привести к «глобализации» права, выработке общемировых основополагающих принципов и норм, обязательных для каждой страны, к глобализации деятельности правоохранительных органов (Interpol, Europol и т.п.). С другой стороны, фрагментаризация влечет образование многочисленных «фрагментов» каждого общества со своими представлениями о должном, обязательном и не очень… Фрагментаризация, наряду с постмодернистской релятивностью, приводят к размыванию границ между дозволенным и недозволенным, к фрагментаризации и множеству нормативных (правовых, моральных) «систем». Чем более фрагментарно общество, тем больше в нем нормативных субкультур (а, следовательно, и вариантов «отклонений»). И кто вправе судить, чьи нормы «правильнее» и что тогда есть «отклонения»? Бескомпромиссная «борьба» с наркотиками в России или кафе-шопы с марихуаной в Амстердаме, «Christiania» в Копенгагене? Административная ответственность за занятие проституцией, уголовная – за содержание «притонов разврата» в России или Red Light District («квартал красных фонарей») в том же Амстердаме? Доступность алкоголя во всех европейских странах или длительное тюремное заключение за бутылку водки в ОАЭ?

 О равенстве всех перед законом и независимости судов неприлично вспоминать во многих странах, включая Россию. О каком достижении «истины» по делу можно говорить в условиях постмодернистского релятивизма/агностицизма? История человечества и история науки приводят к отказу от возможности постижения «окончательной истины». Очевидна относительность любого знания (включая уголовно-правовое). Как известно, «есть много истин, нет Истины». Многократно подтверждается «принцип дополнительности» Н. Бора (например, негативные и позитивные проявления девиантности). В науке господствует полипарадигмальность. «Постмодернизм утверждает принципиальный отказ от теорий»[7]. «Сама «наука», будучи современницей Нового времени (модерна), сегодня, в эпоху постмодерна, себя исчерпала»[8]. Бессмысленна попытка «установления истины по делу» (уголовному, в частности). А тысячи, сотни тысяч невинно осужденных томятся в тюрьмах, проклиная «правосудие». При этом миллионы виновных в тяжких преступлениях наслаждаются свободой.

Может быть прав был крупнейший немецкий специалист в области уголовного права, автор многочисленных Комментариев к уголовному кодексу Германии профессор H.-H. Jescheck, выдвинув предложение об отмене уголовного права, как несовместимого с правами человека и гражданина?[9].

Право материализуется в законодательстве (оставим в стороне дискуссии о сущности Права, его нетождественности закону, «не всякий закон выражает дух права. Более того, мы все чувствуем, что в одном законе права меньше, а в другом больше»[10]). Оно конструируется законодателем, исполняется (реализуется) правоприменительными органами – от полиции до суда. Но каковы реальные конструкты – законы? Закон, запрещающий усыновлять российских детей гражданами США? Закон об уголовной ответственности за «оскорбление чувств верующих» (ст. 148 УК РФ)? А как быть с чувствами атеистов? Размножающиеся законы об уголовной ответственности за экстремизм? Хорошо бы точно знать, что это такое...

О правоприменении – и не только в России – лучше вообще помолчать.

И всегда ли государство реализует закон, право?  Иногда это «лучше» (надежнее) осуществляет… мафия. Интересны на эту тему рассуждения участников дискуссии «Государство и мафия»[11]. Вот некоторые отрывки из выступлений. «Если вы начнете следовать полностью всем требованиям закона, ваш бизнес фактически будет разрушен… Мы должны следовать законам и должны платить налоги, но взамен нам ничего не гарантируется – ни здравоохранение, ни образование. Это делает современное государство таким типом мафии, которая работает на обогащение немногих за счет всех. Вот эти три понятия -  государство, закон и мафия – на современном этапе очень сильно пересекаются». Можно напомнить о станице Кущевской, где много лет всем правила банда С. Цапка, об авторитете Винни-Пухе — мэре г. Владивостока, об ОПГ, орудующих в Екатеринбурге, Хабаровске, Гусь-Хрустальном, Ленинск-Кузнецке, Энгельсе, далее – везде...   Мафия и государство «пересекаются» не только в России. Хорошо известна роль итальянской (в первую очередь, сицилийской) мафии в «управлении» провинцией. «Институционализирована» и договорная с государством японская якудза. Об этом же свидетельствует и книга Балинта Мадьяра «Анатомия посткоммунистического мафиозного государства: На примере Венгрии». Оглянемся: может быть мафии сменили государство уже вокруг и рядом?...

Очевидно, что Право, Закон, Правосудие, какими они мыслились в Новое время, время модерна, исчерпали себя, так и не воплотившись полностью в действительность. Гитлеровские и ленинско-сталинские концлагеря, ГУЛАГ, Холокост, Освенцим развеяли иллюзии эпохи Просвещения и модерна.

И еще одна тема, выходящая за рамки постмодерна и имеющая всеобщее значение. Я давно (всегда!) был сторонником «тотального» детерминизма, считая «свободу воли» определенной фикцией. Любой поступок, любая мысль имеет определенную детерминацию – генетическую, историческую, социальную, семейную, экономическую, политическую, культуральную и т.д., и т.п., и проч. И вот эта проблема, имеющая прямое и решающее значение для права, законодательства и правоприменения, вновь озвучена и представляет огромный теоретический и практический интерес.

Обратимся к прямым длинным цитатам. «… Несочетаемость свободы и детерминированности физического мира… Мозг — это материальный объект. Состояния мозга детерминированы (определены) его предыдущими состояниями. Все предыдущие состояния определены еще более ранними состояниями и воздействиями внешнего мира. И так до бесконечности. Цепочка причин уходит далеко за пределы рождения. Таким образом, причины всех событий в вашей жизни лежат за пределами вашей жизни. Но как тогда можно нести ответственность за какие-либо действия? И кому тогда принадлежат решения, которые вы «якобы» принимаете? Если эти решения были предопределены задолго до вашего рождения, как вы можете нести за них ответственность?.. Мы по большому счету не отвечаем за совершенные поступки. Эта позиция называется твердым инкомпатибилизмом. Ее сторонники считают, что свобода воли и моральная ответственность не совместимы (incompantible) с детерминизмом, то есть с устройством мира, при котором причины с необходимостью определяют следствия. Что удивительно, эта позиция не ведет к необходимости радикальных перемен. Твердые инкомпатибилисты не считают моральную ответственность обоснованной, но они не призывают изменять законы и меры наказания». Как же так? А вот как: «Наказание имеет несколько функций. С одной стороны, это функция возмездия, с другой — функция защиты общества от новых преступлений. Даже если оснований для возмездия нет, то это вовсе не означает, что преступников не стоит изолировать и перевоспитывать. К тому же наказание человека, совершившего преступление, может служить хорошим примером для того, чтобы образумить других — тех, кто только помышляет о преступлениях. Таким образом, даже если свободы воли нет, оснований переделывать уголовный кодекс недостаточно — он выполняет как минимум превентивную функцию, предотвращает новые преступления[12]… Может, уголовный кодекс и не требует полного пересмотра, но вот одно стоит точно поменять — отношение к преступникам. С точки зрения твердых инкомпатибилистов, обида, гнев и прочие негативные эмоции в отношении к нарушителям порядка большей частью не оправданы. Источники преступлений лежат за пределами их контроля, поэтому они сами отчасти являются жертвами обстоятельств. К ним следует применять меры пресечения, но негативное отношение к ним не оправдано»[13].

Как эти рассуждения противоречат ненависти народной ко всем «иным», «чужим», «не нашим», как они противоречат любви народной (да и некоторых коллег) к всевозможным запретам, смертной казни, столетним срокам лишения свободы! И как противоречат эти ненависть и «любовь» постмодерну и вообще – здравому смыслу...

 

Что же делать? Я не могу дать обоснованные ответы на этот вопрос. Для начала необходимо:

·        Теоретически и эмпирически исследовать сложившуюся правовую реальность, отбросив предубеждения и иллюзии модерна.

·        Осуществлять постоянный мониторинг изменений правовой действительности.

·        Максимизировать взаимодействие государств, правоприменительных органов в законотворческой и правоприменительной деятельности, осознав, что изоляционизм в условиях глобального мира постмодерна губителен.

·        Обеспечить признание всеми государствами, юридическими и физическими лицами недопустимости применения какого-либо физического насилия (войн, смертной казни, телесных наказаний, криминального насилия), как угрожающего самому существованию человечества (возможность омницида), и реализацию этого принципа, швейцеровского принципа «Veneratio vitae»(«благоговение перед жизнью», любой жизнью, включая животных, птиц, насекомых). 

·        Обосновать программу «неравного права», обеспечивающего законодательные привилегии «исключенным» (бесплатные образование и медицина, освобождение от налогов и т.п.) при отсутствии льгот для «включенных», а может быть и наличие неких ограничений для сверхбогатых, включая повышенные налоги, обязательную благотворительность и т.п.

·        Минимизироватьуголовно-правовые, административно-правовые, гражданско-правовые запреты, подвергая правовой регламентации лишь то, без чего существование общества и его членов становится невозможным.

·        При безусловной отмене смертной казни, минимизировать применение лишения свободы, его сроки (максимум – 10 лет), оптимизировать условия отбытия наказания в виде лишения свободы. Максимально заменять лишение свободы иными мерами наказания (штрафные санкции, ограничение свободы, различные виды общественных работ).

Понимаю нереальность большинства выдвинутых положений, но и их необходимость для выживания людей, государств, человечества в мире постмодерна. Реализм должен, наконец, прийти на смену прекраснодушному оптимизму…

 

А, впрочем, все за нас решат Сингулярность и странный аттрактор[14]...

 

 




[1]Жижек С. О насилии. М: Европа, 2010; Жижек С. Размышления в красном цвете. М.: Европа, 2011; Штиглиц Дж. Цена неравенства. М.: Эксмо, 2015.


[2] Бородкин Ф. Социальные эксклюзии // Социологический журнал. 2000. №3/4, с.5-17; Погам С. Исключение: социальная инструментализация и результаты исследования // Журнал социологии и социальной антропологии. Т.II. Специальный выпуск: Современная французская социология, 1999. С. 140-156.; Lenoir R. Les exclus, un fran?ais sur dix. Paris, 1974; Crime and Social Exclusion / Eds. C. Finer, M. Nellis. Blackwell Publishers Ltd., 998; Young J. The Exclusive Society: Social Exclusion, Crime and Difference in Late Modernity. SAGE Publications, 1999.


[3] Цит. по: Андерсон П. Истоки постмодерна. М.: Территория буду­щего, 2011. С. 76.


[4]Честнов И.Л. Правопонимание в эпоху постмодерна. СПб, 2002; Честнов И. Л. Постклассическая теория права. СПб: Алеф-Пресс, 2012.


[5]Честнов И. Л. Правопонимание... С. 3.


[6]Там же. С.11.


[7]Ядов В. А. Современная теоретическая социология. СПб., 2009. С. 20.


[8]Спиридонов Л. И. Избранные произведения. СПб., 2002. С. 25.


[9]Jescheck H.-H. Lehrbuch des Strafrechts. AlgemeinerTeil. 4 Aufl. Berlin: Duncker&Humblot, 1988. S. 3.


[10]Ходжаева Е. Extra Jus: Неправовой закон // Ведомости, 30.06.2016.


[11]Государство и мафия // The New Times, 20 июня 2016. С.36-41.


[12]Что весьма сомнительно с криминологической точки зрения – Я.Г.


[13]  Свобода в опасности. Беседа с Дмитрием Волковым // Сноб, 13 июля 2016.


[14] Назаретян А.П. Нелинейное будущее: сингулярность XXI века как элемент мегаистории // Век глобализации, №2, 2015; Назаретян А. П. Нелинейное будущее. Мегаистория, синергетика, культурная антропология и психология в глобальном прогнозировании. М.: Аргамак-Медиа, 2015; Kurzweil R. The Singularity is Near: When Humans Transcend Biology. New York: PG, 2005; Rees M. J. Our Final Century: Will the Human Race Survive the Twenty First Century?  New York: Basic Books, 2003.

 

 



Проблемы и основные направления развития ювенального права и ювенальной юстиции в России

В связи с дискуссией, которая развернулась в блоге Р. Е. Токарчука  по поводу его статьи «Воспитательное принуждение — уголовно-наказуемое насилие или допустимая необходимость», предлагаю для обсуждения тезисы доклада, сделанного мной в рамках международного социального конгресса в сентябре 2015 года в Красноярске.
 

 

Проблемы и основные направления развития ювенального права и ювенальной юстиции в России

Н.В. Щедрин 

1.           Нашим гостям из Германии может показаться странным, но в России понятие «ювенальное право» и, особенно, «ювенальная юстиция» с некоторого времени употребляются в негативном значении.  Несколько лет назад по инициативе представителей православной церкви была развернута пропагандистская кампания, в которой ювенальная юстиции характеризовалась как изобретение Запада, подрывающее основы православной культуры, разрушающее традиционный уклад семейных отношений, в частности, лишающее родителей власти над ребенком (см., например, электронный ресурс:  www.juvenaljustice.ru/)

Как ни странно, эти поверхностные суждения были поддержаны значительной частью депутатов и чиновников. Отношение к ювенальной юстиции стало резко ухудшаться. Например, Государственная Дума РФ  15 февраля 2002 г. единогласно приняла в первом чтении  поправки Федеральный конституционный закон «О судебной системе Российской Федерации», предусматривающий введение ювенальных судов. Однако 8 октября 2010 г. почти тем же составом этот проект почти единодушно отвергнут. Одна из авторов и инициаторов законопроекта -  депутат  Елена Мизулина через 8 лет вдруг стала его критиковать и выступила против  принятия.

Претензии к законопроекту были у многих специалистов, в том числе и у меня, но столь кардинальный разворот озадачивает и наводит на печальные размышления.   

2.  Агрессивно-невежественное мифотворчество относительно ювенальной юстиции приняло в России такие масштабы, что вместо него в научный и правовой оборот введен специальный термин «дружественное к ребенку правосудие».   Именно так названа большая и замечательная глава в Указе Президента В.В. Путина «О Национальной стратегии действий в интересах детей на 2012-2017 годы» от 1 июня 2012 г. №761.

Основные принципы и элементы «дружественного к ребенку правосудия» по сути дела воспроизводят положения Конвенции ООН о правах ребенка и других международно-правовых документов: общедоступность; соответствие возрасту и развитию ребенка; незамедлительное принятие решений; направленность на обеспечение потребностей, прав и интересов ребенка; уважение личности и достоинства ребенка, его частной и семейной жизни; признание ключевой роли семьи для выживания, защиты прав и развития ребенка; активное использование в судебном процессе данных о детях, условиях их жизни и воспитания, полученных судом в  установленном законом порядке; усиление охранительной функции суда по отношению к ребенку; приоритет восстановительного подхода и мер воспитательного воздействия; специальная подготовка судей по делам несовершеннолетних; наличие системы специализированных вспомогательных служб (в том числе служб примирения), а также процедур  и норм общественного контроля за соблюдением прав ребенка.

3.       Но «бдительных» противников ювенальной юстиции не проведешь. Они быстро «раскусили» этот прием и теперь  так же агрессивно протестуют уже против «дружественного к детям правосудия». Так, например, 15 октября 2014 г. на совещании общероссийского национального фронта председатель профсоюза работников образования Ямало-Ненецкого округа обратилась к Президенту В.В. Путину с голословной критикой концепции «дружественного к детям правосудия». Как выяснилось из увлекательного диалога, профсоюзный деятель не различает технологии  массовой коммуникации и технологии примирения и имеет очень приблизительные представления о «дружественном к детям правосудия». А Президент, к которому были адресованы претензии, не только не смог (или не захотел?) вспомнить, что именно он подписал критикуемый Указ, но и  поддержал тезис о том, что «дружественное детям правосудие» – якобы угроза семейным отношениям.  (См.: Осторожно – дружественное к детям правосудие — nk-tv.com/92239.html).

4.           Конечно, подавляющее большинство тех, кто профессионально работает с детьми, эти дилетантские нападки на ювенальную юстицию серьезно не воспринимает. Однако, к сожалению, их мнение из политико-популистских соображений в настоящее время игнорируется. В какой-то  степени это происходит и потому, что в профессиональной среде нет единства мнений не только по стратегическим вопросам развития ювенальной юстиции, но и по поводу того, что под этим понимать.

Для начала предлагаем профессиональному сообществу использовать два вышеозначенных термина («ювенальная юстиция» и дружественное к ребенку правосудие») как синонимы, а затем с помощью логического приема, который называется «терминологическая конвенция», договориться об однозначном  толковании используемых понятий.

Развитие общества идет через развитие социальных институтов.Ювенальная юстиция и ювенальное право  – это не диверсия «темных сил», надвигающихся на нас с Запада или с Востока.  Это – результат специализации и кооперации социальных институтов, основаниями для которых служат возрастные особенности несовершеннолетних.

Под ювенальной юстицией предлагаем понимать кооперацию специализированных социальных институтов, обеспечивающих: 1) физическое, интеллектуальное и духовное развитие ребенка; 2) охрану прав и свобод несовершеннолетнего и надзор за ним (безопасность); 3) правосудие в отношении несовершеннолетних правонарушителей и несовершеннолетних жертв. Без кооперации, друг с другом ни один из специализированных социальных институтов не может решить задач, для которых они предназначены.  

Составной частью социального института, именуемого ювенальной юстицией, является ювенальное право– межотраслевой  (смежный) правовой институт, то есть совокупность специализированных правовых норм, субъектом или объектом которых является несовершеннолетний. Такие нормы имеются во всех основных отраслях законодательства, а потому есть смысл выделять такие отраслевые институты как семейное, гражданское, трудовое, административное, гражданско-процессуальное, административно-процессуальное, и уголовно-процессуальное ювенальное право.

5.           Обособление ювенального права и ювенальной юстиции – естественный и длительный процесс, начавшийся в России около 300 лет назад. И то и другое – не раз и навсегда данные, окостеневшие, а постоянно развивающиеся подсистемы. С определенной долей условности в развитии ювенального права и ювенальной юстиции можно выделить две основные ступени развития: 1) специализированная; 2) особая. На первой несовершеннолетний рассматривается как «маленький взрослый» и, в соответствии с этим подходом, рассчитанная на взрослых система права и юстиции, «затачивается» под особенности несовершеннолетних. На второй ступени несовершеннолетний рассматривается почти как «инопланетянин» – не только как особый объект, но и как активный субъект. На первой ступени превалируют цели и технологии юстиции для взрослых, на второй – цели и технологии возвращения несовершеннолетнего в траекторию нормального взросления.

В уголовной ювенальной юстиции наблюдается смена парадигмы: от принципа соразмерности деяния и наказания, к принципу соответствия мер воздействия особенностям личности несовершеннолетнего правонарушителя. Это хорошо видно на примере уголовного ювенального права ФРГ (Jugendstrafrecht), в основе которого лежит воспитательная идея, поэтому его именуют воспитательным уголовным правом (Erziehungsstrafrecht).

6.           В нашей трактовке Россия уже давно имеет ювенальное право и ювенальную юстицию, которые, хотя и соответствуют минимальным международным стандартам, но нуждаются в переходе к другому качеству. Развитые европейские государства уже шагнули на вторую ступень. Попытка России сделать то же самое пока не увенчалась успехом. Причин неудачи множество. Их анализ – предмет отдельной публикации. Отметим пока только две: отсутствие общепризнанной концепции перехода и недостаточность ресурсов: финансового, организационного, научно-методического, информационно-аналитического, кадрового и просветительского.

На наш взгляд, введение ювенальных судов – это шаг, к которому российское государство и общество еще не готово, прежде всего, потому, что углубление специализации этого социального института должно осуществляться параллельно, во взаимосвязи и кооперации с другими институтами, входящими в  ювенальную юстицию. А они даже более чем суд неадекватны современным вызовам. В России пока отсутствует инфраструктура и критический объем специалистов, освоивших современные ювенальные технологии. Нет внятной, общепризнанной концепции развития ювенальной юстиции, а без этого попытки скороспелого реформирования приведут только к смене табличек на кабинетах и к еще большей бюрократизации истинно творческой работы с детьми. Именно так случилось практически со всеми реформами, инициатива которых шла сверху и сводилась только к принятию закона.

7.           Еще одним противопоказанием для немедленного и глобального реформирования сверху является неприятие идей ювенальной юстиции значительной частью российского общества. Неадекватно острая дискуссия, предмет которой к тому же непонятен, расколола россиян. Оставляя в стороне аргументы против мифического образа ювенальной юстиции, который сложился в головах сторонников домостроя, обращаем внимание, что ошибки и перекосы, на которые часто справедливо ссылаются критики ювенальной юстиции – это как раз искажение ее принципов бюрократическим и формальным подходом, которые выпестованы нашей собственной необразованностью, равнодушием и бескультурием.

Как таковой «зарубежной ювенальной юстиции» не существует. В разных государствах она имеет существенную специфику, которая обусловлена культурой, правовым укладом, количеством и качеством ресурсов, которые общество в состоянии выделить на работу с несовершеннолетними. Нельзя прыгнуть выше головы, сердца и других частей тела. И российская ювенальная юстиция не будет немецкой или французской, а будет такой, какой мы ее совместно спланируем и создадим.

8.           Полагаем, что движение к ювенальной юстиции нового поколения должно осуществляться не «сверху вниз», а наоборот, «снизу вверх», через изменение практик и последующее закрепление их в локальных, муниципальных, региональных, и только в последнюю очередь – в федеральных нормативных актах. Большая часть экспериментально-инновационной деятельности может быть реализована в рамках действующего федерального законодательства, позитивный потенциал которого еще не исчерпан. В случае возникновения коллизий, требующих изменения законодательства на федеральном уровне, можно инициировать принятие федеральных законов «О проведении эксперимента по становлению ювенальной юстиции в субъектах Федерации». Через 3-5 лет опыт региональных экспериментов должен быть обобщен, и на основе лучших и жизнеспособных образцов принят Федеральный закон «О ювенальной юстиции в Российской Федерации» и внесены необходимые изменения в другие федеральные законы.

9.           Эта идея легла в основу «Концепции становления в Красноярском крае ювенальной юстиции нового поколения», которая разработана в 2009 году в рамках гранта Красноярского краевого фонда поддержки научной и научно-технической деятельности. Авторский коллектив, костяк которого составляли преподаватели Сибирского федерального университета (СФУ), предложил следующую последовательность  движения: от концепции – к оргпроекту; от оргпроекта – к эксперименту; от эксперимента – к инновациям; от инноваций – к новой модели ювенальной юстиции.

Основной упор разработчики решили сделать на подготовке кадров, понимающих тенденции развития ювенальной юстиции и владеющих современными ювенальными технологиями. В 2009 году в Красноярске состоялась международная конференция «Ювенальная юстиция в странах Европы и Азии: концепции и успешный практический опыт», в рамках которой специалисты 11 стран обменялись опытом в этой сфере. В Юридическом институте СФУ открыта магистерская программа «Ювенальное право и ювенальная юстиции» и уже состоялось несколько  выпусков  магистров. С 2010 года в Октябрьском районе г. Красноярска под эгидой СФУ создана экспериментально-внедренческая площадка «Ювенальная служба», которая стала базой для практикоориентированного обучения. На сегодняшний день в рамках городской целевой программы создано уже 5 экспериментально-внедренческих площадок, объединенных в сетевой проект «Ювенальная служба». В ряде школ города созданы школьные службы примирения. Около 300 специалистов системы образования и социальной защиты населения Красноярского края прошли обучение современным ювенальным технологиям и объединились в профессиональное сообщество.

Подобные эксперименты и профессионально-образовательные программы развиваются во многих регионах России.  Убежден,  что рано или поздно на их основе произойдет становление ювенальной юстиции нового поколения.

Уверен также, что наши потомки к нынешним хулителям  ювенальной юстиции будут относиться так же, как мы сейчас относимся к тем, кто запрещал когда-то криминологию, генетику и кибернетику.   

  

 

 

ПРИНЦИП «ОСНОВНОГО ЗВЕНА» В ПРОТИВОДЕЙСТВИИ КОРРУПЦИИ

 

Щедрин Н. В. Принцип «основного звена» в противодействии коррупции // Российский криминологический взгляд. 2015. №2. С.428-430.

 

 Криминологи пока не могут договориться, каким словосочетанием обозначить всю совокупность мер, используемых для сдерживания преступности:  «борьба», «предупреждение», «противодействие», «воздействие», «социальный контроль»? (См. подробнее: Щедрин Н. В. О необходимости терминологической конвенции (на примере общей теории предупреждения преступлений) // Российский криминологический взгляд: ежеквартальный научно-практический журнал. – 2014. – № 1. – М.: МГЮУ им. О. Е. Кутафина (МГЮА), 2014. – С. 280-285).

Но как бы мы не именовали защиту общества от криминальных опасностей, она была и остается разновидностью социального управления, то есть  «специфической целенаправленной деятельностью, осуществляемой субъектом по отношению к объекту управления, обеспечивающей движение к заданной цели» (Алиуллов Р.Р. Механизм социального управления (методологический аспект) // Социально-гуманитарные знания. – 2003. – № 6. – С. 134).

На этих позициях российская криминология стояла («Предупреждение преступности как область социального управления» так назывался параграф в одной из первых монографий посвященных теоретическим основам предупреждения преступности (Теоретические основы предупреждения преступности. М.: Юридическая литература, 1977. С. 30-40).  Эта констатация вынесена в название и определила содержание ряда криминологических работ (Раска Э.Э. Борьба с преступностью и социальное управление: теоретические и методологические аспекты. Таллин: Эести раамат, 1985. 215 с.; Горшенков А.Г., Горшенков Г.Г., Горшенков Г.Н. Преступность как объект управленческого воздействия. Сыктывкар: Коми респ. академия госслужбы и упр., 1999. 92 с. См.: Щедрин Н.В. Основы общей теории предупреждения преступности: Учеб. пособие / Краснояр. гос. ун-т. – Красноярск, 1999. – С. 7), и надеемся, будет стоять. В учении о предупреждении преступности традиционно выделяют такие подсистемы как «объект», «субъект», «воздействие». В последнее время наконец-то обратили внимание на значимость подсистемы «ресурсы». А коли так, то криминологическая  теория и практика противодействия преступности должна базироваться на принципах социального управления, в число которых входят целеполагание, системность, объективность,  оптимальность, эффективность и принцип основного звена (См.: Щедрин Н.В. Основы общей теории предупреждения преступности: Учеб. пособие / Краснояр. гос. ун-т. – Красноярск, 1999. – С. 7).

В числе основных претензий, которые общество из года в год справедливо предъявляет правоохранителям,  значатся такие как «манипуляция со статистикой», «фальсификация доказательств», «применение пыток», «обвинительный уклон». Но, если посмотреть на деятельность этой системы с позиций теории социального управления,  удивлять должно не наличие, а отсутствие указанных безобразий.

Система противодействия преступности и ее элементы устремлены к достижению тех целей и задач, которые перед ними поставлены, но в рамках имеющихся ресурсов. Для улучшения «пропускной способности» системы нужно либо корректировать цели, задачи и критерии оценки, либо увеличивать количество и улучшать качество ее ресурсного обеспечения. Лучше то и другое. Иначе срабатывает своеобразный «инстинкт самосохранения» и система «переключается» в режимы  имитаций, манипуляций, фальсификаций и прочих злоупотребительных акций.  

При ограниченности имеющихся ресурсов подход «всем сестрам по серьгам» не пригоден. Концентрация ресурсов должна осуществляться, во-первых, на наиболее опасных для социума направлениях. Во-вторых, «прорыв» лучше всего осуществлять там, где можно достичь максимального или, как сейчас модно говорить, синергетического эффекта.

Однако российская антикриминальная политика последних  десятилетий  непоследовательна и, можно даже сказать, хаотична.  Более или менее отчетливо просматриваются два вектора. Один – охрана интересов «властей предержащих». Он не декларируется, но явно прослеживается, особенно, в законотворчестве. Второй вектор – борьба с коррупционной преступностью, наоборот, громко провозглашенный, но не подкрепленный соответствующими ресурсами, поскольку значительная их часть неадекватно тратится на реализацию первого. 

Поскольку коррупционная преступность – это сегмент общей преступности,  при организации противодействия коррупции  следует также руководствоваться принципами социального управления.  Однако если под этим углом зрения заглянуть в  ст. 3 Закона «О противодействии коррупции», которая так и называется «Принципы противодействия коррупции», мы не обнаружим ничего похожего.  Почему?  

К теме принципов противодействия коррупции нам уже приходилось  обращаться(См., например: Щедрин Н.В. О принципах противодействия коррупции // Актуальные вопросы экономики и права. 2013. № 1. С. 311-316). В рамках настоящей статьи намерены в очередной раз  обозначить необходимость принципа «основного звена», который в социальном управлении трактуется как вычленение коренной, ключевой, главной задачи на направлении, линии, участке или деятельности и максимальная концентрация на ее решении имеющихся ресурсов (См.: Игнатов В.Г., Албастова Л.Н. Теория управления: Курс лекций — М.: ИКЦ «МарТ»; Ростов н/Д: Издательский центр «МарТ», 2006. – С. 86).

Очевидно, что эффективность противодействия коррупции напрямую зависит от «тылов», то есть ресурсного обеспечения этого процесса: материального и финансового, организационного, нормативно-правового, научно-методического, информационно-аналитического и информационно-пропагандистского. Выстраивая систему противодействия коррупции нужно отдавать отчет в том, что: а) вся система и любой субъект управления действует в условиях ограниченных ресурсов; б) особенно ресурсоемкими являются ограничительно-репрессивные меры.

В контексте принципа «основного звена» представляет интерес  распространенное в криминологии деление коррупции на «низовую» и «верхушечную». Низовая (индивидуальная) коррупция распространена в быту, на низшем и среднем уровнях государственной и муниципальной служб. Для значительной части «дающих» – это коррупция «выживания», когда, например, стоит вопрос о жизни и здоровье близких, сохранении единственного источника доходов –  мелкого бизнеса и т.п.

Верхушечная (институциональная) коррупция характеризуется высоким социальным статусом ее субъектов, изощренными интеллектуальными способами их действий, огромным материальным, физическим и моральным ущербом, высокой латентностью, снисходительным и даже бережным отношением власти к этой группе преступлений (Лунеев В.В. Коррупция: политические, экономические, организационные и правовые проблемы // Государство и право. 2000. № 4. С. 99-111).Эта коррупция еще называется «властно-элитной» (Кузнецова Н.Ф. «Круглый стол» по проблемам противостояния коррупции в России // Вестник МГУ. Серия 11. Право. 1999. № 4. С. 68).

Анализ показывает, что борьба с коррупцией в России все больше приобретает бюрократически-имитационный характер. Интенсивный «антикоррупционный обстрел» ведется «по площадям», в то время как в «доты» верхушечной коррупции только изредка попадают «шальные снаряды». По поводу нынешних приоритетов в антикриминальной политике россияне, соединив пословицу и кулинарную рекомендацию, уже сформулировали новый афоризм: «рыба гниет с головы, а чистить ее начинают с хвоста».

Например,  «клиентелизм», «фаворитизм» и «протекционизм» в других государствах считаются разновидностями коррупции («мягкая коррупция»). У нас в России эти самые явления продолжают оставаться «несущими конструкциями» при  формировании высших эшелонов власти. Чтобы убедиться в этом, достаточно изучить биографии лиц, занимающих государственные должности, во всех ветвях власти. А если мы проанализируем жизненный путь представителей так называемой элиты российского бизнеса, мы опять-таки обнаружим непропорционально высокий удельный вес родственников и друзей указанных должностных лиц, что является признаком «непотизма» – еще одной игнорируемой в России разновидности коррупции.   

Признавая опасность низовой коррупции, мы полагаем, что  на данном этапе основные ресурсы следует сконцентрировать на борьбе с верхушечной коррупцией. Чем выше статус должностного лица, тем более кратным в отношении него должно быть «увеличительное стекло» со стороны общества, которому он служит, тем более жесткие антикоррупционные правила безопасности в отношении него должны быть установлены, и тем более суровые санкции должны к нему применяться.

В плане законодательной техники для этого нет особых проблем. Необходимо просто-напросто связать жесткость ограничений и ответственности с классификацией государственных должностей, а также со статусом законодательного органа (Щедрин Н.В., Кылина О.М. Меры безопасности для охраны власти и для защиты от нее. Красноярск / Юрид. ин-т КрасГУ – Красноярск: РУМЦ ЮО, 2006. –  С.78).

В перечень принципов ст. 3 Закона «О противодействии коррупции» следует включить принцип соразмерности (пропорциональности) антикоррупционных ограничений публичному статусу должностных лиц

Власть является одновременно объектом охраны и источником опасности.  Соответственно, к лицам, допущенным к ее «обслуживанию», могут и должны предъявляться особые требования. И чем выше статус субъекта власти, тем жестче должны быть правила безопасности, в том числе антикоррупционные. 

По сравнению с рядовыми чиновниками высшие должностные лица в  России пользуются особыми правами и привилегиями, что предполагает наличие корреспондирующих их статусу особых обязанностей и особой  ответственности. Декабрист П.И. Пестель считал, что наделять повышенными полномочиями  можно только тех, для кого предусмотрена повышенная ответственность.  В его Русской Правде был специальный параграф «Каждое право основано быть должно на предшествующей обязанности»: «Право же без предварительной обязанности ничто, не значит ничего и признаваемо должно одним только Насилием или Зловластием».(«Русская Правда» П.И. Пестеля и сочинения, ей предшествующие. Под ред. М.В. Нечкиной. – М.: Госуд. издат-во полит. литер. 1953. –  С. 114).

Рассмотрение борьбы с коррупцией в предложенном ракурсе соответствует мировым тенденциям. Даже в странах с авторитарными традициями растет понимание того, что для успешного противодействия коррупции необходимо, как минимум, обеспечить соблюдение принципа равенства граждан перед законом. Председатель КНР Си Цзиньпин  заявил, что в своей антикоррупционной кампании собирается бороться не только с «мухами» (мелкими и средними чиновниками), но и с «тиграми» (крупными чиновниками)(Китайская методичка по борьбе с коррупцией  [Электронный ресурс]  // zyalt.livejournal.com/1253837.html).

Но для успешной борьбы с коррупцией в демократическом государстве обеспечение формального равенства перед законом уже недостаточно. В ограничительно-репрессивной части противодействия коррупции Россия должна  подняться на «ступеньку выше». Лидеры стран «Группы восьми» в специальном обращении «Борьба с коррупцией на высоком уровне» от 16 июля 2006 года заявили, что для демократического развития наиболее опасна коррупция высших должностных лиц в исполнительной, законодательной и судебной ветвях власти (Обращение «Борьба с коррупцией на высоком уровне» [Электронный ресурс]  // http://www.kremlin.ru/interdoss/2006/07/1827_108826.shtml).  А особую опасность можно нейтрализовать только мерами особой безопасности.

ГИЛИНСКИЙ О ПРЕСТУПНОСТИ ПОСТМОДЕРНА И БЕЗЗАКОНИИ

Недавний арест министра экономического развития Улюкаева, арест бывшего вице-губернатора Петербурга Марата Оганесяна, а также арест губернатора Никиты Белых и других высокопоставленных чиновников вновь заставил говорить о борьбе с коррупцией. Но главной новостью стало задержание полковника МВД Дмитрия Захарченко, у которого при обысках было найдены 8 млрд рублей наличными, а также 300 млн евро на швейцарских счетах родственников полицейского.

В «траурном зале» телеканала «Россия» пропагандисты и политологи ищут «козла отпущения», но никто не хочет говорить о том, что коррупция – это болезнь всей системы нашего общества!
Да, сажать коррупционеров нужно, но это всё равно что косить сорняки. Опыт коммунистического Китая доказывает, что даже регулярные публичные расстрелы коррупционеров не помогают искоренить взяточничество.

В чём же причина неискоренимости взяточничества и коррупции?
Возможно, всё дело не в обществе, а в природе человеческой.
«Тайна беззакония уже в действии», – признал недавно председатель Конституционного Суда России Валерий Зорькин, цитируя слова апостола Павла.

Что же такое ТАЙНА БЕЗЗАКОНИЯ? И как в правовом государстве возможно торжество беззакония?!
Этот вопрос я задал признанному эксперту с мировым именем, отцу российской девиантологии (науки об отклоняющемся поведении) Якову Ильичу Гилинскому. Доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой уголовного права РГПУ им. Герцена (Санкт-Петербург) Яков Ильич Гилинский поделился со мной своими размышлениями о преступности в обществе постмодерна и о беззаконии.






Профессор Я.И.Гилинский считает: «Все мы преступники не потому, что есть пьянство, наркотизм, проституция. А потому, что такой уголовный закон!»
«Преступление и преступность – понятия релятивные (относительные) «как договорятся» законодатели». «То, что в одной стране – преступление, в другой – не признаётся таковым. То, что преступным было вчера, не преступно сегодня, и наоборот».

Я.И.Гилинский считает, что преступность – это самостоятельное социальное явление, которое развивается по своим собственным законам. При этом каждая культура имеет ту преступность, которую заслуживает. «Я не считаю США цивилизованной страной, пока там есть смертная казнь».

Я.И.Гилинский полагает: «У меня давно сложилась уверенность в принципиальной невозможности создать относительно благополучное общество, без массового насилия, без страшного неравенства (социального, экономического, расового, этнического, религиозного и т.п.), без «войны всех против всех».
Род человеческий не допустит свободы, равенства и братства!

Рабство якобы отменено, а на самом деле присутствует в нашей жизни в полной мере. Только на место личной зависимости встала зависимость экономическая или социальная. Формирующаяся мировая экономика должна привести к положению, при котором для выполнения всей необходимой работы потребуется всего 20 процентов рабочей силы, а 80 процентов людей окажутся не у дел, т.е. бесполезными потенциальными безработными.

Происходит раскол общества на две неравные части: «включённое» меньшинство и «исключённое» большинство. С точки зрения З. Баумана, исключённые фактически оказываются «человеческими отходами», не нужными современному обществу. Это – длительное время безработные, мигранты, беженцы и т.п.

Когда показатель экономического неравенства (индекс Джини) 0,2-0,3 (Дания, Норвегия, Швеция и др.) – это «нормальное» неравенство, при котором обеспечивается достаточно благоприятное развитие общества. А когда Индекс Джини 0,4-0,5 и выше (Россия, США, Венесуэла, Бразилия, Гватемала, Намибия, Сальвадор, Боливия, Гаити и Зимбабве) – жди беды…

Доля лиц «без постоянного источника дохода» (аналог «исключённых») среди всех совершивших преступления, выросла в России за период вхождения в общество постмодерна с 12% в 1987-1988 гг. до 50% в 1996 г. и далее до 66% в 2013 г., а по убийствам, причинению тяжкого вреда здоровью и изнасилованию – до 72-75%.

Лауреат Нобелевской премии по экономике И. Стиглиц полагает: «Экономическая и политическая система, которые не удовлетворяют большинство граждан, не могут быть устойчивыми в долгосрочной перспективе».

По данным швейцарского банка Credit Suisse, в 2015 году впервые в истории человечества 1% его стал владеть 50% всех богатств.
В 2016 году 1% населения владеет уже 52% всех богатств.
Россия – впереди планеты всей: 1% её населения уже владеет 72% богатств страны.

Издание Forbes составило пятый ежегодный рейтинг самых высокооплачиваемых руководителей российских компаний. Первую строчку списка, как и в прошлом году, занял председатель правления «Газпрома» Алексей Миллер — его доходы достигли $17,7 млн. Второе место занял президент «Роснефти» Игорь Сечин, заработавший $13 млн. На третьем — глава Сбербанка Герман Греф ($11 млн).

А вот Дональд Трамп согласился работать президентом США за 1 доллар!

В эпоху постмодерна преступления стали иными. Если раньше воровали кошелёк, то теперь воруют пароль от сайта и личные данные. Поймать киберпреступника чаще всего невозможно. Поэтому уже не ставят цель победить преступность, а говорят лишь о противодействии преступности.

Искоренить преступность на Земле, видимо, вообще не реальная задача. Если представить себе, что вдруг будут ликвидированы воровство, грабежи, разбои, убийства, законодатели придумают новые деяния, которые будут считать преступными.

Председатель Конституционного суда России Валерий Зорькин признал: «Мы живём в то время, когда право, на которое мы привыкли рассчитывать в последнее время, теряет свой регулятивный потенциал, а правовые конструкции утрачивают былые прочность и надёжность. Нарастает опасность беззакония, вызывающая в памяти слова святого апостола Павла, который на заре эры предостерегал о том, что тайна беззакония уже в действии».

Валерий Зорькин_катехон

В.Зорькин пояснил, что наибольшая опасность беззакония проявляется в сфере международных правовых отношений.
Но хочется спросить: а в чём проявляется тайна беззакония во внутригосударственных правовых отношениях?

Когда председатель Конституционного Суда России Валерий Зорькин выступил против указа Ельцина о роспуске парламента, то деятельность Конституционного Суда была на время приостановлена; а когда возобновилась, был избран другой председатель.

Право власти это ещё не закон. Юрист Валерий Зорькин признаёт несостоятельность трактовки права, в которой право отождествляется с законом, что приводит к волюнтаризму. Иногда принимаемые законы противоречат не только «естественному праву», но и здравому смыслу. Потому и складывается ситуация, когда, при всём желании, законы выполнить невозможно.

Ещё в 1764 году теоретик права Чезаре Беккариа писал: «Нельзя надеяться на существенное улучшение морали, если политика не опирается на вечные чувства, присущие человеческой природе. Любой закон, идущий в разрез с этими чувствами, неизбежно столкнётся с противодействием, которое в конце концов окажется сильнее».

«Именно несоответствие официальных законов естественным законам поведения людей есть причина преступности.
Несовершенство официальных законов вызвано не столько несовершенством законодателей, сколько той системой отношений между людьми, которую хотят «узаконить» с помощью нормативных актов и принуждения.
Появление уголовного закона, призванного «защитить» общество от нарушителей, вызвано не фактом наличия нарушителей, а следствием неестественной системы отношений между людьми, устанавливаемой государством.
Не поведение людей причина появления уголовного закона, а именно наличие противоестественного «закона» причина негативного поведения людей».
(из моего романа-быль «Странник»(мистерия) на сайте Новая Русская Литература)

Беззаконие в условиях правового государства, это, кажется, нонсенс. Но на деле оно существует. Причём не как отсутствие правила на тот или иной случай, а как игнорирование многочисленных правил, кажущихся лишними и несправедливыми.

Беззаконие, с одной стороны, может быть ситуацией нарушения закона, а с другой стороны, отсутствием необходимого закона, по которому можно привлечь человека к ответственности. Если нет закона, определяющего конкретное действие преступным, то нет и преступления.

Беззаконие это не только нарушение имеющихся законов, но и отсутствие законов нужных. Идёт откровенная манипуляция. Нужные законы не принимаются, а принимаются всевозможные запреты, как, например, запрет на продажу женских кружевных трусов и т.п.

У многих создаётся впечатление, что законы намеренно формулируются таким образом, чтобы оставить лазейки для преступников и коррупционеров.
Суть беззакония хорошо выразила русская поговорка: «Закон что дышло: куда повернёшь, туда и вышло».

«… Почему законы не работают? А почему они должны работать, если внутри беззаконие? Тогда исполнение закона становится лицемерием. Тогда человек только и думает, как ему этот закон обойти», – говорил в проповеди Патриарх Кирилл.

Похоже, у нас остался только один честный и неподкупный человек – ему за державу обидно!

2 апреля 2016 года президент России Владимир Путин подписал 2 антикоррупционных указа — «О мерах по реализации отдельных положений федерального закона «О противодействии коррупции»» и «О мерах по реализации отдельных положений федерального закона «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам»».

Путин и Улюкаев

Меры, конечно, правильные, хотя явно запоздалые. Президент издал указы о борьбе с коррупцией, но воровать стали ещё больше, размер взяток вырос с 300 тысяч рублей до 600 тысяч рублей. И это не предел!..

Судя по найденным у полковника МВД Захарченко 30 миллиардам рублей, коррупция поразила само сердце системы – министерство внутренних дел!
Кому служил полковник Захарченко? На словах он служил России и закону, но не народу – а себе любимому.
Поэтому лозунг полиции «Служить России, служить закону», следовало бы переформулировать: «Служить народу, служить закону».

Коррупция плакат

В качестве меры борьбы с коррупцией предлагают регулярную смену власти. Но это означает лишь, что взяточники будут стараться побыстрее наворовать и побольше – до новых выборов. Хотя ротация необходима!

Улики в деле бывшего главы Минэкономразвития РФ не находят единого объяснения. Следствие уверяет: чиновника взяли с поличным, что доказывают следы на руках от меченной взятки. Адвокаты говорят: деньги действительно были, но экс-министр их не трогал.
Многим это напомнило фильм про Штирлица, который прикасался лишь в ручке чемодана, где была рация Кэт.

Арест Улюкаева

Профессор Дмитрий Гололобов в статье «Ловушка для министра» пишет: «Ловушки», в которую попал Улюкаев, называемой в российском законодательстве «провокацией взятки» и известной в европейском и английском праве как «entrapment».
Чиновник получил срок после того, как ему была вручена «контролируемая» взятка после его слов по телефону «нет денег – нет лицензии».
Потенциального преступника нельзя активно провоцировать на совершение преступления.
«А что если в моем кармане, чемодане, машине взятка? Или кило героина? Или детская порнография?» – такой вопрос сейчас задают себе очень многие».

Коррупция обложка АиФ

Неужели министры не знают, что сейчас, когда всё прослушивается и просматривается в поисках преступников, террористов и экстремистов, мы все «под колпаком» Большого брата…
Компромат есть на каждого. Вопрос о привлечении высшего чиновника или крупного политического деятеля к уголовной ответственности, уверены многие, решает не судья.

«Где суд, там и неправда». В справедливости этой русской поговорки мне, как юристу, приходилось убеждаться не раз.

Русский народ – умный. Он, может быть, не всё знает, но всё понимает.
Все понимают, что речь идёт не столько о борьбе с коррупцией, сколько о борьбе за политический курс.

«Коготок увяз – всей птичке пропасть», – свидетельствует народная мудрость.
В «лихие 90-е» коготок увяз почти у всех.
В те годы была такая присказка: «Товарищ, верь, пройдёт она, так называемая гласность. И вот тогда госбезопасность припомнит наши имена».

«Рыба гниёт с головы», – говорит народная мудрость. – Но чистят её с хвоста!
Видимо, наступила «большая чистка» для тех, кто не согласен с проводимым курсом …
Многим борьба с коррупцией в высших эшелонах власти напоминает «схватку бульдогов под ковром», а по сути борьбу за власть.
На обложке одного издания написали: «Уходите сами. Не ждите воронка».

Недавно по телевидению посмотрел старый фильм «Нюрнбергский процесс». Как победители судили побеждённых. Это была игра кошки с мышкой – фикция правосудия. Да, судьи немецкого рейха служили режиму. Но суды всегда работают на власть, что вполне естественно.

Законы, суды и полиция – рычаги власти. При советах было «телефонное право» – сейчас «басманное правосудие». Важным нововведением стал отказ от необходимости установления истины по уголовному делу, на смену которому пришло требование законности, обоснованности и справедливости приговора суда.

В моей жизни был случай, когда судья вынесла неправосудный приговор, лишив человека жилья в пользу его недобросовестных родственников. И это вряд ли была ошибка. Понесла ли судья наказание? Никакого! Она до сих пор вершит судьбы людей.
Можно ли осудить судью за несправедливый приговор?
Нет, если только он сам себя не осудит, как в фильме «Десять негритят».

В 90-е годы был случай, когда милиционер у метро задержал инвалида, продававшего старые вещи. Милиционер составил протокол, отобрал вещи и отвёл нарушителя в участок. Судья оказалась молодая, строго по закону оштрафовала инвалида. На следующий день он пришёл в суд и зарезал судью. А у женщины осталось двое маленьких детей. Такая вот законность без справедливости!

Почему законный приговор суда часто оказывается несправедливым?

Научный руководитель Института проблем правоприменения, доктор социологических наук Вадим Волков считает:
«Например, судья видит, что в деле слабые доказательства вины или много нарушений и он должен вынести оправдательный приговор. Но он не может этого сделать, потому что прокурор обязательно обжалует оправдательный приговор, его будет рассматривать вышестоящая судебная инстанция и может отменить. А отменённый приговор — это отрицательный показатель в работе судьи, с него потом спросят на квалификационной коллегии или вспомнят, когда надо будет следующий класс присваивать».

Учёные-криминологи Санкт-Петербургского международного криминологического клуба пять лет назад обсуждали проблему коррупции в России и дали конкретные рекомендации. Но их не услышали или не захотели услышать!


НА МОЙ ВЗГЛЯД, тайна беззакония проявляется в отрыве юридических законов от законов природно-естественных и духовных.
То, что навязывается в качестве закона, на самом деле есть интересы отдельных лиц.
«В основе закона лежит произвол», – утверждал французский социолог Пьер Бурдье. Произвол группы лиц, которые с помощью манипулирования общественным мнением навязывают свои интересы.

Как юрист и социолог, я пытаюсь подходить к анализу проблемы комплексно, применяя системный анализ.
Законы должны устанавливаться не по прихоти властей, а отражать закономерности человеческого общества и человеческой природы.

Эффективность государственной власти напрямую связана с формулированием правильных законов (правил игры), которые не противоречат «естественному праву» граждан. А у нас законы чаще всего противоестественные.
Люди не хотят выполнять противоестественные законы, а потому враждебно относятся к власти, которая их к этому принуждает.

Депутаты при разработке законов действуют без учёта научных криминологических исследований, порой наобум, методом проб и ошибок. Постоянные поправки в закон приводят к путанице.
Законы формулируются таким образом, чтобы ими можно было, при желании, манипулировать. Например, закон о лояльности, закон об экстремизме, закон об оскорблении чувств…

Законы нужно формулировать на основе закономерностей человеческого поведения. Депутаты «заставляют» людей ходить по проложенным «дорогам» подчас кругами, но люди ходят по прямой.
Недавно у нас во дворе наконец-то выложили тротуарной плиткой протоптанные дорожки. Так люди всё равно ходят не по чистым дорожкам, а лезут через ограду по газону по прямой. Люди ходят по прямой!

Вчера был свидетелем, как на пешеходном переходе маленькая девочка спрашивает у своей бабушки:
– А зачем на асфальте нарисованы три стрелки?
– Это для того, – отвечает бабушка, — чтобы люди шли по пешеходному переходу по прямой.

Я хожу в одну из старейших общественных бань Петербурга, где в мужском отделении всего 20 посадочных мест. Зарплата у банщика маленькая. Поэтому он поставил дополнительно несколько вешалок и пускает без очереди мыться тех, кто платит ему в руку. Кто-то возмущается: взятка, коррупция! Но всё остаётся по-прежнему. Кто-то платит и проходит без очереди.

Запретить, конечно, легче. Но запрет нежелательного поведения менее эффективный способ управления, нежели стимулирование желательного!

До сих пор остаётся дискуссионным вопрос о генетической предрасположенности личности к совершению преступления.
На мой взгляд, при всех условиях «контрольный пакет» остаётся за генетической предрасположенностью. Например, на оскорбление холерик ответит взаимным оскорблением и может убить обидчика. А флегматик сделает вид, что не заметил оскорбления. Один будет воровать в коррупционной системе ведомства, а другой уволится.

Когда я учился на юридическом факультете, некоторые студенты восхищали меня своей принципиальностью и преданностью истине. Но как только они ушли в политику или стали чиновниками, их перестала интересовать истина, а волновать стали только вопросы власти и сохранения себя во власти.

На мой взгляд, тайна беззакония – в сохранении власти любой ценой!
Как только Горбачёв потерял власть – так страна развалилась. Никто не хотел распада Советского Союза, но это произошло почти автоматически.

Во времена Советского Союза полагали, что справится со спекуляцией, с взятками, с теневым бизнесом сможем, если избавимся от социалистической системы. Но вот сейчас капитализм, спекуляция теперь называется предпринимательством, однако взятки и теневой бизнес никуда не исчезли. Капитализм оказался ничем не лучше социализма.

Коррупция нет мало

Теневые миллионеры советских времён бледнеют перед миллионерами-коррупционерами нынешнего дикого капитализма.
Если уж министры воруют, то что уж говорить об остальных. У министров и депутатов и так не плохая, по средним меркам, зарплата. Но бес стяжательства заставляет желать всё больше и больше. Как тут не вспомнить мультфильм «Золотая антилопа» – денег не бывает много…

Недавно я гулял в Репино и видел многочисленные дворцы на месте бывших загородных детских домов. Прохожие пенсионеры гадают: сколько миллионов нужно наворовать, чтобы построить такой дворец?

Коррупция дворцы

Все понимают, что общество наше несправедливое. И потому каждый хочет урвать побольше за счёт другого. Кончится это плохо. «Русские долго запрягают, но быстро ездят»!

Как известно, бытие определяет сознание. Пока в нашем обществе господствуют отношения сугубо капиталистические, где движущим стимулом является обогащение, где каждый сам за себя и человек человеку волк, коррупция и взяточничество неискоренимы!

Четверть века для первоначального накопления капитала волне достаточно. У нас это были «лихие 90-е» грабительского разворовывания страны. Теперь нужна новая экономическая и социальная политика.

Мы построили хищнический капитализм, который не имеет будущего. Нынешнее беспросветное экономическое положение с учётом огромной кредитной задолженности населения банкам, позволяет утверждать: необходима реформа по примеру древнегреческого реформатора Солона.
Это почти неизбежно!

Коррупция забор

В моей жизни был случай, когда за попытку добиться законности и справедливости меня пытались засудить, даже «сшили» уголовное дело. Полицейские получили в суде разрешение на «прослушку», выставили «наружку» и даже подослали агента-провокатора в группу моих слушателей. Устроили охоту на безработного!
Арестовали меня на выходе с биржи труда. В захвате участвовала вооружённая группа силового задержания!
Когда меня привезли в управление, я обратил внимание на развешанные в кабинете тексты в рамках: «Сумма свыше 200 МРОТ взяткой не является», «Закон — что дышло...», «Сесть мы всегда успеем».
Я говорил полицейским, что ни в чём не виноват, что со мной поступают не по закону и не по совести. Они в ответ только усмехались. (Фамилию следователя называть не будут – уголовное дело № 4797 сдано в архив).

— Я готов дать объяснения, но для начала неплохо бы, чтобы вы составили протокол задержания, раз уж вы меня задержали, да ещё с применением силы.
— Составим, — пообещал следователь и стал заполнять бланк протокола, — а вы пока пишите объяснения.
Дмитрий стал рассказывать, а помощник следователя равнодушно записывал его слова.
— Всё понятно. Подпишите здесь.
Дмитрий послушно подписал.
— Всё что обо мне написали в заявлениях, это клевета, — попытался объяснить он. — Я никому не угрожал убийством, никого не оскорблял.
— Даже если в ваших действиях нет состава уголовного преступления, то определённо есть мелкое хулиганство, — равнодушно констатировал следователь.
— Но ведь я не приставал к гражданам, и не нарушал общественный порядок, никого нецензурно не оскорблял.
— У меня нет возможности вникать в детали; есть гораздо более важные дела. Мне поручили, и я должен принять меры. Такова уж моя работа. Иначе начальство спросит, что я сделал.
— Но ведь я не виновен!
— Пусть суд разбирается, виновны вы или нет.
— Меня будут судить? — проговорил Дмитрий растерянно, почувствовав неприятный холодок в груди.
— Как и других правонарушителей.
— Вы поступаете несправедливо, — дрожащим голосом проговорил Дмитрий.
Милиционер только развёл руками:
— Раз есть заявление, я должен принять меры. А если не приму мер, начальство сделает вывод, что я плохо работаю.
— А как же справедливость? Совесть у вас есть?
— Послушайте, — оборвал милиционер. — Не надо проповедей. Я просто делаю свою работу.
— Но действуете незаконно! — возмутился Дмитрий. — Вы незаконно меня задержали, разве не так?
— Если строго по закону работать, ни одного преступника не посадишь. Никто не хочет по совести, пока силой не заставишь.
— Но послушайте, ведь это противоречит здравому смыслу!
— У нас есть закон и мы вынуждены руководствоваться им, даже если он не во всём отвечает требованиям здравого смысла. В таких случаях действуем, как требует необходимость. Формально по закону вы правы. Но не могу же я вас просто взять и отпустить.
— Тогда дайте хотя бы подписать протокол задержания.
— А не было никого протокола. — Следователь нагло улыбнулся. — И задержания не было. Вы сами добровольно пришли.
— Но ведь вы заполняли...
— Ничего я не заполнял. — Следователь демонстративно разорвал листы фиктивного протокола.
Дмитрий понял, что его обманули.
— Но у вас нет свидетелей!
— Сколько надо будет свидетелей, столько и найдём. — Улыбка следователя становилась всё наглее. — Бороться с системой бесполезно. С правоохранительными органами нужно сотрудничать. Мы вас если не так, то иначе, но всё равно посадим, если захотим.
— Я знаю, вы можете на любого сфабриковать дело, особенно если человек «заказан».
— Мы хотим всё по закону.
— А привезли вы меня сюда по закону? Или, может быть, по закону выудили у меня объяснения?
— Если вы всё понимаете, зачем противиться судьбе? — Следователь издевательски улыбнулся. — Не вы первый, не вы последний.
— Наверное, невозможно оставаться честным человеком, работая в этой системе?
— Если бы вы вели себя порядочно и признались во всём, мы бы, возможно, и не арестовали вас.
— Значит, вы арестовали меня за то, что я вел себя не порядочно?
Следователь только ухмыльнулся.
— Я буду жаловаться прокурору, — решительно сказал Дмитрий.
— А вот этого не советую. Вам может быть только хуже…»
(из моего романа-быль «Странник»(мистерия) на сайте Новая Русская Литература

Надо не просто реформировать, а переформатировать наше преступное общество.
Либо переформатируем общество реформами, либо это сделает революция!


P.S. Читайте продолжение темы в следующей моей статье «ТАЙНА БЕЗЗАКОНИЯ».

А в чём, по вашему мнению, ТАЙНА БЕЗЗАКОНИЯ?

© Николай Кофырин – Новая Русская Литература – http://www.nikolaykofyrin.ru

Капитализм или социализм? Оба хуже!


Текст не совсем криминологический, хотя к преступности имеет непосредственное отношение. Ссылки на источники опущены по техническим причинам. В статье они имеются. Жду возражений и замечаний.

 

Я. Гилинский

Капитализм или социализм? Оба хуже!

 

                                                         Идеальный капитализм невозможен

                                                        так же, как и идеальный социализм,

                                                                                  и ровно по той же причине – из-за

                                                               несовершенства человеческой природы.

 

                 Г. Садулаев

 

                                                         История человечества – история зла

            на Земле.

           

               В. Швебель

                            

Мы живем в удивительное время: одни (в России и в других странах) проклинают современный капитализм и мечтают о социализме, другие с ужасом вспоминают «социализм» и надеются на капитализм. В действительности в этом нет ничего удивительного: вполне ужасны для большинства населения и «социализм», и капитализм. Да, был вполне приличный капитализм начала XXвека и в 1960-е годы. Да, был замечательный шведский (да и вообще скандинавский) социализм 1960-х – 1970-х годов. Но это были кратковременные периоды, когда уже заканчивался советский социализм и еще не развернулся в полную меру современный олигархический капитализм. Это были «недо-социализм» и «недо-капитализм». Когда прелести одного – сталинского – уже заканчивались, а прелести другого – олигархического — еще не проявились в полной мере…

О радостях рабовладения и феодализма вспоминать не будем? Социализмом и капитализмом – сыты по горло.  На что бы такое новенькое понадеяться? «Социализм с человеческим лицом»? Посткапитализм? Мечтать о прекрасном новом мире можно сколько угодно. Утопий было немало. Но что-то ни одна из них не реализовалась. И реализоваться в принципе не могла – род человеческий не допустит свободы, равенства и братства

Вот воевать, уничтожая тысячи и миллионы себе подобных – пожалуйста. Как говорится – за милую душу. Убивать, воровать, грабить, брать взятки, насиловать, это — пожалуйста. Слышу возмущенные голоса: но не все же убивают, воруют, насилуют! А как же взаимопомощь, выручка, бескорыстные поступки, любовь и дружба, наконец?! Да, бывает, все это бывает. Но не это определяет ход истории. А ход истории человека – самого опасного хищника из всех биологических видов – это от топоров и стрел к пулеметам, танкам, орудиям, ядерному оружию. На том и закончим свое существование?...

У меня давно сложилась уверенность в принципиальной невозможности создать относительно благополучное общество, без массового насилия, без страшного неравенства (социального, экономического, расового, этнического, религиозного и т.п.), без «войны всех против всех». Насилие сопровождает человечество всю его историю. Оно – неотъемлемый элемент общественного бытия. Со временем насилие приобретает системный характер, оно пронизывает все сферы жизнедеятельности общества, включая «культурное насилие» (J. Galtung), «воспитательное насилие» (W. Benjamin, N. Luhmann, K. Schorr), «насилие экономики» (N. Luhmann), «структурное насилие» (безличное, когда убивают не конкретные субъекты, а социальный строй, J. Galtung), криминальное насилие. Но и само «право поражено насилием» (W. Benjamin). В конечном счете, «насилие встроено в систему» (D. Becker).

Несколько подробнее о капитализме, поскольку его развитие (а) современно, (б) обнадеживающе для многих.

                                        Людигибнут за металл!

                                       Сатанатам правит бал!

              Ш. Гуно

Я – сторонник либерализма, свободной торговли, laissez faire — все чаще сталкиваюсь с разумным неприятием капитализма. Коллеги – криминологи давно пишут о капиталистических общественных отношениях как источнике преступности и иных негативных девиантных проявлений (пьянство, наркотизм, коррупция, проституция и т.п.).

Это основатели «радикальной» («критической») криминологии – Я. Тэйлор, П. Уолтон, Дж. Янг.

Это многочисленные труды Н. Кристи, доступные на русском языке. В одной из своих работ Н. Кристи обращает внимание на «образ новой действительности, где участие в трудовой деятельности – привилегия, где работа становится статьей дефицита… Теперь привилегия – это не свободное от работы время, а возможность найти применение своей жизни (курсив мой – Я.Г.)».

Это работы немецкого представителя «критической криминологии» Ф. Зака. В опубликованной на русском языке статье Ф. Зак, критикуя современный капиталистический мир, с его индивидуализмом, бесперспективностью для «исключенных», не имеющих даже шансов принадлежать «резервной армии индустриального труда», пишет: «Примат экономики губителен для общества в целом и криминологии в частности… В обществе с приматом экономики не мораль, а деньги играют главенствующую роль в регулировании поведения… Чем больше социальная среда перерождается в экономическую, тем более она поражена преступностью».

Один из крупнейших современных социологов И. Валлерстайн полагает, что мир разделен на «центр» и «периферию», между которыми существует неизменный антагонизм. При этом государства вообще теряют легитимность, поскольку либеральная программа улучшения мира обнаружила свою несостоятельность в глазах подавляющей массы населения Земли. В другой работе он приходит к убеждению, что капиталистический мир вступил в свой терминальный, системный кризис.

Все основательнее вырисовываются два лица свободной экономики, свободных рыночных отношений.

С одной стороны– безусловный экономический рост; повышение уровня жизни и расширение возможностей «включенных» жителей развитых стран (стран «золотого миллиарда»); фантастическое развитие техники и новейших технологий.

С другой стороны– растущее социальное и экономическое неравенство; экономические преступления; формирование организованной преступности, как криминального предпринимательства; все возрастающий удельный вес теневой («серой», «неформальной», «второй», «скрытой», «подпольной») экономики; растущее недовольство большинства населения господствующим в политике и экономике меньшинством и др. 

Н. Луман называет два принципиальных, как мне кажется, следствия развития современного капитализма. Во-первых, «невозможность для мировой хозяйственной системы справиться с проблемой справедливого распределения достигнутого благосостояния». С проблемой, когда «включенные» имеют почти всё, а «исключенные» — почти ничего. И, соответственно, во-вторых, «как индивид, использующий пустое пространство, оставляемое ему обществом, может обрести осмысленное и удовлетворяющее публично провозглашаемым запросам отношение к самому себе». Все это способствует эскалации насилия во всех его проявлениях.

Автор «индустриального общества», Джон Гэлбрейт писал еще в 1967 г.: «Для рабочего, лишившегося заработка на джутовой фабрике в Калькутте, так же как и для американского рабочего в период великой депрессии, вероятность найти когда-нибудь другую работу очень мала… Альтернативой его существующему положению является, следовательно, медленная, но неизбежная голодная смерть». Позднее, в 1973 г., Дж. Гэлбрейт напишет об экономических лишениях – голоде, позоре, нищете, «если человек не хочет работать по найму и тем самым принять цели работодателя». Не выступают ли, следовательно, «цели работодателя» фактором насилия?

Экономическая теория развивалась сама по себе. Экономическое насилие и его жертвы существовали сами по себе. И «в результате экономическая теория незаметно превратилась в ширму, прикрывающую власть корпорации». Если это было ясно для Дж. Гэлбрейта к 1973 г., то дальнейшее развитие экономики и ее главных субъектов – банков и ТНК лишь подтвердили диагноз… Не случайно на смену классической либеральной теории приходят неоавстрийская школа, праксиология Л. фон Мизеса, ордо-либерализм и др. Поиском компромиссного выхода занимаются и отечественные экономисты.

Но действительность развивается в параллельном мире. «Именно организованная без всякого внешнего принуждения метафизическая пляска всесильного Капитала служит ключом к реальным событиям и катастрофам. В этом и заключается фундаментальное системное насилие капитализма, гораздо более жуткое, чем любое прямое докапиталистическое социально-идеологическое насилие: это насилие больше нельзя приписать конкретным людям и их «злым» намерениям; оно является чисто «объективным», системным, анонимным» (С. Жижек)..

Повторюсь: у меня давно сложилась уверенность в принципиальной невозможности создать благополучное общество, без массового насилия, без страшного неравенства, без «войны всех против всех». Род Homo Sapiens, в отличие от всех остальных биологических видов и родов, утратил заложенный природой запрет на убийство себе подобных.

Идеалом для меня всегда были государства Западной Европы, где я чувствую себя «свободным человеком в свободной стране», и, не боясь, хожу по улицам в любое время суток. Но что-то стало меняться…

Конечно, насытившись развитым и недоразвитым социализмом, плановой экономикой, уголовным запретом частнопредпринимательской деятельности и коммерческого посредничества (ст. 153 УК РСФСР), «валютных операций» (ст. 88 УК РСФСР) и – как следствие – пустыми полками магазинов, я с понятной радостью встретил горбачевскую «перестройку», частную собственность, рыночную экономику, свободу слова и зарубежных поездок. Я и сейчас принципиальный, категорический противник возврата к «социалистическому» прошлому. Я и сейчас уверен, что М.С. Горбачев совершил чудо, повернув историю России в либерально-демократически-прогрессивном направлении.

Но современный отечественный опыт свидетельствует о том, что безусловно прогрессивный переход от казарменного полуголодного социализма с постоянным «дефицитом» всего и вся к рыночной экономике принес не только переполненные товаром магазины, заполненные иномарками улицы, возможность путешествовать по всему миру и обучать детей в Оксфорде или Гарварде, но и значительные негативные последствия: беспрецедентный разрыв между богатым меньшинством и бедным большинством населения (что отражается динамикой соответствующих экономических показателей – децильного коэффициента и индекса Джини); господство масскульта; призыв «обогащайтесь!» и воцарившуюся мораль «все на продажу» и «деньги не пахнут» с закономерным возрастанием негативных девиантных проявлений – преступности, коррупции, алкоголизации населения, наркотизма, торговли людьми, суицида.

Пожалуй, никогда в человеческой истории деньги не имели такого значения. Принцип «обогащайтесь!» стал доминирующим. Тотальная коррупция, «теневая» экономика, глобальная организованная преступность, бесконечные убийства — и все из-за денег, ради денег. Деньги любой ценой! Да, всегда были «скупые рыцари», убивали из-за денег и раньше. Но это не носило столь массовый, тотальный характер.  И главное – никакого просвета: богатые становятся сверхбогатыми, бедные беднеют, а относительно благополучный «средний класс» — опора «включенных» стран «золотого миллиарда» — теряет свои позиции, относительно беднеет, сокращается количественно, утрачивает веру в светлое будущее… Отсюда движение среднего класса «Occupy Wall Street!».

Одним из системообразующих факторов современного общества постмодерна является его структуризация по критерию «включенность/исключенность» (inclusive/exclusive). Понятие «исключение» (exclusion) появилось во французской социологии в середине 1960-х годов, как характеристика лиц, оказавшихся на обочине экономического прогресса. Отмечался нарастающий разрыв между растущим благосостоянием одних и «никому не нужными» другими. Работа Рене Ленуара (1974) показала, что «исключение» приобретает характер не индивидуальной неудачи, неприспособленности некоторых индивидов («исключенных»), а социального феномена, истоки которого лежат в принципах функционирования современного общества, затрагивая все большее количество людей.

         Процесс глобализации конца XX в. – начала XXI в., как проявление перехода к обществу постмодерна, обострил проблему принципиального и устойчивого экономического и социального неравенства как стран, так и различных страт внутри них.

         Процесс «inclusion/exclusion» приобретает глобальный характер. Крупнейший социолог современности Никлас Луман пишет в конце минувшего века: «Наихудший из возможных сценариев в том, что общество следующего (уже нынешнего — Я.Г.) столетия примет метакод включения/ исключения. А это значило бы, что некоторые люди будут личностями, а другие – только индивидами, что некоторые будут включены в функциональные системы, а другие исключены из них, оставаясь существами, которые пытаются дожить до завтра». Экономическая составляющая процесса включения/исключения представлена, в частности, в трудах Лауреата Нобелевской премии по экономике Джозефа Стиглица.

Рост числа «исключенных» как следствие глобализации обсуждается в одной из книг З. Баумана. С его точки зрения, «исключенные» фактически оказываются «человеческими отходами» («wasted life»), не нужными современному обществу. Это – длительное время безработные, мигранты, беженцы, наркоманы, алкоголики, жители заброшенных деревень и т.п. Они являются неизбежным побочным продуктом экономического развития, а глобализация служит генератором «человеческих отходов».

Состояние «исключенности» и положение «исключенных» существенно влияет на уровень, структуру и динамику различных проявлений девиантности. Исключенность может служить стимулом позитивной девиантности – творчества (технического, научного, политического, художественного). Но «исключенные» и социальная база негативных девиантных проявлений — преступности, пьянства, наркотизма, проституции Так, доля лиц «без постоянного источника дохода» (аналог «исключенных») среди всех совершивших преступления, выросла в России за период вхождения в общество постмодерна с 12% в 1987-1988 гг. до 50% в 1996 г. и далее до 66% в 2013 г., а по убийствам, причинению тяжкого вреда здоровью и изнасилованию – до 72-75%. Как показывают многочисленные исследования, исключенные составляют и большинство жертв преступлений.

Особенно задуматься над «прекрасным новым миром» заставляют труды С. Жижека. В «Размышлениях в красном цвете» (явный намек на коммунистическую доктрину), С. Жижек демонстрирует фактически завершенный раскол мира на два полюса: «новый глобальный класс» – замкнутый круг «включенных», успешных, богатых, всемогущих, создающих «собственный жизненный мир для решения своей герменевтической проблемы» и – большинство «исключенных», не имеющих никаких шансов «подняться» до этих новых «глобальных граждан».

С. Жижек называет несколько антагонизмов современного общества. При этом «противостояние исключенных и включенных является ключевым». В другой своей работе, посвященной насилию, С. Жижек утверждает: «В этой оппозиции между теми, кто «внутри», последними людьми, живущими в стерильных закрытых сообществах, и теми, кто «снаружи», постепенно растворяются старые добрые средние классы». Происходит раскол общества на две неравные части: «включенное» меньшинство и «исключенное» большинство. При этом оба мира неразрывно связаны между собой.

Либеральная, неолиберальная идеология (и практика, реальность!) оказывается столь же утопической, сколь утопическими были многочисленные разновидности социалистической (коммунистической) идеологии (и практики, реальности!). Точно так же, как «пороки» капиталистических отношений с их «достоинствами»: «Парадокс капитализма заключается в том, что невозможно выплеснуть грязную воду финансовых спекуляций и при этом сохранить здорового ребенка реальной экономики: грязная вода на самом деле составляет «кровеносную систему» здорового ребенка». Поэтому (и не только) – «даже во время разрушительного кризиса никакой альтернативы капитализму нет». В результате автором предлагается «расширенное понятие кризиса как глобального апокалиптического тупика, в который мы зашли».

С. Жижек предвидит и попытку представителей глобальных граждан обосновать капитализм «с человеческим лицом». «Следовательно, пользуясь старомодной марксистской терминологией, главная задача правящей идеологии в нынешнем глобальном кризисе состоит в том, чтобы навязать нарратив, который будет возлагать вину за него не на глобальную капиталистическую систему как таковую, а на ее второстепенные случайные отклонения (слишком слабое правовое регулирование, коррупция крупных финансовых институтов и т.д.). Во времена реального социализма просоциалистические идеологи пытались спасти идею социализма, говоря, что провал «народных демократий» означает провал неподлинной версии социализма, так что социализм нуждается в радикальной реформе, а не в отказе от него. Забавно, что (зачастую те же самые) идеологи, которые высмеивали эту критическую защиту социализма как иллюзию и настаивали на том, что нужно винить саму идею, теперь обращаются к той же самой линии защиты: банкротство потерпел не капитализм как таковой, а его искаженная реализация…».

В развитом капиталистическом обществе все большему числу людей угрожает маргинализация на рынке труда, полное исключение возможностей найти работу и общественная изоляция.

Можно, конечно, отмахнуться от трудов С. Жижека и его сторонников как «пережитков социализма / коммунизма», но как пренебречь современными реалиями: растущим и принимающим катастрофические масштабы социально-экономическим неравенством, миллионами «исключенных» и соответствующей реакцией – от «цветных революций» и «арабской весны» до массового осеннего движения 2011 г. «Occupy Wall Street!» (движение поддерживают от 40% до 60% американцев!), перекинувшегося на Великобританию, Италию, Испанию и ряд других европейских государств, а также Японию, Корею, Австралию.

Лауреат Нобелевской премии по экономике И. Стиглиц (Joseph Stiglitz) так характеризует, в частности, сегодняшнюю проблему: «Существует глобальный кризис неравенства. Проблема заключается не только в том, что финансовая верхушка получает непропорционально большую часть экономических благ, но и в том, что средний класс не разделяет экономического роста, а доля бедняков во многих странах растет… Экономическая и политическая система, которые не удовлетворяют большинство граждан не могут быть устойчивыми в долгосрочной перспективе. В конце концов, вера в демократию и рыночную экономику будет разрушаться, а легитимность существующих институтов и механизмов будет ставиться под вопрос». По данным швейцарского банка Credit Suisse,в 2015 г. впервые в истории человечества 1% его стал владеть 50% всех богатств, а в 2016 г.1% населения владеет уже 52% всех богатств. А Россия – впереди планеты всей: 1% ее населения уже владеет 72% богатств страны…

Я далеко не сторонник «всеобщего равенства» (оно возможно лишь на кладбище, точнее – его подземной части, ибо в надземной – от покосившегося деревянного креста до мраморно-каменных замков...), неравенство людей, социальных групп – необходимое условие развитие цивилизации. Но опять же – все «в меру». Условно говоря, когда Индекс Джини, показатель экономического неравенства, 0,2-0,3 (Дания, Норвегия, Швеция и др.) – это «нормальное» неравенство, при котором обеспечивается достаточно благоприятное развитие общества. А когда Индекс Джини 0,4-0,5 и выше (Россия, США, Венесуэла, Бразилия, Гватемала, Намибия, Сальвадор, Боливия, Гаити и Зимбабве) – жди беды…

        Вообще «Стратификация является главным, хотя отнюдь не единственным, средоточием структурного конфликта в социальных системах» (Т. Парсонс). И в эпоху постмодерна стратификация общества по критерию включенные/исключенные становится одним из главных, точнее – главным конфликтогенным (девиантогенным, криминогенным, суицидогенным, терророгенным) фактором.

Двуликость свободной экономики, особенно в российских условиях, начинает все больше осознаваться отечественными учеными, журналистами, вообще мыслящими людьми. «Рабство якобы отменено, а на самом деле присутствует в нашей жизни в полной мере. Только на место личной зависимости встала зависимость экономическая или социальная… Из шести миллиардов людей, живущих сегодня на планете, лишь самое малое меньшинство имеет право на индивидуальность… Остальные превращены в безликую массу, которая используется в экономике, как мясной фарш в кулинарии… Родившийся рабом, на всю жизнь остается рабом промышленности, которая забирает его тело взамен на уголь или кирпич; родившийся среди серых заборов и фабричных корпусов навсегда остается в этом пейзаже, как раб… Различие между реальным социализмом и реальным капитализмом меньше их основного сходства в отношении к человеку как к рабу на промышленной плантации… Управляющему меньшинству принадлежат не только деньги и не только собственность, но и свобода… Колесо социального прогресса застряло в исторической грязи. Оно крутится на месте… Рабство остается рабством, даже если рабы ездят на работу в собственных автомобилях и отдыхают в Египте в отелях all inclusive» (А. Поликовский). Последняя фраза – не про нас ли с вами, уважаемые читатели?

Ясно, что необходимы нетривиальные идеи и решения сложнейших мировых социально-экономических проблем, связанных со «вторым лицом» современного капитализма. Но надежды на своевременность таких неординарных ходов (как создать не социализм и не капитализм!) невелики. «Хозяева мира» вполне удовлетворены status quo. «Исключенные» либо безмолвствуют, либо способны на «беспощадный бунт», не меняющий принципиально порождающих его отношений. Включенный «средний класс» и его идейные представители – либералы и либертарианцы – психологически не готовы отказаться от «благ» рынка и свободной экономики. Тем более, что им есть что терять, и не ясно, что они приобретут со сменой парадигмы и ее практических воплощений.

Между тем, «формирующаяся мировая экономика должна привести к положению, при котором для выполнения всей необходимой работы потребуется всего 20 процентов рабочей силы, а 80 процентов людей окажутся не у дел, т.е. бесполезными потенциальными безработными» (С. Жижек). Впрочем, до этого человечество может и не дожить. «Ядерный пепел» становится все большей реальностью. Тем более, что и «правые», и «левые» жаждут насилием изменить мир, построить его «по-своему», т.е. очередное «светлое будущее»…

 

 

 

 

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ГУЛАГ БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ

В июле 1989 года Яков Ильич Гилинский пригласил меня (тогда ещё студента) на Первый Соловецкий форум. Так мы впервые побывали на Соловках.В этом году в августе 2016 я вновь приехал на Соловки. Приглашаю посмотреть мой небольшой фильм о Соловецком лагере особого назначения.

 

 

Говорят, в каждом веке есть своё средневековье.

30 октября в России отмечают день памяти жертв политических репрессий. В XX веке репрессии правящего режима привели к созданию системы концентрационных лагерей, где содержались противники советской власти и уголовные преступники. Первый из таких лагерей был создан на Соловках – Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН).

«История – это не то, что было, а то, что осталось». Преступления ГУЛАГа срока давности не имеет. Если мы не расскажем всей правды о Соловках и о ГУЛАГе, то эта рана так и будет гнить, отравляя весь организм. И главное – возможен рецидив!

Первые концентрационные лагеря в Советской России были созданы по приказу Троцкого в конце мая 1918 года, когда предполагалось разоружение чехословацкого корпуса.
23 июля 1918 года Петроградский комитет РКП(б) принял решение о «красном терроре» и постановил, в частности, взятие заложников и «устройство трудовых (концентрационных) лагерей».
Сохранилась августовская (1918 года) телеграмма Ленина в Пензенский Губисполком: «Необходимо произвести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города».

15 апреля 1919 года был опубликован декрет ВЦИКа «О лагерях принудительных работ», предполагавший создание минимум одного лагеря на 300 человек при каждом губернском городе. К концу 1919 года действовал уже 21 стационарный лагерь.

К концу 1921 года в РСФСР было уже 122 лагеря. При этом в 117 лагерях находилось 60 457 заключённых, в лагерях ВЧК более 25 000 — итого около 100 000.

Осенью 1923 года было 315 исправительных лагерей, из которых один из самых известных — созданный в том же году Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН) — послужил основой возникшей впоследствии системы лагерей ГУЛАГа.
Стараниями Михаила Кедрова (сподвижника Ленина) в Соловецком монастыре был создан концентрационный лагерь для военнопленных Гражданской войны.
7 июня 1923 года пароход «Печора» доставил в Соловки активистов политических партий, недавних союзников большевиков по борьбе за власть. Расстрелять их было нельзя, но и жить этим людям в новой стране было невозможно.

Сам термин «лагерь особого назначения» предполагал, что там будут содержаться не враги (их расстреливали сразу), а те, кто и не боролся с советской властью, но и не принимал её. В лагерь попадали инакомыслящие историки, юристы, филологи, офицеры, священнослужители.

Большевики не первые и не единственные, кто ссылал и уничтожал инакомыслящих. Соловецкий монастырь в течение многих лет использовался в качестве места изоляции непокорных воле государя православных иерархов, еретиков и сектантов. Известный философ Владимир Соловьёв в своих книгах допускал такую критику царского режима, что пошли слухи о предполагаемой высылке В.Соловьёва Победоносцевым на Соловки.
Во время гражданской войны «белые» использовали Соловки в качестве места высылки неблагонадёжных.
То есть, большевики ничего нового не придумали, они использовали старый опыт, но только многократно увеличили масштабы.

СЛОН не был неожиданным феноменом. Скорее – закономерным следствием того, что было на Соловках до большевиков.
В качестве места заточения Соловецкий монастырь использовался около 350 лет с середины 16-го столетия до конца 19-го. Первый острог на Соловках был сооружён ещё в 1579 году. Камеры заключённых на протяжении первых трёхсот лет располагались по всей территории монастыря. По предписанию некоторые из заключённых содержались взаперти под крепким караулом до смерти в ручных и ножных кандалах, другие были прикованы цепью к стене, иных надлежало использовать в тягчайших трудах под строгим надзором.
В период с XVI до начала XX века в монастырскую тюрьму были заключены 316 человек. Окончательно закрыта монастырская тюрьма была лишь в 1903 году.

Совнарком РСФСР постановил уничтожить тюрьмы для уголовных преступников в течение ближайших пяти лет и применять к «правонарушителям» только метод воспитания трудом в условиях возможно широкой свободы.
Идея была неплоха: заменить пребывание в тюрьмах принудительным трудом без конвоя; так сказать, физическим трудом перевоспитать преступника. Тюрьма, как известно, не исправляет, а ещё более формирует преступника.

Западная криминология того времени исходила из предположения о врождённой (генетической) предрасположенности к преступлению. А советская криминология, исходила из того, что человек есть совокупность всех общественных отношений и, следовательно, изменив общественные отношения, можно изменить человека.

В 1919 году ВЧК учредила на Севере ряд принудительных трудовых лагерей, которые должны были существовать на собственные деньги без поддержки центра.
На Соловки в 1920 году прибывает комиссия Архангельского ЧК для изъятия монастырского имущества. Монахам было предложено покинуть монастырь. Некоторые уехали, а остальные до 1923 года работали вольнонаёмными в образованном при Соловецком лагере совхозе. Монахов ставили на те работы, где была нужна честность.

Массовое убийство монахов было и до советской власти. В январе 1676 года монастырь штурмом был взят царскими войсками. Из почти тысячи старцев и бельцов, запершихся в обители, в живых осталось только 14 человек.

В июле 1923 года первые заключённые были переправлены из Архангельска на Соловецкий остров. Постановлением СНК СССР от 13 октября 1923 года организовался Соловецкий лагерь принудительных работ. В лагере предполагалось разместить 8 тысяч человек, в основном политических заключённых.

На 1 октября 1924 года численность политических заключённых в лагере составляло 429 человек: из них 176 меньшевиков, 130 правых эсеров, 67 анархистов, 26 левых эсеров, 30 социалистов других организаций.
«Политические» содержались отдельно от других заключённых в Савватеевском скиту. Они были освобождены от физического труда (кроме авральных работ), имели свой орган управления (старостат), могли видеться с родственниками, получали помощь от Красного Креста.

19 декабря 1923 года во время прогулки были убиты пятеро и ранены трое членов партии эсеров и анархистов. Этот случай получил широкую огласку в мировой печати. С конца 1923 ОГПУ начало политику ужесточения режима содержания политических заключённых. Однако «политические» начали голодовку и добились, что летом 1925 года они все были вывезены на материк.

«Железной рукой загоним человечество к счастью!» – Этот лозунг большевиков перекликался с монастырской легендой Соловецкого монастыря, согласно которой ангелы жестоко избили жену рыбака железными прутьями у Секирной горы. История повторилась спустя четыре столетия, когда здесь жестоко избивали заключённых штрафного изолятора, который был на Секирной горе.

Первым комендантом Соловецкого лагеря особого назначения с 13 ноября 1925 года по 20 мая 1929 года был Ф.И.Эйхманс.

В этот период в лагерном заключении находилось 119 лиц духовного звания, 485 сотрудников ВЧК и ОГПУ, 591 человек бывших членов ВКП(б).
По инициативе начальника лагеря чекисты создали музей, куда поместили 1500 единиц хранения монастырского архива, 1126 старых книг и рукописей, две с половиной тысячи икон. Всего 12 тысяч экспонатов.
Изучались острова архипелага, скиты на Анзере, неолитические лабиринты на Большом Заяцком острове. 138 научных учреждений СССР переписываются с краеведами Соловков. 13 марта 1925 года организуется Соловецкое отделение Архангельского общества краеведения (СОАОК).
12 мая 1925 года очередным приказом УСЛОНа северо-восточная часть Большого Соловецкого острова объявлена заповедником.

Соловки – это был СССР в уменьшенном масштабе. До 1930 года на островах действовало 30 предприятий. Лагерь осуществлял лесозаготовки и торфоразработки, занимался сельским хозяйством, обслуживал кирпичный и механический завод, осуществлял дорожное строительство. Помимо этого, лагерь участвовал в начале строительства Северного участка Беломорско-Балтийского водного пути.

Но самым массовым промыслом были лесозаготовки. Древесину продавали за границу: «сосна пахнет валютой».
Эксплуатация рабсилы на лесозаготовках была беспрецедентной. Справка из слоновской папки 1928 года в архиве МВД Республики Карелия:
«128 заключённых оставлены на Красной Горке на ночь в лесу по причине невыполнения урока», — сообщал начальству младший надзиратель С.П. Поваров.
«В партии 46 человек, прибывшей из командировки Параново, 75% оказались с отмороженными конечностями», — докладывала врач Л.Н. Вольская.

Лозунг «Через труд — к освобождению» впервые появился не в Освенциме, а на Никольских воротах Соловецкого кремля.
Большевики полагали, что трудом можно будет построить справедливый мир свободных людей. Задача лагерей была – приучением к труду перевоспитать из социально вредных людей – полезных членов общества.
«Мы путь земле укажем новый, –
Владыкой мира будет труд».

Была ли ошибочной идея перевоспитания преступников трудом?
Первоначально принудительный труд для преступников подразумевался без конвоя. Но постепенно принудительный труд превратился в каторжный.

История, как известно, повторяется. Спустя 100 лет после Великой октябрьской социалистической революции с «нетрудовым элементом» вновь начнётся борьба. По подсчётам правительства у нас около 15 миллионов «тунеядцев»! В правительстве говорят: «всё должно быть справедливо». Кто не захочет работать, против них будут приниматься административные меры или даже уголовные – направление на принудительные работы.

С 2017 года принудительные работы вновь станут уголовным наказанием. «Это ещё одна альтернатива лишению свободы», – объясняют общественности.
Хотя в Уголовном Кодексе РФ уже есть статья 53.1. Принудительные работы.
Однако теперь вновь осуждённые, отправленные в исправительные центры, «не смогут самостоятельно выбирать работу или поменять работу, не смогут без разрешения администрации покинуть исправительный центр».
Возможно, появятся «новые соловки»…

Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад. Такой «ад» и возник на Соловках.
«Адский остров» – так назвал свою книгу Созерко Мальсагов – бывший офицер царской армии, которому 15 мая 1925 года удалось вместе с другими заключёнными совершить побег из Соловецкого лагеря. Финская тюрьма после Соловков показалась им сущим раем. В 1925 году Мальсагов написал книгу воспоминаний «Адский остров», которая была опубликована в Англии в 1926 году.
Вместе с Созерко Мальсаговым бежал и Г.Д.Безсонов. В 1926 году он написал книгу «Двадцать шесть тюрем и побег с Соловков».

Книги Мальсагова и Безсонова вызвали бурную реакцию в зарубежной прессе. Разразился скандал. В Ватикане утверждали, будто в одном из самых благодатных монастырей Святой Руси коммунисты устроили лагерь смерти.

На Соловки (видимо, по заказу ОГПУ) была отправлена киногруппа под руководством режиссёра А.А.Черкасова. В 1927 году они сняли фильм «Соловки – Соловецкие лагеря особого назначения». Этот документальный фильм и сегодня смотрится с интересом.

Западной общественности фильм, видимо, показался не убедительным. В 1929 году в Соловецком лагере побывал Максим Горький. В задачу Горького входило рассказать правду о Соловках. Его принимали как почётного гостя, и, разумеется, показывали всё самое лучшее.

Олег Волков в книге «Погружение во тьму» приводит следующие воспоминания о приезде Горького на Соловки:
«Я был на Соловках, когда туда привозили Горького. Раздувшимся от спеси (ещё бы! под него одного подали корабль, водили под руки, окружили почётной свитой), прошёлся он по дорожке возле Управления. Глядел только в сторону, на какую ему указывали, беседовал с чекистами, обряжёнными в новехонькие арестантские одёжки, заходил в казармы вохровцев, откуда только-только успели вынести стойки с винтовками и удалить красноармейцев… И восхвалил!»

Но Максим Горький не был наивным человеком. От проницательно взора автора пьесы «На дне» не удалось скрыть показуху. Горький не мог не заметить, что заключённые одеты во всё новое. «Не люблю парадов», – сказал Горький, когда ему показывали больницу.
Писателя сводили и на Секирную гору, где находился штрафной изолятор. Там поставили стол, разложили газеты. Но штрафники в знак протеста держали газеты вверх ногами. Горький подошёл и перевернул газету одному из заключённых, показав, что понял, в чём дело.

Бывший заключённый СЛОНа академик Д.С.Лихачёв вспоминал:
"… я видел Горького в Соловецком лагере и отлично знаю, что он видел, что там происходит. Один мальчуган рассказал ему об истязаниях, о том ужасе, который творится в лесу. Однако, вернувшись в Москву, в 1930 году в журнале «Наши достижения» (!) он опубликовал восторженный очерк о соловецких чекистах...".

В очерке «Соловки» Горький не упомянул о пытках и откровениях мальчугана. А мальчик после разговора с писателем бесследно исчез. После отъезда Горького начались массовые расстрелы, карцеры были забиты до отказа.

«Буревестника революции» Горького прозвали «соловьем Соловков». Однако если внимательно читать очерк «Соловки», то можно понять, что хотел между строк сказать Горький.
«Соловецкий лагерь особого назначения" – не «Мёртвый дом» Достоевского, потому что там учат жить, учат грамоте и труду. … Разумеется, я не стану отрицать, что существуют благочестивые звери, которые душат людей с молитвой на устах. Бытие таких зверей вполне оправдано в государствах, где жизнь человека равна нулю, где самодержавно командующее мещанство безнаказанно истребляет миллионы рабочих и крестьян, посылая их на международные бойни с пением гимна: «Спаси, господи, люди твоя»...»

Солженицын полагал, что Максим Горький в 1929 году знал о Соловках всё, ибо нашлись люди, которые сумели донести до него всю правду.
Но даже если Горький догадывался о правде, что уже тогда, в 1929 году, он мог сделать?

Показательны слова Горького о Ленине: «Ленин так хорошо знал историю прошлого, что мог и умел смотреть на настоящее из будущего».

Сразу после визита Горького комиссией под руководством секретаря Коллегии ОГПУ А.М. Шанина был составлен акт:
«3357 несовершеннолетних подростков, в большинстве своём — беспризорные дети, находящиеся на территории СЛОНа, не получая должной квалификации, разлагаются морально и физически взрослой частью заключённых — процветает использование их в качестве пассивных педерастов».

На Соловках по отношению к заключённым применялись разнообразные пытки и унижения. Заключённых заставляли: считать чаек, громко кричать Интернационал, перетаскивать камни или брёвна с места на место.
И при этом лицемерно говорили: «Советская власть не карает, а исправляет».

На Соловках «перевоспитывались» многие интеллигенты. Одним из них был и Дмитрий Сергеевич Лихачёв. Студент Ленинградского государственного университета Д.С.Лихачёв был арестован 8 февраля 1928 года за участие в студенческом кружке «Космическая академия наук», где незадолго до ареста сделал доклад о старой русской орфографии, «попранной и искажённой врагом Церкви Христовой и народа российского».

Студент Лихачёв Д.С. был осуждён на 5 лет за контрреволюционную деятельность. С 1929 года до перевода на материк заключённый Лихачёв работал сотрудником криминологического кабинета в Соловецком лагере особого назначения. В местной газете он опубликовал свою первую научную работу «Картёжные игры уголовников».

В ночь 28 октября 1929 года на Соловках было расстреляно 300 человек. Д.С.Лихачёва должны были расстрелять, но ему чудом удалось спастись. После досрочного освобождения и возвращения в Ленинград, Д.С.Лихачёв успешно закончил университет, и впоследствии стал академиком.
В сентябре 1998 года в Пушкинском Доме я встречался с Д.С.Лихачёвым и подарил ему свой роман-исследование «Чужой странный непонятный необыкновенный чужак».

Некоторые заключённые, прошедшие Соловки, вспоминают, что там были удивительные отношения между людьми, и для них СЛОН не ассоциируется с тюрьмой.
С 1922 по 1926 гг. в лагере выходили газеты, издавался журнал, действовал театр, в котором играли заключённые. Лагерники сложили несколько песен, в частности, «Море белое — водная ширь…»
Этот период описан в воспоминаниях Бориса Ширяева «Неугасимая лампада».

Эмблемой лагерного журнала «Соловецкие острова» в 19З0-е годы было изображение беломорской большеклювой чайки, летящей над морем на фоне трёх прибрежных камней. А на занавесе открывшегося в 1923 году лагерного театра была вышита беломорская чайка – совсем как в московском художественном театре (МХАТ).
Спектакли в театре были платные и бесплатные. На Соловках был не только театр, но и симфонический оркестр. Проводились спортивные соревнования.

Несмотря на тяжёлые условия, на Соловках многие заключённые не ломались, а лишь становились сильнее духом. Директор Русского музея Николай Сычев — организовывал лагерный музей. Профессора-генетики ухаживали за животными в лагерном крольчатнике. В лагере работал талантливый геолог Николай Кольцов, арестованный в 1931 году якобы за антисоветскую агитацию.

В книге «Записки вредителя» В.В.Чернавин описал технологию чекистского подбора кадров для нужд ОГПУ. При недовольстве администрации работой спецов-зэков их показательно уничтожали «за вредительство», а на воле отлавливались новые жертвы. Агенты ГПУ выискивали по городам и весям мастеров своего дела, арестовывали их по спровоцированным обвинениям и заставляли даром работать на лагерных предприятиях.

Великой стройке социализма в СССР нужны были работники. Но платить достойную зарплату государству было нечем. Поэтому давали срок и ссылали в лагерь на принудительные работы. Рабы трудились бесплатно.

На заседании Политбюро Сталин предложил награждать зэков орденами, но не выпускать из лагеря, «чтобы на свободе они опять не испортились».
Сталин не был исчадием ада. Он исходил из государственной необходимости. Ему нужно было изолировать врагов и не тратить денег на их содержание, а ещё лучше, если будут приносить пользу. Поэтому идея была создать лагеря на самоокупаемости: чтобы заключённые и работали и кормили себя сами.

На Соловках содержался известный православный священник и философ Павел Флоренский. 1 сентября 1934 года Флоренский был отправлен со спецконвоем на Соловки. На Соловецком лагерном заводе йодной промышленности он занимался проблемой добычи йода и агар-агара из морских водорослей; там же запатентовал более десяти научных открытий.

«Я научился благодушию, – писал П.Флоренский, – когда твёрдо узнал, что жизнь и каждого из нас, и народов, и человечества ведётся Благою Волею, так что не следует беспокоиться ни о чём, помимо задач сегодняшнего дня».
25 ноября 1937 года П.Флоренский был приговорён особой тройкой НКВД к высшей мере наказания и расстрелян.

Арестанты, не способные к тяжелому физическому труду, были обречены на смерть от истощения. Нарком Ежов на вопрос начальника Оренбургского УНКВД Успенского, что делать с пожилыми заключёнными, ответил: «Расстреливать».

Олег Волков в книге «Погружение во тьму» по личным воспоминаниям описал происходившее на Секирной горе. При нём чекисты сложили перед алтарем церкви на Секирной горе клумбу из побелённых известью камней в виде пятиконечной звезды, вписанной в круг. Палачи выводили обречённых на смерть узников из камер и ставили по пять человек у линии круга.

Вещи и золотые зубные коронки погибших становились добычей охраны.
«Акт проверки деятельности администрации лагерной командировки Голгофа в 1929 году», составленный комиссией ОГПУ, гласит: «Большие могилы, в которых помещалось до 800 трупов, были переполнены таковыми доверху и оставались открытыми. Вышеуказанные могилы расположены на видном месте, на противоположной горе, через овраг от основных корпусов размещения заключенных».

По данным Центрального архива КГБ СССР, как сообщает Юрий Бродский, только в одном 1933 году на Соловках находилось 19287 заключённых. И убивали здесь не десятками и не сотнями, а тысячами, но могил здесь нет вообще, ибо расстрелянных и умиравших на Соловках не хоронили, а просто сбрасывали в ров, следы чего давно сровняли с землей.

За время существования лагеря в нём умерло около 7,5 тысяч человек, из которых 3,5 тысячи — в голодном 1933 году.
Только при прокладке железной дороги к Филимоновским торфоразработкам в 1928 году, на восьми километрах дороги погибло десять тысяч украинцев и донских казаков.

СЛОН был закрыт 16 ноября 1931 года. Однако вновь организован 1 января 1932 года. И окончательно закрыт 4 декабря 1933 года. Заключённые, аппарат и имущество Соловецкого лагеря были переданы Беломорско-Балтийскому исправительно-трудовому лагерю.
Освободили лишь 450 человек, из них 16 матросов, участников Кронштадтского восстания, и даже семь контрреволюционерок.

Когда лагерь расформировали, на его месте в 1936 году создали Соловецкую тюрьму особого назначения (СТОН).
27 октября 1937 года часть заключённых погрузили на баржи и доставили в посёлок Повенец, где расстреляли в урочище Сандормох (1111 человек, в том числе всех нетрудоспособных и «ненаряженных» — лагерный термин, обозначавший заключённого, не имеющего специальности).

В 1937-1938 годах по разнарядке из Москвы были расстреляны 1800 заключённых. Палачи заводили узников в помещение, оглушали их ударом березовой палицы по голове, раздевали и связывали проволокой. Затем людей везли к ямам, выкладывали по пять тел в ряд, убивали выстрелами в голову, а помощники в это время подтаскивали к ямам следующих.

Расстрельные приговоры приводила в исполнение бригада во главе с палачом, имевшим двадцатилетний стаж работы. Он лично убивал осенью 1937 года ежедневно от 180 до 265 соловецких заключённых. Имя его капитан НКВД Михаил Матвеев — участник штурма Зимнего дворца. За выполнение соловецкой спецоперации М.Р.Матвеев был награждён ценным подарком и серебряным нагрудным знаком «Почётный работник ВЧК-ОГПУ».

Лучшая часть заключённых из партийцев и чекистов давала письменные обязательства «не смешиваться с остальной массой заключённых и до самой смерти блюсти секретность обстоятельств лагерной жизни».

Заключённый СЛОНа Нафталий Аронович Френкель (в молодости финансовый авантюрист и контрабандист) предложил рационализаторские идеи развития лагеря. За это срок ему был сокращён вдвое. Вскоре Френкель стал начальником экономического отдела УСЛОНа. Он говорил: «От заключённого нам надо взять всё в первые три месяца. А потом он нам не нужен…»
Из его слов понятно, почему впоследствии Френкель стал одним из «крёстных отцов» ГУЛАГа, дослужился до звания генерал-лейтенантом НКВД и спокойно вышел на пенсию.

В алтаре храма Вознесения на Секирной горе кто-то нацарапал: «Товарищи!.. Соловки — это школа, ведущая нас на путь к рецидиву и бандитизму!»

История подтвердила монастырскую присказку «Сегодня в Соловках — завтра в России».
СЛОН стал своего рода полигоном для ГУЛАГа. По свидетельству В.Шаламова, на Соловках обрёл право на жизнь «общенародной стандарт — бараки на двести пятьдесят мест двухъярусной соловецкой системы с уборными на восемь очков в ряд». Опытным путём в Соловках определялись нормы питания, способы использования принудительного труда, техника расстрелов и технология захоронения тел.

Приоритет в создании газовых камер для убийства людей вполне мог бы принадлежать Советской стране. На Соловках уже были созданы запасы отравляющего вещества хлорпикрина. Но доктор Николай Жилов, из лагерной санчасти, на свой страх и риск уничтожил этот газ.

«Гибельные эти острова предвосхитили гитлеровские Vernichtungslagern – лагеря уничтожения», – писал о Соловках Олег Волков, автор книги «Погружение во тьму».

Соловки стали синонимом смерти. Когда сотрудники ГПУ расстреливали людей во внесудебном порядке где-нибудь в Сибири, то родственникам убитых устно сообщали: «Отправлен на Соловки».

Николай Киселёв служил охранником в Соловецком лагере особого назначения. В 1930 году Киселёв сбежал в Финляндию и там написал воспоминания «С.Л.О.Н. Соловецкий лес особого назначения».
«Чекист-надзиратель прекрасно знает, что заключённый заблудился по болезни, но он желает выслужиться, получить повышение, получить благодарность в приказе и денежную награду, а главное – им владеет особенный чекистский садизм. Он рад поэтому взять такого заключённого на мушку и выстрелом из винтовки положить наповал».
«В отчаянии многие женщины своих детей умерщвляют и выбрасывают в лес или в уборные, вслед кончая и сами жизнь самоубийством».

В романе «Обитель» Захар Прилепин приводит факты из заключения комиссии, побывавшей в Соловецком лагере особого назначения.
«Особенными зверствами на острове Революции отличался командир 5-й карантинной роты заключённый Курилко… Наиболее изощрённые художества: заставлял заключённых совершать акт мочеиспускания друг другу в рот, учредил специальную кабинку для избиений, ставил голыми под снег, принуждал прыгать зимой в залив и прочее». …
«Сотрудник ИСО Горшков понуждал к сожительству женщин, присваивал деньги и вещи заключённых. Каждая из склонённых Горшковым к сожительству женщин числилась у него под номером; по номерам же эти женщины вызывались на оргии, в которых принимал участие и сотрудник ИСО Ткачук, а также ряд других сотрудников».

“Здесь власть не советская, а соловецкая”, – излюбленное выражение Игоря Курилко (позднее расстрелянного). – «Кто не убивает, того убивают самого».

16 июля 1989 года, когда я был на Соловках, то подвергся насилию со стороны нетрезвого человека (местного). Как студент-юрист я сделал всё как учили. Но уголовное дело было закрыто. Тогда я на личном опыте понял, что и как происходит на Соловках.

«Эта система растопчет кого угодно. Ты перед ней песчинка. … Если тебя заказали, то дело «сошьют» так, что не отмажешся. У него же приказ! Ментовка это тебе не Мосторг, здесь «шьют» на заказ.
— Но я же не совершал никакого преступления!
— Начальство прикажет — будет преступление. А совесть — она здесь лишняя. Следователь должен или не выполнить незаконный приказ, или подать в отставку. А кто же при нынешней безработице от работы откажется, особенно если семья и дети. Я как-то прочитал в газете, что из семи человек шесть будет подчиняться приказам начальника, даже если их исполнение будет приносить страдания другим людям.
— А как же закон?!
— У нас профессиональная подлость, а не закон! Так что не связывайся с властью! Плетью обуха не перешибёшь. А высунулся — получи по физиономии, будет тебе наука: или не высовывайся, или не ной. Сиди тихо, как мышь под веником, и всё будет. А честность свою лучше попридержать. У нас по закону, если честно признаешься, тебя же и посадят; так что приходится врать».
(из моего романа-быль «Странник» (мистерия) на сайте Новая Русская Литература

© Николай Кофырин – Новая Русская Литература – http://www.nikolaykofyrin.ru

ИНФОРМАЦИЯ о 16-ой ежегодной конференции Европейского Общества Криминологов (ESC)


ИНФОРМАЦИЯ

о 16-ой ежегодной конференции Европейского Общества Криминологов (ESC)

 

Шестнадцатая ежегодная конференция Европейского Общества Криминологов (European Society of Criminology) состоялась 21-24 сентября с.г. в Мюнстере (Германия). Свыше 1500 заявленных докладов на секциях, десяток докладов на пленарных заседаниях не позволяют сколь-либо подробно остановиться на их анализе. Поэтому только кратко о пленарных докладах и некоторые общие впечатления.

Растет общее количество участников криминологических конференций, особенно молодежи. Мое поколение уходит, на смену приходят тысячи молодых коллег. По-прежнему, большинство секционных докладов основываются на результатах эмпирических исследований. При этом были представлены компаративистские исследования в разных странах. Основная «глобальная» тенденция – переход от анализа конкретных видов преступлений (хотя, конечно, есть и это) к проблеме социального контроля над преступностью: профилактика преступлений; роль и место лишения свободы; тенденции «заключенности»; состояние тюрем; работа полиции (в т.ч. концепция «community policing», один из разработчиков которой – профессор W. Scogan выступал с двумя секционными докладами); смертная казнь в Японии; деятельность судов, системы «criminal justice»; уголовное наказание; ресоциализация; «Criminology and Human Rights», и т.д., и т.п.

Тематика пленарных заседаний отражает основные направления криминологической мысли. F. Duenkel проанализировал, в частности, динамику уровня заключенных (на 100 тыс. жителей), отметив ее снижение в большинстве европейских и неевропейских стран. При всем сокращении уровня заключенных, первое место неизменно сохраняет США. На втором месте – Россия, далее Украина и Белоруссия… Наименьший уровень заключенных в Европе – в Швеции (53 на 100 тыс. жителей). Средний срок лишения свободы в Европе – 1 год 8 месяцев… (И это – правильно! Длительные сроки лишения свободы бессмысленны, неэффективны, калечат людей психически и физически, сводя к нулю возможности ресоциализации после отбытия наказания). Докладчик упомянул (и показал на слайде) новую Колпинскую колонию в Ленинградской области. Заключительные слова докладчика: «Будущая стратегия – декриминализация многих деяний».

В докладе A. Lieblingговорилось о качестве тюрем, роли легитимности и доверия в поддержании правопорядка.

T. Feltes остановился на географии преступности и деятельности полиции в городе. Сравнивалась ситуация в Париже, Берлине, Бремене. Подчеркивалась роль неформального социального контроля над преступностью. Докладчик призвал к созданию «новой теории полиции».

M. Eisner поделился достижениями в превенции преступлений, начиная с раннего, дошкольного возраста. К чему приводит отсутствие превентивной работы с раннего возраста докладчик проиллюстрировал тремя фотографиями: И. Джугашвили – мальчик, юноша, генералиссимус… В дилемме «превенция или репрессии» автор явно на стороне превенции.

«Экономическая и финансовая преступность: это же экономика, дураки!» («Economic and financial crime: it’s economy, stupid!»). Так эмоционально W. Huisman показал сложные современные соотношения легальной и нелегальной, теневой, серой экономики. В докладе рассматривались взаимосвязи между экономическими условиями, экономическими кризисами и экономическими преступлениями. Дураки ли субъекты экономических преступлений – вопрошает докладчик. И отвечает: беловоротничковые преступники – психологически нормальны...

Россия была представлена секционными докладами автора этих строк (Excluded as Subject and Object of Crime) и А.Л. Гуринской – «Ice Age for Russian Criminology? An Examination of Textbook and Assessment of Academic’s Perception» и«How legitimate are Private Security Guards in Russia? Assessing Citizen’s Perceptions» (совместно с M. Nalla).

Ну, и неформальное общение с зарубежными коллегами нередко интереснее и живее самих докладов…

И два слова о Мюнстере. Типичный немецкий университетский город, с большим собором и парой костелов, множеством университетских зданий, дворцом и ратушей. Чистый, аккуратный, пешеходов не встретишь: все на автомашинах или велосипедах. Последние преобладают: город-то небольшой, на велосипедах и стар, и млад, а то и собаки (в корзинке у хозяина-велосипедиста).  

Приглашение на конференцию «Уголовная политика и правоприменительная практика»

Уважаемые коллеги!

 

Приглашаем принять участие в работе IV–ой  Всероссийской научно-практической конференции «Уголовная политика и правоприменительная практика», которая состоится  3 ноября 2016 года в Северо-Западном филиале ФГБОУВО «РГУП» (г. Санкт-Петербург, ул. Александровский парк, д. 5, лит «А», конференц-зал). Начало работы конференции – 10 часов, регистрация  с 9 часов.

 

В ходе конференции предполагается обсуждение следующих вопросов:

-      конституционные основы уголовной политики;

-      уголовный закон: проблемы криминализации и декриминализации;

-      влияние уголовной политики на судебно-следственную практику;

-      уголовная политика в сфере назначения наказания и практика;

-      актуальные проблемы современной уголовно-исполнительной политики.

 

Форма участия в работе Всероссийской научно-практической конференции: очная, заочная.

 

Для участия в работе конференции до 15 октября 2016 года необходимо направить в адрес Оргкомитета по электронной почте заполненную заявку и выслать тезисы по адресу: kaf.up@mal.ru (см. Приложения).

 

Издание сборника тезисов планируется после работы конференции.

 

Проезд до г. Санкт-Петербурга и проживание оплачивается участниками конференции самостоятельно. На период проведения конференции оргкомитет оказывает участникам содействие в бронировании гостиницы. О необходимости бронирования гостиницы, категории номера и сроках бронирования необходимо указать заранее в заявке на участие.

 

Контактные телефоны: кафедра уголовного права (812) 655-64-55 (вн. 316); адрес электронной почты: kaf.up@mail.ru– специалист кафедры Грибанова Алла Александровна

Научный отдел — Пронина Ада Сергеевна (тел. 8(812) 655-64-55 (вн.412), адрес электронной почты: nauka-szfrap@mail.ru

 

Девиантология как социология девиантности.

Уважаемые коллеги. Мировая криминология давно рассматривает преступность как вид девиантности, а криминологию как социологию преступности. У нас эта позиция разделяется далеко не всеми. Это — нормально. Полипарадигмальность — знамение нашего общества постмодерна. Поэтому я рискую предложить на сайте недавно опубликованный мой текст (см. ссылку 1).

 

Я. Гилинский

 

Девиантология как социология девиантности[1]

 

Постановка проблемы. Проблемы социального «зла» всегда привлекали ученых. Философы и юристы, медики и педагоги, психологи и биологи – каждый с позиций своей науки изучали и оценивали различные нежелательные явления, «отклонения» – преступность, пьянство и алкоголизм, наркотизм, самоубийства, проституцию, гомосексуализм, сексуальные «извращения» (перверсии) и т.п. При этом, однако, отсутствовал общий подход, позволяющий объяснить, казалось бы, различные феномены социального бытия как проявления некоторых общих его закономерностей.

В каждой науке в процессе ее развития формируются относительно самостоятельные направления, отрасли знаний. Так из физики выделились физика твердых тел, квантовая физика, термодинамика, астрофизика и др. А из химии – органическая химия, неорганическая химия, биохимия, геохимия и др. Социология, как наука об обществе, общественных системах и процессах также «размножилась» и включает социологию молодежи, социологию города, социологию труда, социологию села, и многие другие «социологии», в том числе, близкие автору – криминологию (социология преступности) и девиантологию (социология девиантности).

Если криминология ведет отсчет от XVIIIвека (Ч. Беккариа и др.), то девиантология, как социология девиантности, девиантного поведения – совсем молодая наука. Даже если к числу первых фундаментальных трудов в этой области знаний отнести книгу Э. Дюркгейма «Самоубийство: Социологический этюд», то, во-первых, это самый конец XIX века (1897 г.). А, во-вторых, это все же не концепция девиантности в целом как сложного социального феномена. Скорее всего, девиантология — детище второй половины XXстолетия. Именно после Второй мировой войны появились девиантологические работы R. Akers(1985), N. Ben-Yehuda(1990), D. Downes and P. Rock(1988), E. Goode(1949), E. Goode and N. Ben-Yehuda(1994), P. Higgins and R. Butler(1982), T. Hirschi(1969), S. Lamnek(1990), Lemert E. (1951), A. Liazos(1972), A. Liska(1987), S. Palmer and J. Humphery(1990), E. Pfuhl and S. Henry(1993), A. Podg?recki(1969), E. Schur(1971), C. Sumner(1994), S. Traub and C.  Little(1975), P. Wilson and J. Braithwaite(1978), и др.

 С 1979 г. начал выходить международный журнал «Deviant Behavior». И только в 2001 г. появляется первая четырехтомная энциклопедия: Bryant C. (Editor-in-Chief). Encyclopedia of Criminology and Deviant Behavior. Historical, Conceptual, and Theoretical Issues. К началу 1970-х годов относятся и первые отечественные статьи по девиантологии[2]. Только тогда нельзя было употреблять иностранные слова («поклонение перед Западом»!), так что статьи были посвящены «отклоняющемуся поведению» («социальным отклонениям»).

Почему двадцатый век породил интерес к таким общественным формам жизнедеятельности, которые не соответствовали представлению о «правильном», «нормальном», допустимом? В недрах западной цивилизации, основанной, так или иначе, на христианских ценностях, заповедях и миропорядке (будь то католицизм, протестантизм или же православие), вызревают силы, «чуждые» этому миропорядку и его нравственности. Страны западного мира, независимо от уровня экономического развития и общественно?политического устройства, сотрясаются более или менее мощными движениями и катаклизмами. «Горячее лето 1968-го», «сексуальная революция», левый и правый экстремизм, терроризм, фундаментализм, антиглобализм, национализм, неофашизм… Формируются все новые субкультуры, протестные по отношению к пока еще господствующей в обществе культуре: наркотическая, делинквентная, сектантские, криминальная, включая организованную преступность.

Неэффективность привычных форм социального контроля характерна не только в отношении преступности, но и всех других форм девиантности – вооруженных конфликтов, наркотизма, пьянства и алкоголизма, коррупции, терроризма, проституции, подростковой делинквентности и др.[3]

Похоже, что реалии XXвека – с двумя мировыми войнами, сотнями локальных войн, «холодной войной», гитлеровскими и ленинско?сталинскими концлагерями, с геноцидом, Холокостом, экстремизмом, терроризмом, фашизмом и т.п. – разрушили иллюзии и мифы относительно «порядка» и возможностей социального контроля. Сумма преступлений, совершенных государствами (их руководителями или, точнее, «крестными отцами»), превысила стократ преступления одиночек. Начало столь ожидаемого ХХIстолетия (и третьего тысячелетия — Millennium) не принесло успокоения. Американская трагедия 11 сентября 2001 г. стала таким же знаковым событием наступившего века, как Освенцим – минувшего.

Неудивительно, что фундаментальные изменения социальной реальности («человечество уже исчерпало тот потенциал своего развития, который оно получило при завершении предыдущего этапа антропогенеза… Возможности порядка существовавшего тысячелетия уже исчерпаны»[4]) привели к смене — или пониманию необходимости такой смены — парадигмы (системы научных представлений) в общественных науках. Современные концепции общества постмодерна, в социологии, криминологии, девиантологии (социологии девиантности и социального контроля) утверждают: сама социальная «реальность является девиантной», а потому «следует интересоваться собственно девиантностью, а не рациональностью»[5], «феномен девиации – интегральное будущее общества»[6], «девиантность – будущее современности»[7]. Так что «следует отказаться от надежд, связанных с иллюзией контроля»[8], «институты, призванные корректировать поведение, на самом деле воспроизводят отклонения… тюрьмы не столько «вновь приспосабливают» к обществу людей, сколько делают их профессиональными преступниками»[9], «попытки сконструировать искусственный порядок в соответствии с идеальной целью обречены на провал»[10], а «основа закона есть ни что иное, как произвол»[11].

Постмодерн развенчивает как иллюзии и мифы Просвещения, основанные на вере в Разум, так и мифы, и иллюзии Модерна, основанные на вере в Демократию, Свободу и Прогресс. Присущий науке постмодерна релятивизм/агностицизм –как следствии истории чело­вечества и науки, приводят к отка­зу от возможности постижения «истины».Утверждая необоснованность существующих концепций девиантности и социального контроля, пишут некролог и девиантологии[12].

Очевидна проблемная ситуация: неадекватность (рассогласование, несоответствие) социальных реалий (девиации, девиантность общества), реакции общества на них (социальный контроль) и — научного их осмысления (девиантологические теории).

Определимся с понятиями

Однако эта задача не столь проста. В зарубежной и отечественной литературе не очень строго употребляются близкие по значению термины, пытающиеся обозначать интересующий нас предмет: девиантное (отклоняющееся) поведение, девиации (отклонения), девиантность. А еще можно встретиться и с «патологией», и с «отклоненным поведением»[13], и с «асоциальным» или «антисоциальным поведением».

Это не удивительно. Во?первых, социология девиантности и социального контроля относительно молодая наука, понятийный аппарат которой находится в развитии. Так, David Downesи Paul Rockотмечают в книге 1998 г., что социология девиантности активно развивается лишь последние десятилетия, причем результаты оказываются весьма спорными, дискуссионными. Лишь в 90-е годы ХХ в. социология девиантности начинает походить на «нормальную науку». Социология девиантности, с их точки зрения, до сих пор не устоявшаяся (coherent– последовательная, связная) наука, а собрание относительно независимых социологических версий[14]. Во?вторых, даже в очень древних науках спор о понятиях и их определениях нередко длится веками. В?третьих, чрезвычайная сложность социальных явлений, их изменчивость, многоликость не облегчают задачу «ухватить» какой?то срез, сторону, момент социальной реальности и зафиксировать его в определении. Наконец, в?четвертых, ни одно определение в принципе не может быть «единственно верным» и «окончательным» («всякое определение хромает»). Вместе с тем, нельзя продолжать исследование темы, не попытавшись договориться о словах – понятиях, определениях, описывающих изучаемый предмет.

До поры до времени наиболее распространенным в девиантологии был термин «девиантное поведение» (deviant behavior). Девиантное или отклоняющееся (лат. deviatio– отклонение) поведение всегда связано с каким-либо несоответствием человеческих поступков, действий, видов деятельности — распространенным в обществе или его группах ценностям, правилам (нормам) и стереотипам поведения, ожиданиям, установкам. Это может быть не только нарушение формальных (правовых) или неформальных (мораль, обычаи, традиции, мода) норм, но и «девиантный» образ жизни, «девиантный» стиль поведения, не соответствующие принятым в данном обществе, субкультуре, группе.

Бесчисленное множество проявлений девиантного поведения, зависимость оценки поведения как «нормального» или же «отклоняющегося» от ценностей, норм, ожиданий (экспектаций) общества, группы, субкультуры, изменчивость оценок со временем, конфликт оценок различных групп, в которые входят люди, наконец, субъективные представления исследователей (девиантологов) — все это затрудняет выработку более или менее устойчивых и однотипных определений девиантного поведения. Приведем лишь некоторые примеры.

Так, по мнению А. Коэна (A. Cohen), девиантное поведение, это «такое поведение, которое идет вразрез с институционализированными ожиданиями, то есть с ожиданиями, разделяемыми и признаваемыми законными внутри социальной системы»[15]. E. Goodсчитает, что девиантность это «поведение, которое некоторые люди в обществе находят оскорбительным (обидным, неприятным) и которое вызывает – или может вызывать в случае обнаружения – неодобрение, наказание или враждебность по отношению к субъектам такого поведения»[16]. Девиантным называют поведение, которое не соответствует нормам и ролям. При этом одни социологи в качестве точки отсчета («нормы») используют ожидания (экспектации) соответствующего поведения, а другие – эталоны, образцы поведения[17]. Некоторые полагают, что девиантными могут быть не только действия, но и идеи, взгляды[18]. Девиантное поведение нередко связывают с реакцией общества на него и тогда определяют девиацию как «отклонение от групповой нормы, которое влечет за собой изоляцию, лечение, тюремное заключение или другое наказание нарушителя»[19].

Исходя из этих, самых общих представлений, девиантное поведение (deviant behavior) можно определить, как поступок, действие человека (группы лиц), не соответствующие официально установленным или же фактически сложившимся в данном обществе (культуре, субкультуре, группе) нормам и ожиданиям.

При этом под «официально установленными» имеются в виду формальные, правовые нормы, а фактически сложившиеся – нормы морали, обычай, традиция.                  

Первоначально приходилось оговаривать (или понимать из контекста) в каком смысле употребляется выражение «девиантное поведение»: как характеристика индивидуального поведенческого акта или же как социальный феномен. Позднее для обозначения последнего стали применять термины «девиация» («отклонение»), «девиантность» или же «социальная девиация» («социальное отклонение»). В качестве сложного социального явления девиации определяются как «такие нарушения социальных норм, которые характеризуются определенной массовостью, устойчивостью и распространенностью при сходных социальных условиях»[20].

В английском языке, на котором написано большинство мировой девиантологической литературы, для характеристики соответствующего социального явления, свойства общества порождать «отклонения», обычно употребляется слово deviance– девиантность («отклоняемость», хотя по-русски это «не звучит»). Так, 29-й Исследовательский комитет Международной социологической ассоциации носит название «Deviance and Social Control». Кстати говоря, если сама Ассоциация была основана в 1948 г., то Исследовательский комитет «Deviance and Social Control» образован лишь в 1974 г., что лишний раз свидетельствует о молодости девиантологии.

Современная «Энциклопедия криминологии и девиантного поведения» (2001 г.) различает три основных подхода в определении девиантности: девиантность как поведение, нарушающее нормы (R. Akers, M. Clinard, R. Meier, A. Liska, A. Thio); девиантность как «реагирующая конструкция» (D. Black, H. Becker, K. Erickson, E. Goode); девиантность как нарушение прав человека (H. Schwendinger, J. Schwendinger)[21]. Если первый и третий из этих подходов не нуждаются в комментариях, то на втором следует остановиться подробнее.

Со второй половины ХХ столетия в социологии все настойчивее формируется «конструктивистский» подход ко многим социальным реалиям[22]. Оказывается, значительное количество социальных институтов и феноменов («фактов») не столько существуют объективно, per se, sui generis, сколько искусственно «сконструированы». Такие понятия, как «преступность», «организованная преступность», «наркотизм», «коррупция», «терроризм», «проституция» и множество других – суть социальные «конструкты»[23].

Взгляд на девиантность и ее различные проявления как определенные конструкты, «изготовленные» в процессе реагирования общества на нежелательные виды поведения, преобладает в современной социологии девиантности и является, с моей точки зрения, весьма продуктивным. Процесс конструирования девиаций (с помощью политических решений, статистики, средств массовой информации – СМИ и др.) подробно описан во многих трудах[24]. Роли СМИ в процессе конструирования девиаций посвящен раздел «Медиа и конструкция преступлений и девиантности» в сборнике статей «Социология преступности и девиантности»[25]. По мнению известных немецких криминологов H. Hessи S. Scheerer, преступность не онтологическое явление, а мыслительная конструкция, имеющая исторический и изменчивый характер. Преступность почти полностью конструируется контролирующими институтами, которые устанавливают нормы и приписывают поступкам определенные значения. Преступность – социальный и языковый конструкт[26]. Как происходит конструирование одной из современных разновидностей преступности – «преступлений ненависти» («Hate Crimes»), т.е. преступных посягательств против «ненавистных» меньшинств (афро-, испано-, арабо- и азиатоамериканцев, евреев, геев, лесбиянок и т.п.), исследовано в книге американских криминологов[27]. В этом конструировании («"Hate Crime" is a social construct») принимают участие СМИ и политики, ученые и ФБР. Процесс конструирования «коррупции» показан в диссертационном исследовании И. Кузнецова[28].

Сторонники понимания девиантности как «реагирующей конструкции» исходят из того, что общество и государство, считая необходимым реагировать на те или иные социально значимые поведенческие формы, конструируют вид очередного «козла отпущения»: «мафия», «наркотизм», «гомосексуализм», «коррупция», «терроризм» и т.п.

Конечно, за этими «этикетками» скрываются некие объективные реалии, формы человеческой жизнедеятельности и их носители, субъекты действий[29]. Но общественная или государственная оценка этих проявлений девиантности, само отнесение определенных форм деятельности к девиантным – результат сознательной работы властных, идеологических институтов, формирующих общественное сознание. Огромная роль в такой «конструкторской» деятельности принадлежит политическому режиму[30].

Если девиантное поведение – предмет, прежде всего, психологии, то девиантность, как социальное явление, — объект социологии девиантности (девиантологии).

Снашей точки зрения, можно определить социальные девиации, девиантность(deviance)как социальное явление, выражающееся в относительно массовых, статистически устойчивых формах (видах) человеческой деятельности, не соответствующих официально установленным или же фактически сложившимся в данном обществе (культуре, группе) нормам и ожиданиям.

Разумеется, предлагаемые нами определения (и девиантного поведения, и девиантности) – лишь одни из возможных. Они страдают всеми грехами определений, но могут служить своеобразным посохом в дальнейших странствиях в мире социальных отклонений.

Встречающиеся в литературе термины «асоциальное» и «антисоциальное поведение» не точны хотя бы потому, что девиантное поведение так же социально, как и «нормальное». Термин «патология» («социальная патология») также неудачен. Слово «патология» происходит от греческих ????? – страдание и ????? – слово, учение, и в буквальном смысле означает науку о болезненных процессах в организме живых существ (человека и животного). В переносном, этимологически неточном смысле, патология это – болезненные нарушения строения, функционирования или развития каких-либо органов или проявлений живых организмов (патология сердца, патология желудка, патология умственного развития). Перенос медицинского (анатомического, физиологического) термина в социальную сферу двусмыслен и несет «биологическую» нагрузку, «биологизирует» социальную проблему. Наконец, как мы увидим ниже, девиации могут быть полезны, прогрессивны, тогда как термин «патология» воспринимается как нечто отрицательное, нежелательное.

Исходным для понимания отклонений является понятие нормы. В теории организации сложилось наиболее общее – для естественных и общественных наук – понимание нормы как пределов, меры допустимого. Это такие характеристики, «границы» свойств, параметров системы, при которых она сохраняется (не разрушается) и может развиваться. Для физических и биологических систем это допустимые пределы структурных и функциональных изменений, при которых обеспечивается сохранность и развитие системы. Это – естественная, адаптивная норма, отражающая закономерности существования системы. Так, биологическая система существует при определенных «нормативах» температуры тела (для человека от +36° до +37°С), артериального давления (для человека в среднем 80/120 мм ртутного столба), водного баланса и т.п.

Социальная нормавыражает исторически сложившиеся в конкретном обществе пределы, меру, интервал допустимого (дозволенного или обязательного) поведения, деятельности индивидов, социальных групп, социальных организаций. В отличие от естественных норм протекания физических и биологических процессов, социальные нормы складываются (конструируются!) как результат отражения (адекватного или искаженного) в сознании и поступках людей закономерностей функционирования общества. Поэтому социальная норма может либо соответствовать законам общественного развития (и тогда она является «естественной»), либо отражать их неполно, неадекватно, являясь продуктом искаженного (идеологизированного, политизированного, мифологизированного, религиозного) отражения объективных закономерностей. И тогда оказывается анормальной сама «норма», «нормальны» же (адаптивны) отклонения от нее.

Принципиальным для понимания социальных отклонений, девиантности и предмета девиантологии как науки является осознание относительности, релятивности социальной «нормы» и социальных «отклонений». В природе, в реальной социальной действительности не существует явлений, видов деятельности, форм поведения «нормальных» или же «девиантных» по своей природе, по содержанию, per se, sui generis. Те или иные виды, формы, образцы поведения «нормальны» или «девиантны» только с точки зрения сложившихся (установленных) социальных норм в данном обществе в данное время («здесь и сейчас»). «Что считать отклонением, зависит от времени и места; поведение «нормальное» при одном наборе культурных установок, будет расценено как «отклоняющееся» при другом»[31]. Относительность (релятивность) девиантности и девиантность как социальный конструкт подробно обосновываются в книге J.Curra[32].

Нет ни одного поведенческого акта, который был бы «девиантен» сам по себе, по своему содержанию, независимо от социального контекста. Так, «преступное» употребление наркотиков, в частности производных каннабиса, было допустимо, «нормально», легально во многих азиатских странах, да и в современных Нидерландах, Чехии, четырех штатах США, КНДР и ряде других стран, список которых все расширяется; распространенное «законное» потребление алкоголя – незаконно, преступно в странах мусульманского мира; легальное сегодня курение табака было запрещено под страхом смертной казни в средневековой Испании; умышленное причинение смерти (убийство) – тягчайшее преступление, но и … подвиг в отношении противника на войне.

С нашей точки зрения, вся жизнь человека есть ни что иное, как онтологически нерасчлененный процесс жизнедеятельности по удовлетворению своих потребностей. Я устал и выпиваю бокал вина или рюмку коньяка, или выкуриваю «Marlboro», или выпиваю чашку кофе, или нюхаю кокаин, или выкуриваю сигарету с марихуаной… Для меня все это лишь средства снять усталость, взбодриться. И почему первые четыре способа социально допустимы, а два последних «девиантны», а то и преступны, наказуемы – есть результат социальной конструкции, договоренности законодателей «здесь и сейчас» (ибо бокал вина запрещен в мусульманских странах, марихуана разрешена в Нидерландах, курение табака было запрещено в Испании во времена Колумба и т.д.). Иначе говоря, жизнедеятельность человека – пламя, огонь, некоторые языки которого признаются – обоснованно или не очень – опасными для других, а потому «тушатся» обществом (в случае морального осуждения) или государством (при нарушении правовых запретов).

Эти примеры можно умножать до бесконечности. Важно помнить: когда девиантология изучает девиантность и девиантное поведение, речь всегда должна идти о конкретном обществе, конкретной нормативной системе и об отклонениях от действующих в данном обществе норм – не более. В другом обществе, в другое время рассматриваемая «девиантность» может не быть таковой.

Более того, социальные девиации и девиантное поведение могут иметь для системы (общества) двоякое значение. Одни из них – позитивные – выполняют негэнтропийную функцию, служат средством (механизмом) развития системы, повышения уровня ее организованности, устраняя устаревшие стандарты поведения. Это – социальное творчество во всех его ипостасях (техническое, научное, художественное и др.)[33]. Другие же – негативные – дисфункциональны, дезорганизуют систему, повышают ее энтропию. Это преступность, наркотизм, коррупция, терроризм и др.

Однако, во-первых, границы между позитивным и негативным девиантным поведением подвижны во времени и пространстве социумов.

Во-вторых, в одном и том же обществе сосуществуют различные нормативные субкультуры (от научного сообщества и художественной богемы до преступных сообществ и субкультуры наркоманов). И то, что «нормально» для одной из них – «девиантно» для другой или для общества в целом.

В-третьих, «а судьи – кто»? Кто и по каким критериям вправе оценивать «позитивность – негативность» социальных девиаций? Равно как и «нормальность – анормальность».

И, наконец, самое главное: организация и дезорганизация, «норма» и «аномалия» (отклонение), энтропия (мера хаотичности, неупорядоченности) и негэнтропия (мера организованности, упорядочения) дополнительны (в понимании Н. Бора). Их сосуществование неизбежно, они неразрывно связаны между собой, и только совместное их изучение способно объяснить исследуемые процессы. «Порядок и беспорядок сосуществуют как два аспекта одного целого и дают нам различное видение мира»[34].

Более того, еще Тит Лукреций Кар провидчески писал о clinamen (отклонениях) как conditio sine qua non(необходимые условия) развития, ибо, как говорил Лукреций о «телах изначальных» (атомах):

         Если ж, как капли дождя они вниз продолжали бы падать,

         Не отклоняясь ничуть на пути в пустоте необъятной,

         То ни каких бы ни встреч, ни толчков у начал не рождалось,

         И ничего никогда породить не могла бы природа[35].

 

И здесь мы подходим к теме чрезвычайной важности для последующего изложения. Девиации присущи всем уровням и формам организации мироздания. В современной физике и химии отклонения обычно именуются флуктуациями, в биологии – мутациями, на долю социологии и психологии выпали девиации.

Существованиекаждой системы (физической, биологической, социальной) есть динамическое состояние, единство процессов сохранения и изменения. Девиации (флуктуации, мутации) служат механизмом изменчивости, а, следовательно, существования и развития каждой системы. Без девиаций «ничего никогда породить не могла бы природа», а «порождения» природы не могут без девиаций изменяться (развиваться). Отсутствие девиаций системы означает ее не-существование, гибель («а на кладбище все спокойненько»).

Чем выше уровень организации (организованности) системы, тем динамичнее ее существование и тем большее значение приобретают изменения как «средство» сохранения. Неравновесность, неустойчивость становится источником упорядоченности (по И. Пригожину, «порядок через флуктуации»[36]). Так что для биологических и социальных систем характерен переход от гомеостаза (поддержание сохранения, стабилизированного состояния) к гомеорезу (поддержанию изменений, стабилизированному потоку)[37].

Поскольку существование и развитие социальных систем неразрывно связано с человеческой деятельностью, осуществляется через нее, постольку социальные девиации (девиантность социальных систем, обществ) реализуются, в конечном счете, через человеческую деятельность – девиантное поведение. В этом смысле девиантность есть прорыв тотальной жизнедеятельности через (сквозь) социальную форму.

Именно отклонения как всеобщая форма изменений обеспечивает «подвижное равновесие» (Ле-Шателье) или «устойчивое неравновесие» (Э. Бауэр) системы, ее сохранение, устойчивость через изменения. Другое дело, что само изменение может быть эволюционно (развитие, совершенствование, повышение степени организованности, адаптивности) и инволюционно.  Но поскольку все сущее конечно (смертно), постольку и инволюционные, энтропийные процессы закономерны и, увы, неизбежны.

Положение о позитивных девиациях дискуссионно в отечественной науке. Часть ученых разделяют нашу позицию о наличии «симметрии» в отклонениях[38]. Другие – возражают, считая, что девиантность включает только негативные социальные явления[39]. В массовом сознании девиантность действительно связана обычно с негативными явлениями, поступками. Само слово «девиантность» приобрело негативный оттенок[40]. Так, «олимпийских золотых медалистов, которые конечно не нормальные люди, никогда не назовут девиантами, потому что они ненормальны скорее «правильно», чем «неправильно»»[41].

Однако бытовое, обыденное представление и научное, теоретическое понимание не всегда совпадают, да и не должны совпадать. Обоснование авторской точки зрения по поводу позитивных девиаций излагается во многих работах, а специально – в статье 1990 г.[42] и выше названной коллективной монографии (2015).

Наконец, еще один сюжет из жизни девиаций. Мир устроен таким образом, что более или менее длительное существование тех или иных систем и процессов возможно лишь в случае их адаптивности и функциональности – выполнения определенных «ролей» в жизни других – более общих систем и процессов. Так, нервная система, мышцы, скелет, органы зрения, слуха, сердечно-сосудистая система выполняют определенные функции в системе «организм», а семья, государство, право, экономика, идеология, образование, здравоохранение выполняют определенные функции в системе «общество».

В процессе эволюционного отбора неадаптивные, нефункциональные системы, процессы, формы человеческой жизнедеятельности элиминируются (ликвидируются, отмирают). Сохраняющиеся же, очевидно, адаптивны, выполняют те или иные явные и/или латентные (Р. Мертон) функции. «Наличие, постоянное сохранение в обществе преступности невозможно без признания того, что и преступность выполняет определенную социальную функцию, служит формой либо регулятивной, либо адаптационной (приспособительной) реакции на общественные процессы, явления, институты»[43]. Так вот, «вечность» преступности, потребления веществ, влияющих на центральную нервную систему (наркотики, алкоголь и др.), проституции, коррупции, не говоря уже о позитивных девиациях – творчестве, свидетельствует о том, что все существующие проявления девиантности – функциональны, несут ту или иную социальную нагрузку, играют определенные социальные роли. Или, как выражался Гегель, «имеют основания», а потому – «все действительное разумно».

Проблема функций девиантности служит предметом научного обсуждения. Так, А.М. Яковлев исследует функции организованной экономической преступности: «обеспечить незаконным путем объективную потребность, не удовлетворяемую в должной мере нормальными социальными институтами»[44]. Преступные связи и отношения, элементы экономической преступности «возникают там и постольку, где и поскольку, объективная потребность в организации и координации экономической деятельности не получает адекватного отражения в организационной и нормативной структуре экономики как социального института»[45]. Функциональность «теневой экономики», включая нелегальное предпринимательство и коррупционные связи подробно исследуются в работах И. Клямкина, Л. Тимофеева, Т. Шанина и др.[46]. Анализу функции взятки, коррупции посвящены труды В. Рейсмена, Л. Тимофеева[47]. В уже упоминавшейся книге Palmerи Humpheryприводится перечень латентных функций девиантного поведения: интеграция группы; способствование установлению и прояснению морального кодекса (правил) общества; «отдушина» для агрессивных тенденций; «бегство» или безопасный «клапан»; предупредительный сигнал о неизбежных социальных изменениях; действенное средство социальных изменений; средство достижения и роста (упрочения) самоидентификации; а также иные функции[48]

Девиантология: понятие, предмет, место в системе наук

В недрах социологии зародилась и сформировалась социология девиантного (отклоняющегося) поведения как специальная (частная) социологическая теория, которая со временем получила более точное название – социология девиантности и социального контроля (Sociology of Deviance and Social Control). Социология девиантности оказалась той научной дисциплиной, отраслью социологии, которая претендует на изучение и объяснение самых различных проявлений «социального зла». И не только «зла», как мы видели выше.

Пожалуй, основной недостаток названия «социология девиантности и социального контроля» – многословие. Кроме того, девиантность и девиантное поведение изучаются и в рамках естественных наук – биологии, психологии. Поэтому нами был введен в научный оборот новый термин – «девиантология».

Девиантология (deviantology) – наука, изучающая социальные девиации (девиантность) и реакцию общества на них (социальный контроль).

Достоинство этого названия – его краткость. К тому же этот термин вполне отвечает принципу наименования научных дисциплин и отраслей науки по формуле: обозначение предмета + «логия» (от греч. ????? – слово, учение) – антропология, биология, геология, зоология, криминология и т.п. Девиантология учитывает интересы и других наук, а ряд девиаций изучается комплексными естественно?общественными дисциплинами (самоубийства – суицидологией, пьянство и наркотизм – наркологией). «Девиантология» как термин (научное направление давно существует и развивается) начал активно использоваться в отечественной науке[49].

Девиантологияв перспективе может стать более общей теорией девиаций в природе и обществе (на физическом, биологическом, социальном уровнях организации мироздания). В широком смысле, это наука о тех clinamen(отклонениях), которые, по Лукрецию, являлись conditio sine qua non(необходимые условия) развития.

Как любая наука, девиантология (социология девиантности и социального контроля) имеет свою историю, немаловажную для понимания и объяснения девиаций и девиантного поведения.

Таким образом, предметом девиантологии служат:

·девиантность как социальный феномен;

·различные виды девиантности;

·девиантное поведение как индивидуальный поведенческий акт;

·генезис девиантности и ее отдельных проявлений;

·механизм индивидуального девиантного поведения;

·реакция общества на девиантность (социальный контроль);

·история девиантологии;

·методология и методика девиантологических (социологических, психологических) исследований.      

  Какое место в системе наук занимает девиантология?

Выше говорилось о том, что сегодня она является отраслью социологии, одной из специальных (частных) социологических теорий. В свою очередь, с нашей точки зрения, социология девиантности служит более общей теорией по отношению к наукам, изучающим отдельные проявления девиантности: криминологии (наука о преступности), суицидологии (наука о самоубийствах и суицидальном поведении), «аддиктологии» (наука об аддикциях, пристрастиях, зависимостях – алкогольной, наркотической, табачной, игорной, компьютерной и др.), отчасти сексологии (наука о сексуальном поведении, включая «отклоняющееся» — перверсии), социологии творчества.

Оговорюсь – если в криминологии высказанная точка зрения достаточно распространена[50], то моя позиция в отношении суицидологии, «аддиктологии», сексологии и социологии творчества, несомненно, вызовет возражения.

Суицидологию принято считать междисциплинарной наукой, объединяющей социологический, психологический, медицинский подходы. Об «аддиктологии», насколько мне известно, никто еще не слышал. Употребление и злоупотребление алкоголем и наркотиками традиционно изучает наркология – медицинская наука (точнее, психиатрия, иногда допускающая в свои владения психологию). Социологии творчества, к сожалению, практически не существует (в отличие от бурно развивающейся психологии творчества). Ее предметом занимаются отчасти психология творчества, отчасти социология науки и социология искусства. Вместе с тем, мне кажется, что высказанные соображения имеют определенные основания и вызваны не желанием совершить «революцию», а, несколько упорядочить систему общественных наук, включая социологию. И побудить в ходе дискуссии расширить и уточнить рамки девиантологии и ее «дочерних» дисциплин.

По мере развития девиантологии формируются частные девиантологические науки (дисциплины): военная девиантология, теория социального контроля, подростковая девиантология (у нее двое родителей – девиантология и ювенология[51]) и др.

Все формы, виды девиантности суть социальные феномены. Они имеют общий генезис (социальные «причины»), взаимосвязаны между собой, нередко влияют друг на друга. Некоторое эмпирическое подтверждение этому мы усматривали в результатах наших исследований и при анализе работ других авторов. Социологический подход к суициду, пьянству и наркотизму, проституции мы находим в трудах Э. Дюркгейма, Г. Зиммеля, Р. Мертона, П. Сорокина, М. Гернета, да и К. Маркса с Ф. Энгельсом, на которых «не модно» ссылаться в современной России, но чьи научные достижения высоко оцениваются мировой наукой.

Да, при изучении индивидуального преступного, суицидального, аддиктивного, сексуального поведения роль психологии, наркологии, а нередко и биологии несомненна. Но изучение преступности, пьянства, наркотизма, проституции как социальных явлений, а также социальной реакции на них – предмет социологии и, прежде всего, социологии девиантности и социального контроля (девиантологии) и ее подотраслей – криминологии, суицидологии, аддиктологии, сексологии (точнее, той ее части, которая занимается сексуальными перверcиями). Обоснование социологии творчества как подотрасли девиантологии связано с признанием позитивных девиаций, наряду с негативными.

Девиантология несомненно связана как с «родительницей» — социологией, так и с «детьми» — криминологией, суицидологией, аддиктологией и др., а также с различными отраслями социологических знаний – социологией семьи, социологией культуры, социологией науки, военной социологией и др. Кроме того, девиантология широко использует достижения психологии, демографии, статистики, применяет математические методы обработки результатов исследований. Зависимость социальных девиаций от экономических процессов (прежде всего, экономического неравенства) обусловливает взаимный интерес девиантологии и экономики. На многие проявления девиантности существенно влияют особенности той или иной культуры. Культуры – понимаемой в широком смысле, как способа человеческого существования, человеческой деятельности[52]. Культурология оказывается важным «соратником» девиантологии (отметим, что культура задает «формы» девиантных проявлений, а девиантное поведение служит «средством» изменения культуры). Не случайно активное развитие современной «культуральной криминологии».[53] Неравномерность распространения различных форм девиантности в пространстве заставляет обратиться к географии (известно, например, такое направление в криминологии как география преступности).

Некоторые достижения

Что нового привнесла девиантология в наши знания о преступности и суициде, наркотизме и проституции, терроризме и… творчестве?

Многие трудности   при изучении преступности и ее видов, наркотизма, пьянства, коррупции, проституции и других форм девиантности (тем более – социального творчества) возникали в результате попыток рассматривать их как относительно самостоятельные явления, со своими специфическими причинами, закономерностями, а, следовательно, и методами противодействия (или развития) со стороны общества и государства. Такой подход в значительной мере объясняется научной традицией и профессиональной специализацией (криминолог изучает преступность, нарколог наркотическую и алкогольную аддикцию, суицидолог – самоубийства, сексолог – сексуальные перверсии). Между тем, различные виды девиантности имеют общий генезис, взаимосвязаны между собой, проявляют общие закономерности, что не исключает и специфические «видовые» особенности. Девиантология и призвана «объединить» все знания, относящиеся к девиантным проявлениям, и двигаться дальше по пути выявления общих закономерностей, генезиса, эффективных методов социального контроля.

Так, многочисленными исследованиями установлена существенная зависимость насильственных преступлений, самоубийств, алкоголизации и наркотизации от социально-экономического неравенства. Об этом свидетельствуют, в частности, результаты исследований С.Г. Олькова и И.С. Скифского, показавшие тесную корреляционную зависимость тяжких насильственных преступлений и самоубийств от динамики таких показателей экономического неравенства, как децильный (фондовый) коэффициент и индекс Джини[54]. В России, по данным МВД РФ, доля лиц без постоянного источника дохода (своеобразный аналог «исключенных» — excluded) в общей массе преступников достигла к 2014 году 66%, а по тяжким насильственным преступлениям – 72-75%. «Исключенные» из активной экономической, социальной, культурной жизни оказываются социальной базой преступности, пьянства, наркотизма, проституции, суицидального поведения[55].

Назовем некоторые закономерности, подтверждающие общую социальную природу различных видов девиантности, как сложного социального явления.  

Во-первых, отмечается относительная устойчивость установленных связей и зависимостей. Так, издавна и в различных обществах наблюдалась обратная корреляционная зависимость между степенью алкоголизации и наркотизации отдельных групп населения (прежде всего, молодежи); между убийствами и самоубийствами; между женской преступностью и проституцией[56]. Весенне-летний пик и осенне-зимний минимум самоубийств, выявленный Э. Дюркгеймом на примере Франции ХIХ в., наблюдается и в настоящее время в различных странах, включая Россию.

Во-вторых, взаимосвязи различных форм девиантности носят сложный, противоречивый характер, часто не отвечающий обыденным представлениям. Так, хотя нередко наблюдается «индукция» различных проявлений девиантности, когда одно негативное явление усиливает другое (алкоголизация нередко провоцирует насильственные преступления, наркотизация – корыстные, бюрократизация — коррупцию), однако, эмпирически прослеживаются и обратные связи, когда, например, увеличение алкоголизации сопровождается снижением уровня преступности и наоборот (исследования С.Г. Олькова, О.А. Ольковой, И.С. Скифского); в обратной корреляционной зависимости «разводятся» убийства и самоубийства[57]; прослеживается связь между террором и терроризмом[58]. П. Вольф отмечает, что «низкая степень индустриализации обуславливает высокий уровень преступности против личности и небольшое количество преступлений против собственности. Высокая степень индустриализации предполагает низкий уровень зарегистрированной преступности против личности, зато количество преступлений против собственности возрастает»[59]. Различные формы девиантности соотносятся между собой не как «причина» и «следствие» (некорректны идеологические штампы, все еще распространенные в массовом сознании, типа «пьянство – путь к преступлению», «наркоманы – преступники» и т.п.), а как рядоположенные социальные феномены, имеющие «за спиной» общий генезис.

Различные девиантные проявления могут в одних условиях «накладываться», усиливая друг друга, в других – «разводиться» в обратной зависимости, «гася» одно другое. Иначе говоря, происходит «интерференция» различных форм девиантности. Это, как нам кажется, теоретически и практически важная закономерность, не познанная до конца. Конкретизация условий и характера «интерференции» — дело будущих исследований.

В-третьих, очевидна зависимость различных форм девиантности от «среды» (экономических, социальных, политических, культурологических факторов). При этом различные проявления девиантности по-разному «чувствительны» к тем или иным средовым воздействиям. Известно, например, что во время войн снижается уровень самоубийств (Э. Дюркгейм), включая Первую (М. Гернет) и Вторую (А. Подгурецкий) мировую. В периоды экономических кризисов растет корыстная преступность и снижается насильственная («гуманизация преступности» по В.В. Лунееву), а экономический «бум» влечет сокращение корыстных преступлений при «взрыве» насильственных, а также алкоголизации и наркотизации населения[60]. Это позволило американским исследователям заметить: «коэффициенты преступности, как и женские юбки, ползут вверх в периоды процветания» и «чем больше богатство, тем гуще грязь»[61]

В-четвертых, заслуживают особого внимания сложные взаимосвязи негативных и позитивных девиаций. Наши эмпирические исследования начала 1970-х годов досуговой деятельности жителей г. Орла и осужденных орловчан (до момента их ареста) показали, что в части пассивного потребления культуры осужденные отстают от населения в целом. Они меньше читают, слушают радио, смотрят телевизионные передачи, реже посещают музеи и театры. Однако в сфере самодеятельного творчества активнее были те, кто позднее оказался в числе осужденных! Представители такой маргинальной группы, как служащие без специального образования, показали наиболее высокие коэффициенты криминального и суицидального поведения, а также – самодеятельного творчества[62]. Аналогичные данные были получены нами и при сравнительном обследовании ленинградцев, осужденных за совершение тяжких насильственных преступлений, и контрольной группы населения города (конец 1970-х годов). Если в целом уровень потребления культуры у осужденных ниже, то по ряду показателей активной досуговой деятельности, включая самодеятельное творчество, он оказался выше. К подобному выводу пришли и москвичи, проводившие исследования в г. Тольятти: «более активными в досуге (во всех его сферах) оказались осужденные в сравнении с законопослушными гражданами. Этот факт требует объяснения, но не может быть следствием случайности»[63]. А.А. Габиани выявил резко повышенную долю бывших спортсменов – мастеров и кандидатов в мастера среди наркоманов Грузии (25%). А в «постсоветское» время многие бывшие спортсмены пополнили ряды организованной преступности.

Эти результаты исследований могут интерпретироваться как показатели повышенной социальной активности лиц («пассионариев», по Л. Гумилеву), не сумевших ее реализовать в социально-полезных формах (творчестве) и «проявивших» себя в негативно девиантном поведении. Все это позволило мне предположить наличие своеобразного «баланса социальной активности» и системы факторов, определяющих ее структуру и динамику. В первом приближении баланс социальной активности в определенном пространственно-временн?м континууме может быть представлен как:

                                            e         e?        e2

                                  ? pi+? ni + ?ki= 1,

                                                  i=1        i=1           i=1

 

         где: p — квантифицированные позитивные формы девиантного поведения, n – квантифицированные формы негативных форм девиантного поведения, k — квантифицированные формы «нормального», конформного поведения.

При этом увеличение интенсивности (уровня) одних форм активности (p — позитивных или же n — негативных девиаций) приводит к снижению интенсивности других форм по принципу «сообщающихся сосудов»[64]. Возможен и вариант одновременного увеличения (уменьшения) значений pи n при соответствующем снижении (увеличении) значения k. Эмпирические данные свидетельствуют о том, что в определенные (революционные?) периоды истории увеличиваются и позитивные, и негативные девиации при сокращении конформного поведения.

Высказанные гипотезы («интерференция» социальных девиаций, «баланс социальной активности» и др.) представляют не только теоретический, но и практический интерес. Установление достоверных и устойчивых (закономерных) связей между различными проявлениями девиантности, между их позитивными и негативными формами могут быть использованы в системе социального контроля в целях нейтрализации одних, стимулирования других, «канализирования» социальной активности в социально-полезном направлении.

Представляется особенно важным и перспективным развитие девиантологии в условиях современного общества постмодерна, когда процессы глобализации, виртуализации, фрагментаризации, консьюмеризации приводят к «девиантизации» общественных отношений и взаимодействия фрагментов общества. Но это уже тема следующей главы.

 




[1] Глава 1 монографии: Современная девиантология: методология, теория, практика / ред. Ю.А. Клейберг, Kwami S. Dartey. London: UK Academy of Education, 2016. С. 9-34.


[2] Например: Гилинский Я.И. Отклоняющееся поведение – объект правового воздействия // Человек и общество. Вып. XII. — Л.: ЛГУ, 1973. С.144-156; Отклоняющееся поведение молодежи. Сборник статей. — Таллин, 1979.


[3] Социальный контроль над девиантностью в современной России / ред. Я. Гилинский. — СПб.: СПб Ф ИСРАН, БИЭПП, 1998.


[4] Моисеев Н.Н. Расставание с простотой. — М.: Аграф, 1998. С.13,22.


[5] Интервью с профессором Н. Луманом // Проблемы теоретической социологии / ред. А.О. Бороноев. — СПб.: Петрополис, 1994. С.246.


[6]Higgins P., Butler R. Understanding Deviance.-  McGraw-Hill Book Company, 1982. p. 8. Здесь и далее перевод автора(Я.Г.).


[7]Sumner C. The Sociology of Deviance. An Obituary. — Buckingham: Open University Press, 1994. p. 3.


[8]Luhmann N. Beobachtungen der Moderne. — Opladen: Westdeutscher Verlag 1992.


[9] Монсон П. Лодка на аллеях парка. Введение в социологию. — М.: Изд-во «Весь мир», 1995. С. 63.


[10] Бауман З. Мыслить социологически. — М.: Аспект Пресс, 1996. С.193.


[11] Бурдье П. За рационалистический историзм // Социо-логос постмодернизма. — М.: Институт экспериментальной социологии, 1996. С.15.


[12] Sumner C., 1994. Ibid.


[13] Например: Лайне М. Криминология и социология отклоненного поведения. — Хельсинки: Центр обучения тюремных служащих, 1994.


[14]Downes D., Rock P. Understanding Deviance. A Guide to the Sociology of Crime and Rule-Breaking. Third edition. — Oxford University Press, 1998. pp. VII, 1.


[15] Коэн А. Исследование проблем социальной дезорганизации и отклоняющегося поведения. В: Социология сегодня.-  М.: Прогресс, 1965.  С.520-521.


[16] Goode E.  Deviant Behavior. Second Edition. — New Jersey: Englewood Cliffs, 1984.  p.17.


[17]Palmer S., Humphery J. Deviant Behavior: Patterns, Source and Control. — NY-L: Plenum Press, 1990. p.3.


[18]Higgins P., Butler R., 1982. Ibid. p.2.


[19] Смелзер Н. Социология. — М.: Феникс, 1994. С.203.


[20] Социальные отклонения. 2-е изд. — М., 1989. С.95.


[21]Bryant C. (Editor-in-Chief). Encyclopedia of Criminology and Deviant Behavior. Vol.1. Historical, Conceptual, and Theoretical Issues. — Brunner-Routledge, 2001. pp. 88-92.


[22] Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. — М.: Медиум, 1995.


[23] См.: Гилинский Я. Криминология: Теория, история, эмпирическая база, социальный контроль. 3-е изд. — СПб.: Алеф-Пресс, 2014. С.39-44; Конструирование девиантности / ред. Я Гилинский. — СПб: ДЕАН, 2011; Социальные проблемы: конструкционистское прочтение / ред. И. Ясавеев. Казань: Изд-во Казанского университета, 2007.


[24]Curra J. The Relativity of Deviance. — SAGE Publications, Inc., 2000; Goode E., Ben-Yehuda N. Moral Panics: the Social construction of Deviance. — Blackwell Publishers, 1994; Petrovec D. Violence in the Media. — Ljubljana: Mirovni In?titut, 2003; Pfuhl E., Henry S. The Deviance Process. Third Edition. —  NY: Aldine de Gruyter, 1993.


[25]Caffrey S., Mundy G. (Eds.) The Sociology of Crime and Deviance: Selected Issues. — Greenwich University Press, 1995.


[26]Hess H., Scheerer S.  Was ist Kriminalit?t? // Kriminologische Journal. 1997. Heft 2.


[27]Jacobs J., Potter K. Hate Crimes: Criminal Law & Identity Politics. —  Oxford University Press, 1998.


[28] Кузнецов И.Е. Коррупция в системе государственного управления: социологическое исследование.      Дис….канд. социологических наук. — СПб ГУ, 2000.


[29] См.: Оукс Г. Прямой разговор об эксцентричной теории. В: Теория и общество: Фундаментальные проблемы. – М.: Канон-Пресс-Ц, 1999. С.292-306.


[30] См.: Гилинский Я. Девиантность, социальный контроль и политический режим. В: Политический режим и преступность. — СПб: Юридический центр Пресс, 2001. С.39-65.


[31] Гидденс Э. Социология. — М.: Эдиториал УРСС, 1999. С.150.


[32]Curra J. The Relativity of Deviance. — SAGE Publications, Inc., 2000.


[33] Подробнее см.: Творчество как девиантность / ред. Я. Гилинский, Н. Исаев. — СПб: Алеф-Пресс, 2015.


[34] Пригожин И. Философия нестабильности // Вопросы философии. 1991. №6. С.46-52.


[35] Лукреций. О природе вещей. — М.: Наука,1958. С.68.


[36] Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой-  М.: Наука, 1986.


[37] См. статьи К. Уоддингтона и Р.Тома в: На пути к теоретической биологии: 1. Пролегомены. — М.: Мир, 1970.


[38] Яковлев А.М. Социология преступности. — М.: МНЮИ, 2001. С. 56; Ben-Jehuda N. Positive and Negative Deviance: More Fuel for a Controversy // Deviant Behavior. 1990. Vol.11. N3; Higgins P., Butler R., 1982. Ibid. pp. 7-8,10; Palmer S., Humphery J., 1990. Ibid. p. 7.


[39] Социальные отклонения. 1989. Указ. соч. С.97-100.


[40] Bryant C. 2001. Ibid. Vol.1, p. 88.


[41]Wilson P., Braithwaite J. (Eds.) Two Faces of Deviance. — University of Queensland Press, 1978. p.1.


[42] Гилинский Я. Творчество – норма или отклонение? // Социологические исследования. 1990. №2. С. 41-49.


[43] Яковлев А.М. Социология преступности. Указ. соч. С.14.


[44] Яковлев А.М. Социология экономической преступности. — М.: Наука, 1988. С. 21.


[45] Там же. С.43.


[46] Клямкин И., Тимофеев Л. Теневой образ жизни: Социологический автопортрет постсоветского общества. -М.: РГГУ, 2000; Неформальная экономика. Россия и мир / ред. Т. Шанин. — М.: Логос, 1999.


[47] Рейсмен В.М. Скрытая ложь: Взятки: «крестовые походы» и реформы. — М.: Прогресс, 1988; Тимофеев Л. Институциональная коррупция: Очерки истории. — М.: РГГУ, 2000.


[48]Palmer S., Humphery J., 1990. Ibid. pp.12-15.


[49] В 2001 г. вышли книги Е.В. Змановской «Девиантология: психология отклоняющегося поведения» (СПб.) и А.Г. Тюрикова «Военная девиантология: Теория, методология, библиография» (М.), а в октябре 2003 г. в Тюмени состоялась научная конференция «Девиантология в России: история и современность». В 2003 г. вышла книга Т.А. Хагурова «Введение в современную девиантологию». Активно используют этот термин Ю.А. Клейберг («Девиантология: Хрестоматия», 2007; «Девиантология: словарь», 2012; «Девиантология: Учебное пособие», 2014) и, конечно, автор этого текста.


[50]Barak G. Integrating Criminologies. — Allyn and Bacon, 1998. p.22; Lanier M., Henry S. Essential Criminology. -Westview Press, 1998. pp.8,22; Muncie E., McLaughlin (Eds.) The Problem of Crime. — SAGE Publication, 1996. p.12; Хохряков Г. Ф. Криминология. — М.: Юристъ, 1999. С.82; и др.


[51] См.: Основы ювенологии: Опыт комплексного междисциплинарного исследования / ред. Е.Г. Слуцкий. -СПб.: БИС-принт, 2002.


[52] Маркарян Э.С. Очерки теории культуры. — Ереван: Изд-во АН Армянской ССР, 1969. С.66 и др.; Он же. Теория культуры и современная наука (логико-методологический анализ. — М.: Мысль, 1983. С.112 и др.


[53]Ferrell J., Hayward K., Young J. Cultural Criminology. SAGE, 2008; Garland D. The Culture of Control. — Oxford University Press, 2001.


[54] Ольков С.Г. О пользе и вреде неравенства (криминологическое исследование) // Государство и право, 2004, №8; Скифский И.С. Насильственная преступность в современной России: объяснение и прогнозирование. -Тюмень: Вектор Бук, 2007.


[55] Гилинский Я.И. «Исключенность» как глобальная проблема и социальная база преступности, наркотизма, терроризма и иных девиаций // Труды Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации. №6, 2004. С.69-76.


[56] См.: Гернет М.Н. Избранные произведения. — М.: Юридическая литература, 1974. С.140.


[57] См.: Человек как объект социологического исследования. — Л: Изд-во ЛГУ, 1977. С. 101-104; Эффективность действия правовых норм. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1977. С.99-101; Henry A.F., Short J.S. Suicide and Homicide. — Glencoe (Ill): The Free Press, 1954.


[58] Гилинский Я.И. Терроризм: понятие, сущность, перспективы // Труды Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации. №5, 2003. С. 66-69.


[59] Цит. по: Кристи Н. Плотность общества. — М.: Центр содействия реформе уголовного правосудия, 2001. С.74-75.


[60] Некоторые эмпирические данные см.: США: преступность и политика / ред. Б. Никифоров. —  М.: Мысль, 1972. С.237-243; Dolmen L. (Ed.) Crime Trends in Sweden. 1988. — Stockholm, 1990.


[61] Цит. по: США: преступность и политика / ред. Б.С. Никифоров. М., 1972.Указ. соч. С.239.


Читать дальше...