Обзор международной научно-практической конференции «Уголовная и уголовно-исполнительная политика государства в правовой системе общества»

Раздел: Конференции
11.06.2016 12:26

7 и 8 июня 2016 года в ФКОУ ВО «Владимирский юридический институт Федеральной службы исполнения наказаний» состоялась международная научно-практическая конференция «Уголовная и уголовно-исполнительная политика государства в правовой системе общества». <cut>

Перед началом пленарного заседания для гостей была проведена экскурсия по Владимирскому юридическому институту ФСИН России, а также по музею «Владимирский централ» (ФКУ Т-2 ГУФСИН по Владимирской области).

С приветственным словом к участникам конференции обратились:

 

Емельянов Сергей Николаевич, начальник Владимирского юридического института ФСИН России, кандидат педагогических наук, доцент, почетный работник высшего профессионального образования Российской Федерации,

 

Великанов Валерий Викторович, заместитель председателя Владимирского областного суда, кандидат юридических наук,


 

Третьякова Ольга Дмитриевна, директор Юридического института Владимирского государственного университета, доктор юридических наук, доцент,


 

Филимонова Анастасия Игоревна, руководитель аппарата Владимирского регионального отделения общероссийской общественной организации «Ассоциация юристов России»


 

 

С докладами в первой части пленарного заседания выступили:

Демичев Алексей Андреевич, профессор кафедры гражданского права и процесса Нижегородской академии МВД России, д.ю.н, к.и.н., профессор (Нижний Новгород). Тема выступления: «О роли Европейских пенитенциарных правил в уголовно-исполнительной политике Российской Федерации»;


 

Толстик Владимир Алексеевич, начальник кафедры теории и истории государства и права Нижегородской академии МВД России, д.ю.н., профессор. Тема выступления: «Изменения в законодательстве: проблемы теории и практики (на примере уголовного и уголовно-исполнительного законодательства)»;


 

Reitzenstein Gerda-Marie, директор районного суда г. Эрлангена (Германия). Тема выступления: «Правовые возможности лишения свободы без судебного разбирательства по немецкому законодательства»;


 

Franke Stefan, адвокат, доктор права, президент суда г.Эрлангена в отставке (Германия). Тема выступления: «Развитие и принципы уголовно-правовых и уголовно-процессуальных норм в отношении несовершеннолетних».


 

Затем состоялся кофе-брейк, в рамках которого участники конференции имели возможность пообщаться и обсудить актуальные проблемы современной уголовно-правовой и уголовно-исполнительной политики за чашкой чая и кофе.


 

Во второй части пленарного заседания были представлены доклады

 

Сергевнин Владимир Анатольевич, директор центра прикладного уголовного правосудия, профессор Западного Иллинойского университета (США). Тема выступления: «Саморадикализация представителей экстремистских групп в тюрьмах США»;


 

Хуторская Наталья Борисовна, член совета директоров PRI, кандидат юридических наук, доцент (Москва). Тема выступления: «О разработке научно-теоретической модели Общей части УИК РФ»;


 

Борсученко Светлана Алексеевна, доцент кафедры уголовного права и криминологии Всероссийского государственного университета юстиции, к.ю.н., доцент (Москва). Тема выступления: «Уголовно-исполнительная политика России на современном этапе»;


 

Кириллов Михаил Андреевич, профессор кафедры уголовного и уголовно-исполнительного права Нижегородской академии МВД России, д.ю.н., профессор (Нижний Новгород). Тема выступления: «Уголовная и уголовно-исполнительная политика: проблема соотношения эффективности целей наказания».


 

Дальнейшая работа конференции продолжилась в рамках круглых столов «Российская государственность и вызовы XXI века», «Теоретико-прикладные аспекты реализации уголовного и уголовно-исполнительного законодательства» и «Пенитенциарное право: актуальные проблемы теории и правоприменительной практики». Алексей Нечаев, преподаватель кафедры уголовного права и криминологии Южного федерального университета (г.Ростов-на-Дону), прикрепитель кафедры уголовного и уголовно-исполнительного права Саратовской государственной юридической академии (г. Саратов) выступил в одной из секций с докладом на тему «Исследовательские границы дейнджеризации как первого этапа криминализации: вредоносность и распространенность».

 

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

Начало работы (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методология. Введение

 

 ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

Общие положения

 

Развитие человечества в числе всего прочего определяется развитием мировоззрения, которое без познания существовать не может. Однако человек очень часто допускает ошибку, проецируя современное мировоззрение на прошлое и будущее. Свой способ мышления мы приписываем людям, жившим в одну из предыдущих эпох[1]. Поэтому давать оценку прошлому и предполагать будущее, исходя из того мировоззрения, которым мы обладаем сегодня, было бы неправильно.

Эволюцию взглядов на преступное (преступность, преступление, преступника) сложно выстроить хронологически. С учетом сказанного выше о сущности методологии гораздо целесообразнее это сделать в привязке к той или иной мировоззренческой системе (религиозной, философской, научной), которые уже поддаются кое-какой хронологии с той непременной оговоркой, что, возникнув когда-то, мировоззренческая система никогда уже не исчезает полностью, а со временем лишь отходит на периферию общественного и индивидуального сознания, как бы маргинализируется. В то же время нельзя сказать, что научное мировоззрение, несмотря на его «продвинутость», окончательно победило. Человеческие предрассудки в любой момент могут выйти на авансцену общественного сознания, причем в худшем своем проявлении. История знает немало примеров, когда сжигались книги, разрушались памятники истории и культуры, и на месте бывших библиотек совершались оккультные шабаши.

Можно долго спорить о том, как та или иная мировоззренческая система отражается на мироощущении человека, на качестве его внутренней жизни. Ее выбор, как говорится, дело вкуса. Даже отдельный человек в течение жизни может совершить не один пассаж из верующего в атеиста и обратно. Ничто также не мешает быть и тем, и другим в зависимости обстоятельств, а в рамках каждой мировоззренческой системы аберрации порой достигают такого размаха, что не сразу то и поймешь, какой способ познания перед нами явлен. Псевдонаука – только один из примеров. Однако «в чистом виде» между этими мировоззренческими системами имеются принципиальные отличия.

На что же следует обратить внимание при исследовании преступного сквозь призму мировоззрения?

Во-первых, необходимо определиться с самим подходом к понятию преступления, то, как оно воспринималось обществом (в массах) и институтами социальной власти, как формулировалось в праве.

Во-вторых, следует охарактеризовать основные способы реагирования на преступления, ибо меры воздействия сразу же раскрывают нам основной подход мировоззренческой системы к сущности преступного, причем не в меньшей степени, чем сама директива на криминализацию деяния.

В-третьих, следует сделать привязку к процедуре познания преступного со стороны институтов общественной власти (юрисдикционных органов). Удивительно, как мало внимания криминология уделяет уголовно-процессуальным аспектам преступного, уголовному процессу вообще как «физиологии» уголовного права.

 

Религия

 

Рассмотреть все особенности познания преступного в рамках религиозной мировоззренческой системы – задача невозможная. Дело здесь даже не в том, что до нас дошла информация не обо всех исторических фактах и артефактах, которые могли бы серьезным образом изменить нашу оценку такого познания в далеком прошлом. Тем более, что можно было бы ограничиться анализом только доживших до наших дней религиозных систем, и то не всех, а оказавших и продолжающих оказывать влияние на умы и настроения большей части человечества, и этого хватило бы с лихвой. Дело в том, что при анализе религиозных воззрений на преступное, особенно это касается ранних мифологий, мы смотрим на происходившее «со своей колокольни». Адекватная оценка здесь не то чтобы невозможна, нет, возможна, но она требует определенного психологического регресса во внутренний мир наших предков, а может и нас самих, когда мы в детстве еще не начали сознавать свое «Я» (соответствие онтогенеза филогенезу).

Другим обстоятельством, осложняющим понимание религиозного восприятия преступного, является то, что религия включает в себя несколько, как минимум два, принципиально отличных друг от друга мировоззрения – мифологическое (языческое) и основанное на вере в единого Бога. Исследователь мифологического мировосприятия А.Ф. Лосев отмечает: «Надо сначала стать на точку зрения (курсив мой – А.Р.) самой мифологии, т.е. стать самому мифическим субъектом. Надо вообразить, что мир, в котором мы живем и существуют все вещи, есть мир мифический, что вообще на свете только и существуют мифы»[2].

Отмеченные трудности не являются непреодолимыми препятствиями в исследовании религиозного понимания преступного. Их нужно учитывать скорее как ориентиры при взгляде на происходившее и происходящее.

Итак, мифология. Первоначальное мировоззрение людей было мифологическим, а религия языческой. Мифологическое мировоззрение открыто-системное, то есть всегда готово было вобрать в себя все то новое, с чем сталкивался человек. Он был буквально растворен в окружающем мире, чувствовал себя и центром, и частью мироздания одновременно. Его концепция «Я», в которой он мог бы противопоставлять себя миру, еще не была сформирована.

События, описываемые в мифе, не нуждаются во временной привязке. Время там вообще не линейно.Мифология даже не нуждается в письменности, более того, письменность, требующая линейного и структурированного мышления, разрушает мифологию.

Процесс установления определенных запретов на то или иное поведение был крайне непоследователен и противоречив. Для обоснования обязательности отдельных социальных норм люди использовали интуицию, эмпирический опыт (запрет на кровосмешение, на каннибализм, на убийство животного-тотема), волю общины или ее главы (ответственность за посягательство на верховную власть, ее представителей и ее собственность), наставления шаманов, жрецов (устанавливалась ответственность за отступление от правил, предписываемых мифологией), желание отомстить обидчику (кровная месть) и т.д.[3] Деления правонарушений на проступки и преступления по отраслям права не существовало, а критериями допустимости поступка был причиняемый вред и соблюдение/несоблюдение табу.

При этом все же нельзя сказать, что, развиваясь даже по такой модели, мифологическая система социальной регуляции в конечном итоге не наполнялась рациональными, то есть обеспечивающими выживаемость группы, нормами, поскольку предписания, не обладающие этим свойством или потерявшие его со временем, естественным образом отмирали, становились пережитками, потеряв социальную ценность и всякую силу[4].

За совершение запрещенных деяний устанавливались различного рода санкции, уже на заре человеческой цивилизации отличавшиеся достаточно большим разнообразием (общественное порицание, членовредительские и телесные наказания, остракизм, смертная казнь)[5]. Причем санкции были преимущественно абсолютно-определенными[6]. По-видимому, подобный факт можно объяснить тем обстоятельством, что «очень рано, практически на бессознательном уровне, наши предки усвоили принцип эквивалентности: обвинение и контробвинение должны быть равноценными… Чувство принципа эквивалентности, – отмечает Т.В. Кашанина, – вероятно, пришло из экономической области, главной чертой которой является обмен товара»[7]. Право носило объективистский характер, т.е. было распространено объективное вменение. Абсолютная определенность санкций в то время, по-видимому, объяснялась также тем, что субъектом правоотношения выступала община (род) как хозяйственная единица, индивидуализировать ответственность которой практически было невозможно. Человек как личность, обладающая сугубо индивидуальными качествами интеллекта и воли, еще не рассматривается в качестве самоценности[8]. Он является лишь частью общины.

Уголовный процесс, основанный на таких средствах доказывания, как поединки, ордалии, испытания огнем, водой и т.п., не предполагал установления материальной истины. Процедура разбирательства начиналась только по волеизъявлению потерпевшей стороны (частно-обвинительный тип процесса). Исход разбирательства зависел от «высших сил» и не вызывал у проигравшей стороны внутреннего возражения (за редкими исключениями).

Прежде чем перейти к характеристике следующего этапа развития религиозного познания, следует обратить внимание на один существенный момент: мифологическое мышление не исчезло. Более того, К. Маркс был не прав в том, что в будущем миф отомрет, что он станет невозможным в век электричества. Скорее, прав Ф.Х. Кессиди, который утверждал обратное, говоря применительно к нашим дням, что мы идем «От логоса к мифу»[9]. К. Ясперс писал, что «миф чарует, вступать в его сферу благо»[10].

Миф имеет огромное значение в онтогенезе. «В середине первого года жизни, – отмечают Д. Бек и К. Кован, – дети начинают понимать, что люди (и животные) являются разумными существами, а не просто объектами. Это именно та ступень развития, которую, к великому сожалению, пропускают многие молодые преступники (и серийные убийцы!)»[11]. В мифе имеется четкое разделение на «своих» и «чужих».

Что касается филогенеза, то важнейшим симптомом актуализации мифологического сознания является смешение легенд и достоверных фактов. Лидеры в таком обществе получают настолько сильную власть над людьми, что никакие логические доводы, факты или даже человеческая порядочность не в силах разорвать эти узы. Склонные к конкуренции индивидуалисты представляют для общества угрозу, а высшей добродетелью становится самопожертвование. Если что-то отбирают у старейшины или вождя клана, то это воспринимается как то, что отбирают у всех, поэтому все должны разделить эмоциональные переживания утраты. Унижение «чужими» одного «своего» означает унижение всей группы, что приводит к появлению кровной мести на всех уровнях, включая межгосударственный. Повышенное внимание уделяется церемониям и ритуалам, это придает уверенность в непрерывности времени и подчеркивает связь с предками. Вождь становится центральной фигурой в системе управления, но шаманы и чародеи могут обладать такой же властью, как вождь. Слова и символы наделяются такой же силой влияния, как и материальные вещи. Многие патриоты готовы погибнуть в неравном бою за кусок ткани, а осквернение флага карается более сурово, чем общеуголовные преступления[12].

Мир язычника мог быть объяснен весьма простым описанием, для его познания достаточно было лишь созерцания. Миф сам по себе психологически приятен, поэтому он силен всегда.

Мифологическое миропонимание было повсеместным вплоть до времен античности[13], включая существенную часть этого периода, но до тех пор, пока прежняя система обеспечивала развитие общества. Обычное право «появляется раньше государства, способствует, а иногда и противодействует его образованию»[14].

Мифология не предназначалась для того, чтобы изменять мир, она априори не способна на это, поэтому не выдержала и не выдерживает испытания прагматизмом. Именно поэтому второй этап в развитии религии был предрешен.

Государство, если оно претендовало на то, чтобы стать сильным и централизованным, требовало своего идеологического утверждения и санкционирования «свыше». Каркас религиозной конструкции должен был стать предельно простым. Объявление иудеями Иеговы сначала лучшим из богов, а затем и вовсе единственным, только укрепляло веру, ибо, чем проще, тем меньше кривотолков. Во главе системы права – вечный закон, Божественный разум, управляющий миром. Сомнение в компетентности законодателя принципиально недопустимо[15].

Просто так, не зная ради чего, человек страдать не готов. Поэтому вполне понятно появление конструкта Ада и Рая. И хотя они не доступны человеку в ощущениях здесь и сейчас, главное, что они в принципе познаваемы, их можно, соответственно, бояться и хотеть. С этих позиций лучшее время позади, впереди только конец истории. Между сотворением мира и концом простая жизнь, которая с точки зрения этой доктрины должна была обрести «смысл». Всемирная история заключена между грехопадением и Страшным судом – двумя катастрофами, которые отражали замысел Бога – наказание за первопроступок. Закон служит своеобразным испытанием людской воли к правде; призванию лучших к юридическому государству; отделению законопослушных от правонарушителей («пшеницы от плевел») и окончательное справедливое воздаяние каждому по заслугам (Августин Блаженный). Земной путь – приготовление к загробной жизни (Фома Аквинский)[16].

Следующее, что характеризует монотеизм, это наличие еще одной дихотомии – «добро-зло». Вся реальность теперь стала представлять собой борьбу сил «света» и «тьмы». Несмотря на то, что практика жизни для «простых смертных» была удручающей, для них всегда существовала перспектива улучшения «жилищных условий».

Эффективность религии многократно усиливалась отсутствием описания Рая (в отличие от Ада, в описании которого были хоть какие-то «намеки»), поэтому каждый сам мог нарисовать в своей голове образ «светлого будущего». Причем всемилостивый Господь всегда готов был дать последний шанс на искупление грехов даже самому страшному грешнику.

Жизнь человека в рамках религиозной доктрины не могла ничего стоить, он для социальной системы оставался «объектом», а не «субъектом».

Монотеизм также решает вопрос о сущности человека, которая в нем слеплена «по образу и подобию». Получает довольно четкое развитие концепция «Я». Только в VI-V вв. до н.э. появляются люди, которые могли читать тексты и понимать их «про себя», то есть без воспроизведения на слух[17].

В результате возникает парадокс: раз каждый сотворен по образу и подобию Бога, почему бы не начать ощущать себя Богом? Соблюдение некоторых религиозных заповедей и предписаний (все соблюсти никто в принципе не мог, отсюда концепция изначальной греховности человека) легитимировало внутри себя эти ощущения и давало право говорить от Его имени. Поэтому всякое инакомыслие могло быть квалифицировано как ересь.

Как же превращение религии в монотеизм отразилось на подходах к понятию преступного?

Во-первых, появляется само понятие преступления, которое теперь не сводится лишь к причинению конкретного вида вреда (физического или имущественного). Это стало возможным только при образовании конструкта человеческой индивидуальности. Человек вкусил запретный плод познания «добра» и «зла», за что был изгнан из мифологического Рая. Хотя в исламе нет понятия первородного греха, но в обеих мировых религиях (христианстве и исламе) вся ответственность за содеянное индивидом целиком лежала на нем. «Тот, кто творит добро, (поступает) лишь на пользу себе. Тот, кто творит зло, (поступает) во вред себе» (Коран. Сура 41 «Разъяснены», аят 46). Так в праве появляется принцип личной ответственности, который вовсе не торопится повсеместно соблюдаться на практике. Значительная часть диспозиций уголовно-правовых норм еще казуальны, что с неизбежностью влекло применение уголовного закона по аналогии.

Во-вторых, отношение к преступлению было как ко греху. Следовательно, наказание рассматривалось как способ прижизненного искупления греха. Вопрос компенсации избыточного применения наказания решается с изящной простотой: все «излишки» зачтутся Всевышним. Наказание оставалось сориентированным на устрашение потенциальных преступников (публичность исполнения), пресечение повторности преступлений (смертная казнь и членовредительские наказания). Цель исправления даже не предполагалась, поскольку преступные свойства человека усматривались в его дьявольской сущности. Эту сущность посредством наказания и следовало изгнать. Бог заранее предвидит все, что произойдет с каждым, но это вовсе не означает, что все происходит без воли человека. Даже самые добродетельные не могли рассчитывать на спасение, поскольку Бог, сотворив все души одновременно, некоторым, независимо от их личных усилий, уготована вечная жизнь, остальным – гибель. Приговор станет известен лишь во время Судного дня (Августин Блаженный)[18].

Что касается письменной фиксации основных мировоззренческих установок, то идеи Ветхого завета (400-200 гг. до н.э.) ярко показывали, как должно относиться общество к нарушителям ряда запретов (заповедей). И пусть Библия не была правовым источником, ясно одно, в обществе все более утверждается идея справедливости (соразмерности) как принцип реагирования на причиненное зло. В те времена распределительный аспект справедливости предстает перед нами в виде принципа талиона («око за око, зуб за зуб»). Наказание с этих позиций уже не выглядит слепой реакцией государства на совершенное преступление (табу), что было характерно для периода язычества. Оно должно зависеть не только от характера деяния, вида правонарушения, но и от размера причиненного вреда. В те времена люди стали понимать, что если дух человека невиновен, то и его деяние не может считаться преступным. Уже прочно укореняется сознание того, что более тяжелые преступления должны влечь за собой и более строгое наказание.

Тем не менее, появление еще задолго до Рождества Христова Ветхого завета не означало мгновенного распространения влияния его положений на все сферы общественной жизни, в том числе и на правовую. Более того, с появлением и распространением христианства и ислама даже происходит регресс, и «эпоха терпимости, такая характерная для того же раннего христианства, постепенно полностью уходит в прошлое»[19].

Однако именно в недрах канонического (церковного) права спустя многие века, во времена Средневековья, детализировалось понятие вины, стало проводиться разграничение между умыслом и неосторожностью, причем было выделено несколько видов умысла (по степени преднамеренности). Понятие вины напрямую вытекало из понятия греха.

Обстоятельства, характеризующие личность вне связи с преступлением, учитывались правоприменителем того времени подспудно, безо всякого обоснования и субъективно. Их установление не только не было предметом доказывания по уголовному делу, но и вообще, как правило, не имело какого-либо значения для уголовного права того времени. Как отмечает профессор П.Н. Панченко, «государство было еще не настолько сильным, чтобы в достаточной степени обеспечивать неотвратимость наказания, а поэтому оно как бы «отыгрывалось» на тех, кто «попался». Обычно это были люди, которые каялись в содеянном и сами же являлись для уготованной над ними экзекуции. До «покаянную голову меч не сечет» было еще далеко»[20]. Поэтому даже деятельное раскаяние не учитывалось в качестве критерия наказуемости.

В-третьих, со становлением личностного начала совершенствовались приемы убеждения. Субъект познания помещается в человека, который на основе свода определенных в законе принципов и правил принимает решение о виновности или невиновности преступников.

Для того чтобы индивидуализировать санкцию, нужны очень надежные средства и способы доказывания. Обвинительный уголовный процесс, основанный на таких средствах доказывания как поединки, ордалии, испытания огнем, водой и т.п., постепенно сменяется инквизиционным (розыскным) и состязательным, для которых в качестве цели процесса доказывания выступает уже установление материальной истины. Инквизиционный процесс на первое место ставил публичное начало (уголовное преследование преступников становится обязанностью церковной и государственной администрации) и рассматривал человеческую личность лишь как средство установления материальной истины по уголовному делу. Истина ставится выше человека. Но именно подавление человеческой личности мешало установлению истины и было причиной обилия судебных ошибок[21].

Самое важное обстоятельство, которое характеризует инквизиционный процесс, – это его активное познавательное начало. Однако, поскольку средства доказывания оставались довольно примитивными («признание вины – царица доказательств», формальная теория оценки доказательств), подсудимый не мог быть признан субъектом уголовного процесса. Он считался лишь особо рода вещью, из которой следовало добывать показания. Доказательствам придавалась заранее установленная сила: показания мужчины могли считаться более достоверными, чем показания женщины; показания священника более достоверными по сравнению с показаниями мирянина; показания дворянина – показания простолюдина; показания ребенка – показания взрослого и т.д.

Осуществляющий дознание инквизитор был и обвинителем, и защитником, и судебной инстанцией, то есть уголовно-процессуальные функции не были разделены.

Интересно отметить, что поначалу в рамках канонического направления (XI-XIIвв.) отвергается необходимость применения смертной казни, в качестве главной цели наказания провозглашается исправление преступника, а идея возмездия отходит на второй план. Сначала канонисты полагали, что даже религию нельзя охранять казнями, но впоследствии в случае совершения тяжких преступлений они признали возможность ее делегирования светской власти. Главное, что можно выделить в учении канонистов, состояло в стремлении положить в основание уголовной ответственности виновность лица – на первый план выдвигался субъективный момент.

В Средние века переворот осевого времени «вывел человека из «утробного», доличностного состояния»[22], лейтмотивом которого стало образование человеческой индивидуальности.

Как показали проведенные историками исследования, отмеченные основные идеи в различное время получили развитие у многих цивилизованных народов. К примеру, в Китае Конфуций создал оригинальную философско-этическую доктрину, стержень которой составляет концепция: «Чего не хочешь себе, того не делай и другим». По-видимому, такой переворот в массовом сознании был вызван смещением ценностных ориентаций, а тот, в свою очередь, военно-политическими факторами (вместо физического уничтожения мерилом успеха стало психологическое подчинение противника[23]), рабовладением (раб постепенно приобретал индивидуальную ценность, а хозяин был заинтересован в сохранении его жизни и здоровья).

У древних греков и китайцев, средневековых арабов и европейцев Нового времени наблюдаются сходные зависимости: по мере того как ослабевает вера в антропоморфных богов, появляется понятие, объясняющее нравственную мотивацию небогобоязненной личности. В этом смысловом поле и располагается значение современного русского слова «совесть», а также его эквивалентов в иных языках[24].

Что касается России, то времена Русской Правды вне всяких сомнений можно отнести к переходному от мифологического к религиозному мировоззрению периоду.

Директивность религии с неизбежностью превращает ее в закрытую систему, поскольку она становится основанной на сплошных неверифицируемых допущениях и дихотомиях. Религия выполняет сугубо прагматические функции, постепенно утрачивает свое эйдетическое значение, ее обряды перестают быть таинством и становятся сухим, не трогающим душу говорением. Ощущения исчезают, остаются одни мысли на вполне прагматичной основе.

Количество людей, посещающих христианские храмы в последние века неуклонно снижается, мусульмане же последовательно показывают верность своим религиозным убеждениям. Довольно распространено убеждение, что «сила» ислама в его молодости, дескать, христианство как минимум на семь веков моложе ислама «со всеми вытекающими». Представляется, что вопрос лежит в другой плоскости. В исламе Аллах не скомпроментирован человеческими слабостями, он целостен. Пророк Мухаммед – это не полубог, а обычный (земной) человек. Таким образом ислам лишает человека возможности почувствовать себя созданным «по образу и подобию», а место человека на земле выглядит гораздо более определенным. Все это исключает возможность проявления нигилистической независимости и повышает психотерапевтический эффект ислама[25].

Но в конечном итоге в силу закрыто-системности религия оказывается неспособной решить вопросы смысла жизни, «бытия и жизни», смерти (отсутствия бессмертия), морали, «правды», «истины» и справедливости, реальности и ценности собственного опыта[26]. Для людей это становится невыносимым испытанием. В поисках ответа на данные вопросы человек возвращается к античной философии.

 

Философия

 

Философия стара как мир, и нет никаких оснований ставить ее на шкале времени после религии. Просто у нее совершенно другая функция – познание действительности не через религиозное чувство, а через язык и логику.

В рамках данного исследования невозможно дать детальный анализ философских систем. Задача более скромная – показать основной вектор развития философской мысли применительно к познанию преступного. Причем задача эта двуединая – рассмотреть процесс развития философской мысли параллельно с философскими методами познания преступного.

Итак, в философии, так же как и в религии, можно выделить период целостности и период закрыто-системного подхода.

Целостностью характеризуется античная философия, в которой еще не было противопоставления «субъекта» «объекту», не было «материализма» и «идеализма». Так, философия Платона представляет собой мир сущностей (идей), которыми наполнено бытие. Государство Платона – «идеальное государство», модель, которая не предполагала развития, поскольку в ней все было целостно и едино.

Именно греческие мыслители V века до н.э. сделали решающий шаг к открытию человеческой личности. Люди стали считать, что поступок может быть добрым или дурным, если у субъекта имеется выбор. Но если с обретением выбора человека теряет Абсолют, то добро и зло опять неразличимы, только теперь обществом это уже переживается как проблема.

Задаче вернуть людям Абсолют посвящено творчество древнегреческих софистов. Сократ заявил о тождестве знания и добродетели. По его мнению, нет ничего сильнее знания, именно оно, а не страсть, управляет человеком; ни один человек не совершает зла сознательно, а кто ошибается в выборе между добром и злом, тот делает это от недостатка знания, поскольку каждый хочет быть счастливым и всегда соизмеряет ближайшее удовольствие или страдание от поступка с последующими удовольствиями и страданиями. По Сократу божество бессубъектно, лишено имени, индивидуальности и собственной воли, а потому речь не идет о трансцендентальном источнике поощрений и наказаний. Божество есть абсолютное Знание, Мудрость, которая смертному недоступна. До V века до нашей эры люди не ведали, что такое совесть, и именно со времен Сократа начинает прослеживаться интимный фактор морального выбора[27]. В итоге происходит величайший прорыв от оглядки на внешних судей к ответственности перед собственным разумом, от богобоязни к совести[28]. Как отмечал К. Ясперс, человек со столь объемным и динамичным интеллектом «может теперь внутренне противопоставлять себя всему миру. Он открыл в себе истоки, позволяющие ему возвыситься над миром и над самим собой»[29]. «И с этой концептуальной высоты, – отмечает А.П. Назаретян, открылась неведомая дотоле инстанция нравственного самоконтроля»[30].

Вслед за Сократом Платон признавал, что человек не может совершать зло сознательно, только по незнанию. Причин незнания несколько, в соответствии с этим он выделял три вида незнания: 1) неведение, случайная, невинная ошибка; 2) незнание, соединенное с нежеланием искать знания или самонадеянным признанием своего неведения знанием; 3) незнание, обусловленное затмением разума аффектом или чувственным вожделением (страстью). По мнению Платона, уголовная ответственность должна наступать только за поступки второй и третьей категорий. При этом он полагает, что преступления, обусловленные затмением разума аффектом, должны наказывать еще мягче, чем совершенные под влиянием чувственного вожделения[31].

В «Законах» древнегреческий философ выступает за утверждение принципа неотвратимости уголовной ответственности: «Вообще никто никогда не должен оставаться безнаказанным за какой бы то ни было проступок, даже если совершивший его бежал за пределы государства». Видами наказания он называл: смертную казнь, тюремное заключение, палочные удары, унизительные места для сидения и стояния или стояние возле святилищ на окраине страны, денежную пеню.

Целью уголовного наказания Платон провозглашает предупреждение совершения преступлений в будущем путем: 1) исправления самого преступника, для которого оно является как бы лекарством, исцеляющим его нравственный недуг; 2) устранения влияния дурного примера для других; 3) избавление государства от опасного, вредного члена. Он полагает, что наказание вообще не должно иметь целью причинить зло преступнику, то есть покарать его, оно должно либо исправлять, либо препятствовать стать еще хуже. Неисправимого преступника допускается казнить.

Наказание носит строго личный характер и не может распространяться на семью преступника. Однако, если у преступника и отец, и дед, и прадед были приговорены к смерти, то правнуков следует подвергнуть изгнанию.

Особо опасными Платон считал преступления против богов, родителей и государства, за которые помимо смерти он предлагает еще и вечные муки[32]. По его мнению, существуют преступники «неизвинимые»: осквернители храмов, изменники, заговорщики, которые желают стать тираном и намеренно проливающие невинную кровь. За убийство в зависимости от характеристики психического отношения к содеянному он предлагает наказания от денежной пени, изгнания до квалифицированной сметной казни (за отцеубийство)[33].

Однако в последующем философия пошла вслед за монотеистической религией и наступил полуторатысячелетний период безвременности.

В Европе философия получила новый импульс к своему развитию в эпоху Возрождения, возвращавшую к софистскому изречению «Человек – мера всех вещей» и заставившую по-новому взглянуть на место человека в системе правовых координат. В немалой степени этому способствовали Великие географические открытия, исследования астрономов, подвергшие сомнению многие догматы церкви, низвергшие геоцентрическую модель мира и, в конечном счете, устоявшуюся монополию церкви на истину. Великие географические открытия, открытия астрономов, повышение уровня жизни и производительности труда привело к появлению целого сословия людей, которые могли позволить себе заниматься философией и естествознанием. В светских кругах назрело «вольнодумство», и о Боге стало модно «рассуждать».

В итоге сформировалось новое мировоззрение, которое можно выразить в трех фундаментальных установках: 1) человек физически и духовно совершенен, занимает привилегированное место в природе и призван стать ее «хозяином и властителем» (Р. Декарт); 2) каждый индивид есть «микрокосм» (Леонардо да Винчи), а потому принадлежность к роду наделяет всей полнотой способностей и прав независимо от этнических, сословных и прочих различий; 3) человеческий разум способен преобразить в лучшую сторону созданный Богом мир (Дж. Манетти)[34].

В недрах религии также была заложена основа для кардинальных изменений. Так, еще в ст. 213 армянского Судебника Мхитара Гоша 1184 г. говорилось: «Хотя прежде и полагалось око за око, зуб за зуб, рука за руку, нога за ногу, рана за рану, удар за удар, но сей закон по милосердию божьему отменен евангельским учением»[35]. В Европе церковная реформация обозначила путь к спасению через социальный прогресс, разум и творческие способности человека.

В отличие от предшествующих этапов развития право становится в значительно большей степени сориентировано на человека. И.И. Карпец не случайно в перечне факторов, влияющих на определение сущности наказания, видел положение личности в обществе[36].

Человечество поняло, что одними лишь мерами принуждения не удается решить те задачи, которые ставились перед уголовным правом. К жизни вызывается необходимость не только и даже не столько воздаяния преступнику за содеянное, сколько создания условий и предпосылок для его исправления, хотя и не представляло, как это можно сделать.

В эпоху Просвещения, в XVI-XVIII вв., появилась масса научных работ, посвященных проблемам уголовного права и наказания. Огромный вклад в развитие уголовного права внесло просветительно-гуманистическое направление. С позиции естественно-правовой доктрины государство предстает как общественный союз, преследующий задачи предупреждения преступлений и исправление преступника, что при назначении наказания предполагало учет данных о личности. В XVII веке происходит «открытие детства», но самое главное, что ребенок стал превращаться в носителя лучшего будущего. В конце концов, для ограничения конфликтности при возрастающей плотности населения необходимы были более совершенные политические, правовые и моральные механизмы социальной регуляции.

Передовые мыслители принялись за исследование психологического опыта, хотя на вопрос о сущности человека они ответить так и не смогли. Принципиально отношение к человеку также не изменилось, точка обзора все еще витала «между небом и землей», в социальных и государственных институтах, а философы устремились в мир иллюзий.

Экзистенциализм. Появление этого философского направления связано с именем датского писателя и теолога Серена Кьеркегора (1813-1855). В переводе с латинского «экзистенция» означает существование[37]. Существование в экзистенциализме является одним из аспектов сущего, который как бы противопоставляется другому аспекту – сущности. Единого определения понятия экзистенции в анализируемом философском направлении нет, более того, с точки зрения экзистенциализма, пожалуй, и быть не могло, ибо любое определение, любая дефиниция – антиэкзистенциальна. «Экзистенциальная философия, – пишет Карл Ясперс, – есть использующее все объективное знание, но выходящее за его пределы мышление, посредством которого человек хочет стать самим собой. Это мышление не познает предметы, а проясняет и выявляет бытие в человеке, который так мыслит». «Экзистенциальное просветление, поскольку оно беспредметно, не дает результата. Ясность сознания содержит требование, но не дает выполнения. В качестве познающих нам приходится удовлетвориться этим. Ибо я не есть то, что я познаю, и не познаю то, что я есть. Вместо того чтобы познать мою экзистенцию, я могу только ввести процесс пояснения»[38].

Возвращаясь к имени С. Кьеркегора, следует отметить, что для него экзистенциализм означал отказ от выраженных в категориях абстракций, использование языка только применительно в отношении конкретных индивидуумов и их конкретного (жизненного) выбора в реальных жизненных ситуациях. Таким образом он пытался защитить христианство от критики со стороны рационалистов, мыслящих в категориях формальной логики.

Самый известный экзистенциалист – Фридрих Ницше (1844-1900). Источник культуры он видел в гармонии двух начал – дионисийского и аполлонийского. Первое – необузданное, опьяняющее, роковое, идущее из самых глубин страсти жизни, возвращающее человека к единству всего со всем; второе – окутывает жизнь «прекрасной кажимостью сновиденческих миров», позволяя мириться с нею. Однако Дионис оказался изгнанным из культуры, а Аполлон выродился в формальную логику, в чем Ф. Ницше видел причины кризиса культуры[39]. Смысл жизни у него в безусловной воле, которая имманентно присуща стремящемуся стать Сверхчеловеком. К ценностям он подходил критически, а именно, оценивал их с позиции соответствия задачам жизни: здоровые ценности прославляют и укрепляют жизнь, упадочные представляют болезнь и распад. Ницше выступал за постоянную переоценку ценностей, как свойственно экзистенциалисту, очень скептически относился к знакам вообще, считая их признаком бессилия и оскудения жизни. Знак статичен, жизнь динамична[40]. Поэтому Ф. Ницше скептически относился к жизнеутверждающей роли права, считая его всего лишь прикрытием для подавления рабов господами. Он считал, что власть, создавая законы и устанавливая ответственность за их нарушение, «отвлекает чувства своих подданных от ближайшего нанесенного такими преступлениями вреда и добивается тем самым прочного эффекта, обратного тому, чего желает всякая месть, не видящая и не признающая ничего, кроме точки зрения потерпевшего, – отныне глаз приноравливается ко все более безличной оценке поступка, даже глаз самого потерпевшего»[41].

Что касается бытия личности, то у Ницше на этот счет четкий аргумент: «Не существует никакого «бытия», скрытого за поступком, действованием, становлением; «деятель» просто присочинен к действию – действие есть все»[42]. Четко проглядывается отношение к преступлению как к социальному конструкту: «Говорить о праве и бесправии самих по себе лишено всякого смысла; сами по себе оскорбление, насилие, эксплуатация, уничтожение не могут, разумеется, быть чем-то «бесправным», поскольку сама жизнь в существенном, именно в основных своих функциях, действует оскорбительно, насильственно, грабительски, разрушительно и была бы просто немыслима без этого характера»[43].

Таким образом, вся философия познания Ф. Ницше пропитана недоверием к «сверхчувственным основаниям», – нигилизмом.

С точки зрения экзистенциалиста понятия законности, справедливости, равенства, гуманизма считаются абстрактными сущностями, которые в реальности не существуют, поэтому они не могут быть применены на практике. Абстрактные категории только вредят правосудию, ибо запутывают конкретные дела. Даже такое определение справедливости, как «компромиссное удовлетворение интересов всех сторон конфликта», не устроило бы чистого экзистенциалиста. Ницшеанец предпочел бы что-то гораздо более осязаемое: «Справедливость – это способ нанести вред своему обидчику, прикрываясь моралью раба».

Неизвестно, был ли Ницше знаком с учением Кьеркегора, но между их философиями наблюдается поразительное сходство. Принципиальная разница между ними состояла прежде всего в том, что при анализе конкретной ситуации Ницше делал упор на волю, а Кьеркегор – на выбор. Так, по Кьеркегору, когда человек принимает решение о выборе того или иного варианта поведения, он опирается исключительно на веру (в человеческую порядочность, в Бога, в науку и т.п.), что поступает правильно, в соответствии со «здравым смыслом». Ницше бы объяснил выбор поступка тем, что человек как биологический организм имеет волю к достижению цели удовлетворить свои животные устремления (как сказали бы сейчас, инстинкты).

Иной была, конечно же, направленность обоих философов: Кьеркегор защищал христианство, Ницше нападал на него.

Еще один экзистенциалист, Ж.-П. Сартр (1905-1980), вслед за Кьеркегором придавал очень большое значение выбору, но в критике абстрактных терминов и абстрактной логики пошел дальше его и Ницше. Сартр считал, что никакой сущности человека без существования как таковой нет, есть лишь «живой момент деятельности, взятый субъективно». То есть, например, говорить о личности преступника вне момента совершения преступления бессмысленно. Называть человека преступником можно только в том случае, если он выполняет уголовно-противоправные действия. Предположение наличия некой сущности преступника – всего лишь свидетельство неправильного использования языка.

В современном праве довольно много экзистенциализма. Чего стоит только пример фразы из приговора: «Учитывая способ преступления, характер и локализацию телесных повреждений, поведение виновного, предшествующее преступлению, а также последующее его поведение, наступившие последствия, суд пришел к выводу, что подсудимый Б. причинил тяжкий вред здоровью Б-вой., выразившийся в причинении телесных повреждений характера тупой закрытой травмы грудной клетки, которые расцениваются как тяжкий вред здоровью по признаку опасности для жизни» [44].

Экзистенциализм держится на постулате о том, что никакое утверждение нельзя доказать полностью, абсолютная доказательность в принципе невозможна. Любой познающий на пути к познанию рано или поздно вынужден остановиться и насытиться «тем, что есть». Вот абстрактный пример. По материалам уголовного дела в отношении А., который подозревается в совершении кражи с незаконным проникновением в жилище, имеется совокупность обвинительных доказательств: 1) при обыске в жилище подозреваемого были обнаружены вещи, пропавшие у потерпевшего Б.; 2) через сутки после пропажи вещей у потерпевшего была задержана сожительница подозреваемого А., которая на улице пыталась реализовать прохожим вещи, пропавшие накануне в потерпевшего; 3) при осмотре места происшествия, жилища потерпевшего Б., были обнаружены отпечатки пальцев и следы обуви подозреваемого А.; 4) свидетель В., соседка по лестничной площадке подозреваемого А., дала показания о том, что за несколько дней до происшествия к ней заходил подозреваемый А., который будучи в состоянии алкогольного опьянения сказал ей о том, что потерпевший Б. слишком хорошо живет и надо бы его «слегка раскулачить» (А. и Б. проживали в одном доме). Так вот, с точки зрения экзистенциалиста это не доказывает вины подозреваемого А. в совершении кражи, поскольку каждое из представленных доказательств может быть опровергнуто: 1) А. купил пропавшие у Б. вещи с рук у случайного знакомого, имени которого не помнит; 2) купленные у случайного прохожего вещи не подошли А. по фасону, и он дал поручение своей сожительнице реализовать их прямо на улице; 3) накануне происшествия А. заходил к Б. попросить в долг денег на выпивку; 4) мало ли, кто кому чего сказал? Конечно же, в этой довольно надуманной истории[45] можно было бы предположить, что каждое из представленных доказательств легко проверяется путем проведения ряда следственных действий, и обеспечить их достоверность процессуальным путем совсем несложно. Но это только расширило бы бездну бездоказательности, ибо всегда можно усомниться в любом доказательстве. Таким образом, любое решение по уголовному (и не только) делу всегда представляет собой допущение относительно достоверности имеющихся доказательств, а доказать что-либо абсолютно невозможно в принципе. Это можно пояснить с помощью такого графика:

Кривая соотношения вероятности невиновности и количества обвинительных доказательств выглядит как гипербола первого порядка с описанием функции y=1/x. Обвинительный приговор выносится при условии, что у (вероятность невиновности) равен 0. Нам нужно найти х (количество обвинительных доказательств) при у=0. Получаем выражение: х=1/0, то есть х=«бесконечность». Итак, все точки над «i» в установлении виновности лица в совершении преступления расставляет «внутреннее убеждение», «вера», «выбор», «воля».

Здесь весьма уместно сослаться на так называемую «теорему о неполноте» К.Ф. Гёделя (1906-1978), согласно которой (упрощенно) любая теорема строится на аксиомах, то есть допущениях, ни доказать, ни опровергнуть которые невозможно[46]. Всегда существует возможность доказать как истинное, так и ложное, а гениальность – это умение с такой же убедительностью опровергнуть только что доказанное. Даже выражение «Земля вращается вокруг Солнца» воспринимается современным образованным человеком как «доказанная» истина, однако для этого необходимо верить в положения астрономии[47].

Феноменология. Э. Гуссерль (1859-1938) считается основателем этого философского направления. Феноменология стремится к беспредпосылочному описанию опыта познающим сознанием с выделением в этом опыте сущностных черт. Главным методическим принципом, критерием действительности для феноменолога является очевидность[48].

В своих базовых посылках Гуссерль оказался даже радикальнее экзистенциалистов, поскольку вообще отверг все концепции «реальности», кроме феноменологической (опытной). Серьезное значение в акте восприятия он придавал творчеству мозга, который по принципу голограммы моментально интерпретирует поступающие через органы чувств ощущения и искажает картину реальности (хотя эта мысль встречается еще у Ницше). Учение Гуссерля оказало очень серьезное влияние на психологию и социологию.

Что касается феноменологической социологии, то здесь, как это и положено наследнице экзистенциализма, отрицается всякая абстрактная (единственная) реальность[49]. Признаются лишь общественные (множественные) реальности, которые задаются установленными правилами игры и ограничены возможностями их осознания нервной системой человека. Целью феноменологической социологии был анализ-реконструкция реальности, возникающей в результате взаимодействия субъектов друг с другом и выявление основополагающих принципов и механизмов конструирования социокультурного пространства.

Довольно интересно такое направление феноменологической социологии, как этнометодология, основоположником которой является Ч. Гарфинкель (1917-2011), ученик А. Шютца. Гарфинкель выдвинул идею, что люди взаимодействуют на основе «здравого смысла», основанного на системе взаимных, т.н. фоновых, ожиданий. Как только происходит нарушение этих самых взаимных ожиданий с одной стороны, другая сторона испытывает гнев, раздражение или другую эмоциональную обеспокоенность. Так, например, если кто-то начинает вести себя в общественном месте неподобающим, но и не противоправным, образом, это может подтолкнуть «потерпевшую сторону» к проявлению агрессии, хотя никакого вреда никому не причиняется. Энтометодология стала применяться в исследовании различных отраслей человеческой деятельности, в том числе юриспруденции[50]. Кроме того, с точки зрения этнометодологии могут быть подвергнуты исследованию такие преступления, как хулиганство, преступления против общественной нравственности и другие деяния, которые квалифицируются как преступления только в силу высокой резонансности самого события.

Право также не оказалось в стороне, появилась даже феноменологическая школа права, к основным представителям которой относят А. Рейнаха, Ф. Кауфмана, Г. Конига, К. Коссио, Н.Н. Алексеева и др. С точки зрения феноменологов права последнее имеет свое, независимое от законодателя, бытие. Отталкиваясь от субъективного идеализма, феноменологи говорили об «эйдосе» права – особом мире бытия правовых сущностей и норм, которые не зависят от общественных отношений, социально-экономического и политического строя общества. Задача законодателя и правоприменителя состоит в угадывании уже готовых правовых сущностей. Это была попытка преодоления неокантианского идеализма, которая господствовала в западном правоведении в начале ХХ века.

Еще один известный феноменолог, голландский социолог Йохан Хёйзинга (1872-1945), изучал игровой элемент в поведении человека. Он говорил о том, что каждый из нас живет по определенным правилам игры, большинство которых мы даже не осознаем и не можем выразить словами. Й. Хейзинга пошел дальше Э. Гуссерля, поскольку отмечал не только то, что мы интерпретируем данные по мере получения, но и быстро и бессознательно их подгоняем к существующим правилам игры и аксиомам, принятым в нашей культуре и субкультуре. Например: «Полицейский на улице избивает человека дубинкой. Наблюдатель А. видит, как Закон и Порядок выполняет свою необходимую функцию, сдерживая насилие контр-насилием. Наблюдатель Б. видит, что у полицейского белая кожа, а у избиваемого человека — черная, и приходит к несколько иным заключениям. Наблюдатель В. прибыл на место раньше и видел, что человек, прежде чем получить первый удар дубинкой, навел на полицейского пистолет. Наблюдатель Г. слышал, как полицейский сказал: «Держись подальше от моей жены», и, таким образом, имеет уже четвертое видение «сути» дела. И так далее...»[51].

 

Методологическое отступление

 

Карта и территория. В 1933 году в США вышла книга польско-американского философа, основателя общей семантики, Альфреда Кожибски, «Наука и здравомыслие»[52], в которой он утверждал, что познание людей ограничено, во-первых, структурой их нервной системы и, во-вторых, структурой их языка. Знаменитое выражение А. Кожибски «карта не есть территория» предполагает, что наше восприятие и наш язык всегда обманчивы в отношении «фактов», с которыми нам приходится взаимодействовать. Структура нашей нервной системы не соответствует тому, что происходит в действительности. Поэтому он настаивал на более осознанном подходе к вопросу несоответствия нашего описания реальности, наших гипотез и теорий о реальности и самой реальности.

Основоположник генеративной лингвистики Ноам Хомский разработал учение о глубинной и поверхностной структуре языка[53]. Его основная идея состоит в том, что когда мы говорим, никто из нас не дает полное описание мыслей, стоящих за словами, и если бы мы попытались полностью описать наши мысли, мы никогда не закончили бы говорить просто потому, что вербальное описание не может рассказать об опыте все. Внутренняя репрезентация индивидуального опыта неисчерпаема, поэтому мы вынуждены сокращать описание. Благодаря Н. Хомскому в лингвистике существуют понятия «глубинной структуры» и «поверхностной структуры» языка. Глубинная структура неосознаваема, поскольку некоторая ее часть располагается на уровнях, предшествующих словам и мыслям, некоторая – вообще за пределами того, что можно описать словами. В итоге поверхностные структуры (слова) не могут полностью передать информацию от одного субъекта другому.

Поразительно, но это тот редкий случай, когда в познании человеческой природы гуманитарии опередили биологов. Нейрофизиологи подтвердили правильность выводов А. Кожибски и Н. Хомского. Было установлено, что в нашем мозгу мысли и воспоминания как таковые нигде не локализованы. Образы предметов и понятий мы собираем (реконструириуем или конструируем с нуля) из архивов памяти, каждый раз создавая не существующий в реальности объект. Поэтому если кто-то в нашем присутствии произносит, например, слово «яблоко», то в сознании возникает собирательный образ яблока, который на самом деле никакого отношения к «реальным яблокам» не имеет. Пройдет время, и при последующем произнесении слова «яблока» в нашем сознании возникнет уже другой образ данного фрукта. Одно дело, яблоко, которое можно попробовать на вкус, почувствовать его консистенцию, плотность, цвет, запах и т.д., совершенно другое дело, когда мы говорим об абстракциях, как то: государство, уголовная ответственность, террористический акт и т.д. Но не это самое главное. Само главное, что мы свои мыслеобразы облекаем в словесную оболочку, чтобы поделиться информацией с окружающими нас людьми, то есть придаем им языковую форму. И когда «на том конце» от нас слышат те же слова, там происходит уже своя репрезентация мыслеобразов, которая никогда не совпадает с нашей. Следовательно, с содержательной точки зрения, когда мы произносим для другого человека какие-то слова, мы общаемся не с нашим визави, а с его образом в нашей голове.

Физикам и многим другим представителям естественных наук повезло в том, что у них есть язык формул – математика. Интеграл одинаково будет понят во всех уголках Земного шара. Что примечательно, в природе никаких чисел и математических выражений не существует. В природе нет геометрических понятий – точки, прямой, луча, гипотенузы, «Земной оси» и т.п. Все это, как сказал бы Платон, идеи. Главное, что представители естественных наук получили в свое пользование универсальный язык общения, что и обусловило их чрезвычайно высокую эффективность – промышленную, а затем и научно-техническую революцию. Как сказал Г. Резерфорд: «Вся наука — или физика, или коллекционирование марок». Даже биология после открытия структуры ДНК и обретения собственной азбуки (аденин, гуанин, цитозин, тимин) начала развиваться семимильными шагами.

Гуманитариям, в том числе юристам-криминологам, повезло меньше. Не имея сродни математике универсального для общения языка, под одной и той же категорией они могут подразумевать совершенно разные вещи. Чего стоят только понятия «общественной опасности», «справедливости», «личности преступника», «оскорбления чувств», «надругательства», «унижение чести и достоинства», «жестокости» и т.д. Часть терминов, не будучи верифицированной, находит отражение в законодательстве. Для устранения разногласий приходится уповать на некую третью сторону, которая бы на основе объективности и беспристрастности смогла установить точку обзора между позициями конфликтующих сторон и вынесла решение. Речь идет о суде и других юрисдикционных органах. Проблема, однако, в том, что эти органы, даже если они и имеют свою собственную точку обзора, почти никогда не могут обосновать ее в своем решении с помощью языка. В противном случае не было бы никакого смысла в более высоких инстанциях. В основной массе приговоров попытка обоснования даже вида и размера назначаемого наказания сводится к шаблонному: «Суд, учитывая характер и степень общественной опасности преступления, личность виновного, в том числе обстоятельства смягчающие и отягчающие наказание, влияние назначенного наказания на исправление осужденного и на условия жизни его семьи…». Если и имеет место некоторая конкретизация критериев назначения наказания через перечисления ряда обстоятельств, открытым остается вопрос: «Как каждое из них конкретно повлияло на назначенное наказание?».

В свое время Э. Ферри предложил свою классификацию фаз развития доказательств виновности. Он, разделив исторический период на четыре этапа, предложил пятый, научный. Первая фаза была названа им первобытной, когда доказательства подчинялись наивному эмпиризму личных впечатлений, а их оценка направлялась почти всегда против преступника. Во второй, религиозной, фазе призывалось вмешательство божества для указания виновника преступления. В третьей фазе, названной легальной, значение доказательств и степень их доказанности устанавливалась самим законом. Четвертая фаза названа сентиментальной, в которой наблюдалась иная крайность, когда при помощи внутреннего убеждения совесть судьи, присяжных заседателей освобождалась, по сути, от обязанности в отношении доказательств обвинения. Предложенная им пятая фаза характеризовалась как последовательной и методической оценкой различных экспериментальных данных самого преступления, так и особенностями исследования индивидуальных и социальных обстоятельств, относящихся к личности подсудимого. При этом исследования не должны ограничиваться моментом совершения преступления, а захватывать предшествующий период его жизни[54]. Однако, при всем уважении к Э. Ферри, «пятая фаза», как впоследствии будет показано, – всего лишь более глубокое развитие фазы четвертой и ничего нового в имеющемся понимании дать не способна.

Точка обзора. Весьма перспективным представляется такое направление эпистемологии[55], как психологизм. Так, А.В. Курпатов и А.Н. Алехин в одной из работ по данному направлению вводят понятие «точки обзора», которое в рассматриваемом (методологическом) отношении выглядит весьма своевременным[56].

Что такое «точка обзора»? Это центр системы познания, которой вне всякого сомнения должен являться человек. «Точка обзора – это прерогатива, а вместе с тем и сковывающий ограничитель процесса человеческого познания… Она определяет прежде всего самого познающего – то, что он есть, каким образом он реализует возможности своего познания, каковы они, как он видоизменяет внешнее, дабы сделать его доступным для себя, для собственного познания… Точка обзора не есть характеристика пространства, она характеризует отношение познающего к познаваемому»[57].

Смысл точки обзора состоит в том, что любые знания могут быть только субъективными. Говоря другими словами, любое познание несет на себе груз личного психологического опыта познающего, поэтому никакого «объективного» знания нет и быть не может. Религиозное, философское, научное и иное познание – это всегда индивидуальное познание, а различаются они только тем, куда смещена «точка обзора» познающего – в весь окружающий мир, в Бога, в стороннего для субъект-объектных отношений наблюдателя или куда-то еще. Даже научное познание, при всех его достоинствах, не может преодолеть ограничений чисто человеческого познания.

Особое звучание в этой связи приобретает категория опыта. Исследователь никогда не начинает познание с чистого листа. Все преподаватели знают, как сложно бывает добиться вовлечения студентов младших курсов в научную деятельность. Дело, конечно же, не в личных качествах, а в отсутствии необходимых базовых знаний. Впрочем, это относится ко всем без исключения сферам познания.

Однако, вопрос о том, насколько достоверны основания получаемого опыта, остается вне поля зрения. Поэтому необходима перепроверка гносеологического основания, то есть сам опыт и его познание должны быть камнем преткновения гносеологии. Здесь как раз и проявляет свое значение точка обзора, ибо ее изменение во всех без исключения случаях приводит к изменению опыта. К примеру, с точки зрения позитивизма преступлением является то, что запрещено уголовным законом под угрозой наказаний (формальный подход – первая точка обзора), а с точки зрения социологического подхода преступление – это то, что причиняет или может причинить вред правоохраняемым ценностям (материальный подход – вторая точка обзора). Надо признать, что оба этих подхода – формальный и материальный – не дополняют друг друга, они существуют сами по себе. Суммирование точек обзора не просто ничего не дает, оно невозможно, поскольку за каждой из них скрыт свой опыт. Как говорится, система – это больше, чем сумма составляющих ее элементов. Так что «два ученых – три мнения» – это не более чем вынужденный компромисс думающих людей. Практического воплощения сумма либо не получит, либо получит, но при первом приближении к изменению реальности начнутся разногласия. В этой связи применение к коллегии присяжных эпитета «толпа» – не такое уж преувеличение[58]. Познание может быть только индивидуальным. С этих позиций можно было бы обсудить институт демократии, точнее, всеобщего избирательного права, и много чего еще, на что мы с легкостью навешиваем ярлыки «объективности».

Отсюда очевидным становится кризис собственно юридической криминологии. Знания, стоящие на разных фундаментах, обречены на недостовер

Криминологические основы уголовного права в эпоху постмодерна


26-27 мая в Москве состоялся Х Конгресс уголовного права. Материалы Конгресса со дня его проведения оказались «библиографической редкостью». Предлагаю опубликованные, но недоступные большинству мои тезисы. Прошу извинить за неизбежные повторы с ранее представленными моими текстами,  связанными с обществом постмодерна. Зациклился я, господа...

 

Я.И. Гилинский

 

Криминологические основы уголовного права в эпоху постмодерна

 

Уголовное право и криминология существуют и развиваются относительно автономно. Между тем, эффективное противодействие преступности предполагает криминологическое обоснование уголовной политики, включая законотворческую деятельность. Со временем сближение криминологии и уголовного права становится все более насущной задачей, что определяется небывало динамичным развитием социальных, экономических, политических процессов, обусловливающих тенденции развития преступности, а, следовательно, и тенденции противодействия ей (социального контроля над преступностью).

Нередко забывается, что современное человечество живет и развивается в эпоху нового общества – общества постмодерна. Не все склонны так его обозначать. Профессор И.Л. Честнов предпочитает говорить о современном постклассическом обществе.[1] Хотя и он в своих работах не чуждается термина общество постмодерна. Главное другое: как бы ни называть современное общество, оно обладает свойствами, чертами, не известными ранее и определяющими развитие всех социальных процессов (в широком смысле слова, включая экономические, политические, демографические, культурологические).

Остановимся кратко на некоторых характеристиках общества постмодерна, влияющих на преступность, а потому необходимых учитывать в уголовно-правовой политике, в законотворческой деятельности.[2]

Глобализация всего и вся — финансовых, транспортных, миграционных, технологических потоков, достижений науки и искусств. Соответственно происходит глобализация преступности (прежде всего, организованной – торговля наркотиками, оружием, людьми, человеческими органами, а также коррупции и терроризма). Это означает необходимость взаимодействия правоохранительных органов разных стран и относительное (с учетом специфики каждого государства) «согласование» уголовно-правовых мер социального контроля.

Как результат массовой миграции неизбежен «конфликт культур»[3] и цивилизаций со всеми вытекающими криминогенными последствиями, включая ксенофобию, межэтническую и межконфессиональную рознь, терроризм, «преступления ненависти» (Hate crimes[4]). Это должно найти отражение в уголовном законодательстве (примером служат диспозиции ст. 105, ч.2, п. «л»; ст.111 ч.2, п. «е» УК РФ и др.).

«Виртуализация» жизнедеятельности. Мы шизофренически живем в реальном и киберпространстве. Без интернета, мобильников, смартфонов и прочих ITне мыслится существование. Как одно из следствий этого — киберпреступность и кибердевиантность[5]. Задача криминологии – активное изучение этого вида преступности эпохи постмодерна. Задача уголовного права – адекватнее реагировать на новеллы киберпреступности. Думается, что гл. 28 УК РФ нуждается в изменениях.

Фрагментаризация общества постмодерна, сопутствующая глобализации, а также взаимопроникновение культур приводят к размыванию границ между «нормой» и «не-нормой», к эластичности этих границ. Сколько групп единомышленников («фрагментов») столько и моральных императивов, столько и оценок деяний, как «нормальных» или «девиантных» (преступных). Очевиден разрыв между нормами молодежных субкультур и нормами мира «взрослых», между нормами исламского мира и мира «европейского».

Одна из характерных особенностей постмодерна -  стирание границ между дозволенным / недозволенным, разрешенным / запрещенным. Проституция в сфере сексуальных услуг – девиантность или бизнес, трудовая деятельность? Наркопотребление – девиантность или, наряду с алкоголем, удовлетворение потребности снять напряжение, «взбодриться», утолить боль? Где грань между «порнографией» и литературой (произведения Дж. Джойса, Г. Миллера), искусством, Modern Art?

Уголовное право не может игнорировать процессы фрагментаризации. Общая тенденция, заслуживающая всяческой поддержки, минимизация запретов, расширение степеней свободы. «Разрешено все, что не запрещено!». Запрещать надо только действительно, объективно (а не по идеологическим, политическим, религиозным соображениям) опасные деяния. Излишняя криминализация «аморальных» поступков, гражданско-правовых деликтов, «преступлений без жертв» (потребление алкоголя, наркотиков, занятие проституцией, производство абортов и т.п.)[6] известна большинству стран. Проявляется это и в законотворческой деятельности Государственной Думы. Криминализация все новых и новых деяний превращает каждого гражданина в преступника.

 Консьюмеризациясознания и жизнедеятельности[7]. «Общество потребления» характеризуется криминальными и некриминальными, но негативными способами обогащения – от проституции до «теневой экономики». Провести четкую правовую границу между нелегальным предпринимательством и неформальной экономической деятельностью практически невозможно[8]. Консьюмеризм привел, с одной стороны к «гуманизации преступности» (В.В. Лунеев), сокращению доли насильственных преступлений при росте корыстных. С другой стороны, относительно растет уровень различных правонарушений, включая криминальные, направленные на обогащение. Мимо этой тенденция не могут пройти криминология и уголовное право.

Существенные новеллы стратегии, мер и средств социального контроля происходят в мире постмодерна. Прежде всего – повсеместный категорический отказ от смертной казни, как преступления, убийства. С обоснованной критикой смертной казни мы встречаемся, начиная с Ч. Беккариа (1764). Вся отечественная профессура до 1917 г. выступала против смертной казни. По словам М.Н. Гернета, смертная казнь — это «институт легального убийства». В 1993 г. на специальном заседании Европарламента рассматривался вопрос об отмене смертной казни во всем мире к 2000 году. К сожалению, это благое пожелание не было реализовано, но постепенно расширяется круг государств, отменивших смертную казнь[9].

Начало постмодерна (1970-е – 1980-е годы) совпало с пониманием «кризиса наказания», неэффективности его традиционных форм и, прежде всего, лишения свободы[10].  Тюрьма никогда никого не исправляла. А вот искалечить (нравственно, психически и физически), повысить криминальную профессионализацию – да. Неэффективность наказания, «вредоносность» лишения свободы понимают и отечественные ученые.  А.Э. Жалинский, один из блестящих российских исследователей, писал: «Действующая в современных условиях система уголовного права, очевидно, не способна реализовать декларированные цели, что во многих странах откровенно определяется как кризис уголовной юстиции… Наказание – это очевидный расход и неявная выгода… Следует учитывать хорошо известные свойства уголовного права, состоящие в том, что оно является чрезвычайно затратным и весьма опасным средством воздействия на социальные отношения»[11]. Исследованию неэффективности лишения свободы посвящен ряд отечественных исследований[12].

Сегодня мировое криминологическое сообщество крайне обеспокоено «кризисом наказания» и его неэффективностью. Не удивительно, что в эпоху постмодерна выдвигается предложение об отмене уголовного права, как несовместимого с правами человека и гражданина[13]. Пока же это не произошло, необходимо совершенствовать уголовное законодательство и правоприменение по пути декриминализации незначительных по тяжести деяний; исключения смертной казни из перечня наказаний; сокращения оснований и сроков лишения свободы; либерализации условий отбывания наказания в пенитенциарных учреждениях; исключение пыток и иных методов воздействия на психику и физическую неприкосновенность человека[14].




[1]Честнов И.Л.  Постклассическая теория права. – СПб: Алеф-Пресс, 2012; Он же. Правовая политика в постклассическом измерении // Российский журнал правовых исследовании. №2 (3). 2015. С. 33-44.


[2]Подробнее см.: Гилинский Я. Преступность, социальный контроль над ней и проблемы криминологии в обществе постмодерна. В: Гилинский Я. Очерки по криминологии. – СПб: Алеф-Пресс, 2015. С.84-110.


[3]Селлин Т. Конфликт норм поведения. В: Социология преступности. — М.: Прогресс, 1966. С. 282–287.


[4]Hall N. Hate Crime. Willan Publishing, 2005; Jacobs J., Potter K. Hate Crimes. Criminal Law and Identity Politics. Oxford University Press 1998; Гилинский Я.И. Криминология: теория, история, эмпирическая база, социальный контроль. 3-е изд. — СПб: Алеф-Пресс, 2014 (глава 7 § 3 «Преступления ненависти»: теория и российская реальность). С. 265–279.


[5]Киберпреступность в России // www.tadviser.ru/index.php/Статья:Киберпреступность_в_России(дата обращения: 20.11.2015); Ларина Е., Овчинский В. Кибервойны XXIвека. О чем умолчал Эдвард Сноуден. — М.: Книжный мир, 2014; Humphrey J. Deviant Behavior. N. J., 2006. Chapter13. Cyberdeviance. P. 272–295.


[6]Schur E. Crimes Without Victims. Englewood Cliffs, 1965.


[7]Девиантность в обществе потребления / ред. Я. Гилинский, Т. Шипунова. — СПб: Алеф-Пресс, 2012; Ильин В.И. Потребление как дискурс. — СПб ГУ, 2008.


[8]См.: Тимофеев Л.М. Теневые экономические системы современной России. Теория – анализ – модели. — М.: РГГУ, 2008.


[9]Квашис В.Е. Смертная казнь: мировые тенденции, проблемы и перспективы. — М.: Юрайт, 2008; Лепешкина О.И. Смертная казнь: опыт комплексного исследования. — СПб: Алетейя, 2010; Hood R. The Death Penalty. A World-wide Perspective. Oxford: Clarendon Press, 1996.


[10] В частности: Mathisen T. The Politics of Abolition. Essays in Political action Theory // Scandinavian Studies in Criminology. Oslo-London, 1974; Rotwax H. Guilty: The Collapse of Criminal Justice. NY: Random House, 1996. 


[11]Жалинский А.Э. Уголовное право в ожидании перемен. Теоретико-инструментальный анализ. 2-е изд. — М.: Проспект, 2009. С.31, 56, 68.


[12]Олейник А.Н. Тюремная субкультура в России: от повседневной жизни до государственной власти. — М.: ИНФРА-М, 2001; Ромашов Р., Тонков Е. Тюрьма как «град земной». — СПб: Алетейя, 2014.


[13]Jescheck H.-H. Lehrbuch des Strafrechts. Algemeiner Teil. 4 Aufl. Berlin: Duncker&Humblot, 1988. S. 3.


[14]Подробнее см.: Гилинский Я.И. Социальный контроль над преступностью: понятие, российская реальность, перспективы // Российский ежегодник уголовного права. №7. 2013. СПб ГУ, 2014. С.42-58.

 



ПАССИОНАРНОСТЬ ПРАВА

 

Пассионарность права. The right passion

 

Аннотация:статья посвящена историческому анализу взаимосвязи и взаимозависимости формирования российского права и деятельности пассионариев – ярких представителей общества, способных нарушать инерцию агрегатного состояния среды, стремящихся к изменению окружения.

Summary: the article is devoted to the historical analysis of the interrelation and interdependence of formation of  Russian law and the activities of passionaries – bright members of society, able to break the inertia of aggregate state of the environment, seeking to modify the environment.

Ключевые слова:российское право, исторический взгляд, пассионарность права, изменение окружения, конституционные принципы, права и свободы.

         Keywords: Russian law, a historical view, the right passion, the changing environment, constitutional principles, rights and freedoms.

Снова и снова пытаясь осмыслить роль права и роль личности в истории нашей страны мы вынуждены замечать эту взаимосвязь и взаимозависимость, которая где-то позитивно, а где-то трагически отразилась и продолжает отражаться на формировании российского права, оказывая значительное влияние на судьбу каждого соотечественника и всего российского народа.

Фундаментальным нормативно-правовым актом современности является действующая Конституция Российской Федерации. Когда мы вспоминаем исторические события, которые предшествовали ее принятию: перестройка в СССР, демократизация государственного управления и общественных отношений, гласность, многопартийность, новый, мирный мировой порядок, первый съезд народных депутатов СССР, неудачная попытка августовского переворота 1991 года, распад СССР и т.д. мы понимаем, что текст Конституции России буквально «выстрадан» нашим многонациональным народом.

Принятие Конституции России на Всенародном референдуме 12 декабря 1993 года было бы невозможно без непреодолимого желания и способностей широких слоев населения нашей страны к изменению окружающего мира к лучшему. Стремление к лучшей, мирной, более справедливой и достойной жизни составляет добродетельное направление общественного развития. Однако движение к лучшему было бы трудно себе представить без ярких представителей общества, обладающих такими качествами, как энергичность, честолюбие, гордость, целеустремленность, способность к убеждению, самоотверженность и самопожертвование.

Такими личностями в различные исторические периоды были: Брут, благодаря которому был изгнан царь Тарквиний Гордый и в Древнем Риме почти на пятьсот лет установилась республиканская форма правления, император Константин, провозгласивший принцип «одна страна, один народ, один Бог!», распространивший христианство на все римские владения, 19-летняя Жанна д Арк, спасшая Францию от английской интервенции.

В России – это деятельность равноапостольного князя Владимира, коренным образом изменившего жизненный уклад древнеславянских племен, это гражданский подвиг «декабристов», являвшихся авторами проектов первых российских конституций, требовавших отмены крепостного права и введения законодательных представительных органов государственной власти. Только после революции 1917 года под руководством В.И. Ленина было провозглашено равноправие граждан и отменена частная собственность на средства производства, а в результате реформ М.С. Горбачева, направленных на построение социалистического государства «с человеческим лицом» у нас стало формироваться новое мышление и понимание роли нашей страны в деле сохранения мира и безопасности всего человечества и гуманистическом саморазвитии человека. Знаменитое произведение М.С. Горбачева так и называлось: «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира» [1].

Все эти люди, и многие другие, с легкой руки Л.Н. Гумилева являются пассионариями, так как способны менять мир. Пассионарность – это «нарушение инерции агрегатного состояния среды, способность и стремление к изменению окружения». По мнению Л.Н. Гумилева пассионарии оказывают огромное влияние на других людей, они могут способствовать прогрессу и процветанию, а могут и препятствовать этому.

В связи с чем нельзя не вспомнить крылатые строки Б.Л. Пастернака: «Не потрясенья и перевороты для новой жизни открывают путь, а откровенья, бури и щедроты души воспламененной чьей–нибудь».

Сложно представить себе ситуацию, когда пассионарии не стремились бы изменить действующее законодательство в целях достижения главной цели права – максимум достижения счастья для большинства граждан.

Действующая Конституция Российской Федерации – коллективный плод пассионариев, таких как С.С. Алексеев, С.М. Шахрай А.А. Собчак и др. Благодаря «полету их творческой мысли» мы имеем столь прогрессивный основной закон нашего государства. Но если во времена своего принятия Конституция России воспринималась многими как сугубо консервативный нормативно–правовой акт – сейчас многие современники считают ее излишне либеральной. Авторы предвидели такое отношение в будущем и заложили в текст Конституции Российской Федерации ограничения, связанные с невозможностью внесения изменений в 1,2 и 9 главы, чем защитили гарантированные основы конституционного строя, права и свободы человека и гражданина.

Пассионариями являлись двадцатитрехлетний Дмитрий Комарь, тридцатисемилетний Владимир Усов и двадцативосьмилетний Илья Кричевский, которые 20 августа 1991 года отдали свои жизни ради повсеместного утверждения прав и свобод, впоследствии включенных во вторую главу действующей Конституции Российской Федерации. Конституция России является нашей основной защитой от злоупотреблений и правонарушений, она гарантирует нам незыблемые «прирожденные» и социальные права и свободы, без которых нормальная человеческая жизнь была бы невозможна, она подчеркивает ценность свободы [2, 60-80.] и ценность добросовестности в праве [3, 291-293].

В свое время Вольтер сказал: «Лишь только тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!».

На формирование права огромное влияние оказывали творческие достижения пассионариев, их мысли и чаяния впоследствии отражались в законодательстве. Так известно, что рекомендованный Вольтером Екатерине IIзнаменитый труд Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях» (1764 г.) был в значительной степени использован в ее Наказе (1767 г.), данном Комиссии для составления проекта нового Уложения, что стало отправной точкой для беспрецедентной систематизации и кодификации отечественного законодательства и создания Свода законов Российской империи (1832 г.).

Считаем, что формирование и реформирование права пассионариями может иметь как положительный, так и отрицательный эффект, так как право не статичное явление, а динамичное, зависящее от конкретных временных, территориальных, социальных, демографических, психологических, экономических, политических и других аспектов, в отличие от постулатов права – основных правовых принципов, которые общество, все же старается сохранить без изменений. По всей видимости динамичный процесс правотворчества неоднороден и имеет разное «волнообразное ускорение» применительно к отдельным принимаемым нормативно-правовым актам и ко всей совокупности этих актов в различные временные периоды.

В криминологии есть понятие «виктимности», то есть предрасположенности тех или иных лиц, при определенных условиях становиться жертвами преступления, в экономике – понятия «ликвидности» и «волатильности». Предлагаем ввести в научный оборот термин «пассионарность права». По нашему мнению пассионарность права – это чрезмерная подверженность правового пространства волевым радикальным изменениям. Введение данного термина позволило бы комплексно, с точки зрения эффективности в правовом регулировании и пользы для общества, оценивать законодательные инициативы и положительный эффект от их реализации в различных странах мира с определением индекса пассионарности, наподобие индекса Хирша, предложенного для оценки научной деятельности.

В работе В.М. Баранова и В.В. Трофимова говорится о том, что личное (но не личностное) начало особенно рельефно проявляется при реальном продвижении тех или иных законодательных инициатив. «Скоростное» продвижение инициативы или законопроекта при личной заинтересованности власти становится возможным и не испытывает никаких затруднений, может осуществляться чуть ли даже не в течение одного рабочего дня парламентской деятельности (в частности, нижней из палат парламента). С другой стороны, характерно и многомесячное или даже многолетнее «торможение» – при личном неприятии властным лицом тех или иных законодательных инициатив. Роль личного начала в правотворчестве может превалировать настолько, что способна кардинально поменять конфигурацию того или иного сегмента правового регулирования, если не трансформировать весь юридический контекст, изменив доктрину законодательного регулирования (от одной модели нередко к прямо противоположной). Не случайно по этому поводу высказался германский юрист Ю. Кирхман: «три слова правки законодателя – и целые библиотеки превращаются в макулатуру» [4, 10].

Остается лишь спросить, что скрывается за формулировкой «личная заинтересованность власти»? В ст. 3 Конституции России говорится о том, что «единственным источником власти в РФ является ее многонациональный народ». Так какую «личную заинтересованность власти» имели ввиду авторы указанной работы? Не проявление ли это личной власти отдельных пассионариев, которые снова и снова предлагают свои законодательные правки на благо общества?  

 

        Литература (источники):

1.  Горбачев М.С.  Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. М.: Политиздат, 1988. 271 с.

2.  Чашин А.Н. Юридическая аксиология и ценность свободы // Советник юриста. 2015. № 4.

3.  Лазаренкова О.Г. Принцип добросовестности как соответствие представлениям современной цивилистичееской доктрины //  Образование и наука в современных условиях. 2015. № 1 (2). 

4.  Баранов В.М., Трофимов В.В. Личное в правотворчестве: утопия, антропологический ресурс или необходимое технико-юридическое средство повышения качества // Юридическая наука и практика. Вестник Нижегородской академии МВД России. 2015. № 2 (30).  

Причинение смерти при крайней необходимости

Друзья! приглашаю вас посетить мой сайт http://goncharovd.wix.com/scientists-site-ru В его разделах — публикации, блог, практика, ближайшие события.

В блоге — реакция научной общественности на статью о крайней необходимости и многое другое.

В статье: Гончаров Д., Гончарова С. Причинение смерти при крайней необходимости как форма легитимации насилия (Уголовное право. 2015. № 3) сцелью выяснения природы отношений при причинении смерти одним лицам во избежание опасности для жизни других лиц исследованы уголовно-правовые нормы о крайней необходимости, а также иные нормы российского законодательства, практика их применения. Сделан вывод о фактической легитимации правоприменительными органами причинения смерти лицам, чье поведение не представляет общественной опасности при отсутствии однозначной юридической легитимации такого насилия.

Есть, думается, основания утверждать, что понимание теорией и практикой сути крайней необходимости сдвигается в сторону признания возможности причинения смерти невиновным лицам для устранения опасности, непосредственно угрожающей личности и правам этих или иных лиц, охраняемым законом интересам общества или государства.

Примеры признания причинения смерти другому человеку правомерной крайней необходимостью обнаруживаются в судебной практике, многократно упомянутой в учебной и научной литературе.Так, машинист Б. во время движения электропоезда со скоростью 70 км/час заметил в сорока метрах от электровоза неожиданно выехавшую на неохраняемый переезд автомашину. Машинист принял решение не применять экстренное торможение, так как это вызвало бы крушение поезда с пассажирами. Для того, чтобы смягчить удар при столкновении поезда и машины, Б. применил простое торможение. В результате столкновения электропоезда с автомашиной ее водитель погиб, один пассажир поезда получил ранение средней тяжести, несколько человек получили ушибы. Техническая экспертиза подтвердила правомерность принятого Б. решения. Суд признал, что Б. осуществлял акт крайней необходимости, а, следовательно, его действия общественно полезны. В данном случае существовала реальная угроза гибели значительно большего числа людей, если бы опасность не была предотвращена[1]. «В этом и подобных случаях, возникающих в экстремальных условиях, превышения пределов крайней необходимости не будет» –пишут ученые[2].

А.В. Наумов указывает на то, что «уголовная ответственность за причинение вреда при превышении крайней необходимости может наступать лишь при наличии умысла». Автор приводит следующий пример. Водитель автомобиля С., предотвращая наезд на внезапно появившегося на проезжей части улицы подростка, сделал крутой поворот, выехал на тротуар и сбил проходивших А. и Т., от чего первый скончался, а второму были причинены тяжкие телесные повреждения. «Очевидно, что у С. по отношению к наступившим тяжким последствиям отсутствовал умысел, в связи с чем в его действиях нет состава преступления (превышения вреда при превышении крайней необходимости)» – комментирует ситуацию ученый[3].

При этом по правилам крайней необходимости следует оценивать действия лица, причинившего вред под воздействием преодолимого физического и любого психического принуждения. Так, например, вердиктом присяжных заседателей установлено, что Е. и другое лицо принудили Я. лишить жизни А., для чего Е. передал ему нож. Я., находясь под психологическим воздействием этих лиц, которые пообещали оставить его в живых в случае, если он лишит жизни А. или Я.Н., нанес А. удары ножом, после чего задушил ее руками. Признав доказанным совершение подсудимым Я. действий, повлекших за собой смерть А., коллегия присяжных заседателей оправдала Я., дав отрицательный ответ на вопрос о его виновности в этих действиях. Тем самым, коллегия присяжных заседателей признала, что Я. действовал в условиях, исключающих преступность содеянного им. В связи с этим в отношении Я. вынесен оправдательный приговор. Основываясь на этом, суд пришел к выводу о том, что исполнителем убийства А. является Е., который совершил не пособнические действия, как это было расценено государственным обвинителем[4]


[1] Курс уголовного права. Общая часть. Т. 1: Учение о преступлении. Учебник для ВУЗов / Под ред. Н.Ф. Кузнецовой, И.М. Тяжковой. М. Зерцало. 2002. с. 485. Цит. по: Морозов В., Хаметдинова Г. Некоторые аспекты уголовной ответственности при превышении пределов крайней необходимости // Уголовное право. 2005. № 1. С. 57.

[2] Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. Второе издание, переработанное и дополненное / Под общ. ред. В.М. Лебедева. М. Норма. 2004. С. 103. Цит. по: Морозов В., Хаметдинова Г. Указ. соч. С. 57.

[3] Российское уголовное право: курс лекций: в 3 т. Т. 1: Общая часть / А.В. Наумов. – 5-е изд., перераб. И доп. – М.: Волтерс Клувер. 2011. С. 527.

[4] Кассационное определение Верховного Суда Российской Федерации от 2 декабря 2005 года. Дело № 48-о05-109сп.




 

Ушел из жизни криминалист Вениамин Константинович Гавло

Раздел: Новости
03.06.2016 07:41

Уважаемые коллеги!

 

2 июня 2016 года российская криминалистика, вся научная юридическая общественность России и СНГ понесли тяжелую утрату.

На 80-м году жизни от нас ушел большой ученый, талантливый Учитель и Наставник, доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, заслуженный юрист РФ, член-корреспондент Сибирской академии наук высшей школы, почетный профессор Алтайского государственного ун-та

Вениамин Константинович Гавло.

 

Вениамин Константинович родился 27 августа 1936, в г. Карасук Новосибирской области. В 1963 году окончил Юридический факультет Томского государственного университета. С 1963 осуществлял научно-педагогическую деятельность: ассистент кафедры уголовного процесса и криминалистики ТГУ (1963 – 1966), аспирант очной аспирантуры Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова (1966 – 1969), доцент кафедры уголовного процесса и криминалистики ТГУ (1969 – 1973). С 1973 – работал на юридическом факультете Алтайского государственного университета: доцент, декан факультета, заведующий кафедрой уголовного процесса и криминалистики (с 1983). В 1969 защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата юридических наук по теме: «Расследование и предупреждение хищений, совершаемых должностными лицами, на предприятиях молочной промышленности», в 1988 – диссертацию на соискание ученой степени доктора юридических наук по теме: «Теоретические проблемы и практика применения методики расследования отдельных видов преступлений». Основные направления научных исследований: криминалистическая тактика, методика предварительного расследования и судебного разбирательства. Являлся одним из первых разработчиков теории следственных и судебных ситуаций. Опубликовал более 200 научных и учебно-методических работ.

Подготовил 5 докторов и более 40 кандидатов юридических наук, сотни раз выступал официальным оппонентом по защите докторских и кандидатских диссертаций.

 

Вениамин Константинович являлся ответственным редактором раздела «Юриспруденция» журнала «Известия АлтГУ», выпусков ежегодного сборника научных трудов «Уголовно-процессуальные и криминалистические чтения на Алтае». Был председателем диссертационного совета при АлГУ, членом ряда иных диссертационных советов. С 2007 исполнял обязанности представителя Президента РФ в квалификационной коллегии судей по Алтайскому краю.

Награжден орденом Почета, другими государственными наградами.

Основные научные труды: «Расследование и предупреждение хищений, совершаемых должностными лицами на предприятиях молочной промышленности» (1978); «Теоретические проблемы и практика применения методики расследования отдельных видов преступлений» (1985), «Криминалистическая методика расследования преступлений» (1991), «Расследование преступлений, сопряженных с отчуждением жилья граждан» (1998, в соавт.); «Судебно-следственные ситуации: психолого-криминалистические аспекты» (2006, в соавт.); «Расследование фактов, безвестного исчезновения женщин при подозрении на их убийство» (2006, в соавт.); «Расследование и предотвращение убийства матерью новорожденного ребенка» (1998, 2006, в соавт.); «Криминалистика» (2008, в соавт.); «Проблемы теории и практики расследования хищений денежных средств в сфере банковского кредитования» (2009, в соавт.), «Криминалистическая методика предварительного расследования и судебного разбирательства вовлечения несовершеннолетних в совершение преступления (ст. 150 УК РФ) (2011, в соавт.)[1] и многие другие.

Почетные звания и иные заслуги:

Заслуженный юрист РФ (1994 г.),

Заслуженный деятель науки РФ (2006 г.),

Орден почета РФ (2000 г.),

Почетный знак Минобразования СССР «За отличные успехи в работе» (1983 г.),

Почетная грамота Алтайского краевого Законодательного Собрания (2010 г.),

Медали «За долголетний добросовестный  труд», «Ветеран труда СССР» (1986 г.), «За заслуги в труде» (2011 г.),

Почетный профессор Алтайского государственного университета.

 

Но главное, что останется в памяти его родных и друзей, коллег, благодарных учеников, это то, что Вениамин Константинович был светлым, по-настоящему интеллигентным и добрым человеком! Всегда мягкий и улыбчивый, он в любой момент был готов прийти на помощь, поддержать добрым словом, делом и мудрым советом!

Множество успешных и талантливых людей в юридической науке и правоприменительной практике навсегда останутся благодарными ему за внимание и дружескую поддержку!

 

Выражаем искренние соболезнования супруге, родным и близким Вениамина Константиновича, всем тем, кто знал это замечательного, мудрого и доброго Человека!

 

Церемония прощания с Вениамином Константиновичем пройдет в субботу, 4 июня 2016 года в г. Барнауле, от здания Юридического факультета АлГУ.

Слова соболезнования можно направить на кафедру уголовного процесса и криминалистики АлГУ по адресу:

656049 г. Барнаул, пр. Социалистический, 68.

 

Ученики и коллеги,

Доктор  юридических наук, профессор С.И. Давыдов

Доктор  юридических наук, профессор Д.В. Ким

Доктор  юридических наук, профессор И. М.Комаров

Доктор  юридических наук, профессор Я. М. Мазунин

Коллектив кафедры уголовного процесса и криминалистики АлГУ

Кандидат юридических наук, доцент Л.П. Чумакова

Кандидат юридических наук А.А. Кириллова

Кандидат юридических наук Е.И. Попова

 

 

Доктор  юридических наук, профессор Ю.П. Гармаев

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. Введение

Зачем нужна новая методология?

 

В последнее время наблюдается возрастание интереса к теории научного познания, анализу его результатов. Это не случайно, поскольку пересматривается ценность науки не только как сферы деятельности, но и как мировоззренческой системы в целом. Когда-то у «классического» научного мышления по сравнению с другими типами мировоззрения обнаружилось одно очевидное преимущество: оно однозначно оказалось более достоверным способом познания человеком природы, познания реальности вообще. Почему? Потому что помещение центра тяжести познания внутрь самого человека дало ему возможность верифицировать познаваемые явления. Как говорил Р. Декарт, человек стал «сомневающейся субстанцией». С появлением подлинно научного мышления он начал осознанно, а значит активно, изменять мир под самого себя. Прямая заинтересованность не преминула проявиться вовне, влияние на социальную практику оказалось колоссальным: росли города, дымились трубы, мир стал меняться чрезвычайно быстро. Человек реализовал немыслимые когда-то проекты: побывал на дне океана, вышел в открытый космос, победил некоторые болезни и т.д. В общем, научное мышление дало ему огромные преимущества.

Рене Декарт – великий человек. Но великие умы делают не менее великие ошибки. И дело, разумеется, не только в нем одном. Будучи гением своего времени, он предпринял попытку обосновать витавший среди большей части умов того времени тезис о разделении тела и души, мозга и разума. Заложенная почти четыре века назад традиция привела к разделению наук на науки о res extensa, то есть о материальной субстанции, и науки о собственно человеке как мыслящем существе. Все, что не относилось к сфере разума, стало рассматриваться как существующий по своим закономерностям, действующий на автомате мир (механистичность). Другой, психический, мир представлялся духовной субстанцией, которой может обладать только человек. И эти миры почти несовместимы друг с другом, как несовместимы пространственные и непространственные явления.

Пока наука ограничивала сферу своего познания мезокосмом, точнее, пока человек мог хотя бы приблизительно понять и объяснить реальность в ощущениях, даже если для этого требовались некоторые инструменты, пока для отражения реальности языковые средства были достаточны, казалось бы, ничто не могло ограничить развитие науки и поколебать ее фундамент. Но постепенно в ее недрах стали накапливаться сведения, описать которые наш язык категорически отказывался. Это случилось сразу после того, как ученые предприняли попытку познать «законы» макро- и микромира. Чтобы хоть как-то остаться понятыми, исследователи придумывали различные языковые конструкции: «искривление пространства-времени» (А. Эйнштейн), «принцип неопределенности» (В. Гейзенберг), «принцип дополнительности» (Н. Бор) и т.п. Объяснение было, а понимания и познания до сих пор нет.

Все это примеры из области физики, о которых уже знают старшеклассники, но причем тут криминология?

Дело в том, что проблема криминологии схожая: эта наука зашла в своеобразный гносеологический тупик. Используя современные средства и методики сбора и обработки информации, можно довольно быстро описать преступность или отдельные ее виды, установить закономерности их существования, но эти средства и методики оказываются неспособны эффективно управлять изучаемой реальностью. Кое-что в частных случаях работает, причем работает неплохо, но в целом ситуация сложная: на сегодняшний день криминологи все больше убеждены в том, что преступность не поддается описанию посредством какой-либо закономерности, а самое главное, что все попытки хоть как-то повлиять на нее в глобальном плане не увенчались успехом [1]. Инфляция западного социологизма и крах советской профилактической модели подтверждают сказанное. В результате дело дошло до заявлений о необходимости принципиального отказа от теорий и установления какой-либо истины вообще, что в обществознании даже получило самостоятельное обозначение – «постмодерн» [2].

Криминология – дитя дивергенции наук. С XVIII века количество новых отраслей знания росло как на дрожжах и продолжает расти, рождая все большее количество «узких специалистов». И вот теперь, в эпоху информационного взрыва и конъюнктуры, иногда это даже приветствуется. Но, как говорится, недостатки – это продолжение наших же достоинств. Недостатков несколько.

Во-первых, многие знания умножают скорбь в том смысле, что управлять таким объемом данных и вскрытых закономерностей, оказывается практически невозможно. Особенно явственно трагичность ситуации обнаруживается в тех сферах, которые непосредственным образом влияют на качество человеческой жизни и на нее саму. Вполне возможно, что уголовное право как раз больше всего оказалась под этим самым перекрестным огнем, поскольку его охранительные нормы действуют и применяются в весьма узком контексте, но влияют на человека как целостную систему весьма существенно, вызывая тем самым массу побочных эффектов. Специалисты хорошо знают о пагубных последствиях уголовного наказания не только в отношении виновного, но и его близких, а также всего общества. Это похоже на попытку убить белку в лесу с помощью атомного взрыва. У наказания есть необходимость и свои преимущества, но…

Во-вторых, ученые имеют представление, какие примерно нужно создать условия для того, чтобы повлиять на причинный комплекс как всей преступности, так и отдельных ее видов. Правда, при этом сколько исследователей, столько и причинных комплексов. Но проблема на первый взгляд может показаться надуманной, ведь главное начать, а «война план покажет». Однако увлечение превенцией с неизбежностью приведет к дальнейшему «закручиванию гаек» по всем фронтам, что чревато нарушением сферы личных прав и свобод человека вплоть до тоталитаризма. Развитие цивилизации все больше напоминает сценарий романа Дж. Оруэлла «1984».

В-третьих, современное образование с каждым годом становится все более поверхностным. Постоянное увеличение объема данных с акцентом на их заучивание приводит к неспособности студентов вникать в суть изучаемых явлений. В результате в плане осознанности своего профессионального поведения даже прилежный выпускник после «обкатки» мало чем отличается от дилетанта. По крайней мере, на деле. Впрочем, данная проблема появилась не сегодня. А сегодня мы только поражаемся тому, как можно было так поверить идеалам коммунизма людьми, получившими образование еще до трагических событий Октября 1917 г., когда действительность беззастенчиво свидетельствовала о прямо противоположном. С тех самых пор ничего не изменилось, если не сказать, что ситуация явно ухудшилась.

В-четвертых, увеличение научного материала неизбежно приводит к противоречиям в рамках даже одной и той же науки, а противоречие – это всегда «головная боль», поэтому естественно стремление забыть об одних фактах действительности и закономерностях и преувеличить значение других. В стремлении уйти от выявленных противоречий опять нарождаются новые научные школы, направления и даже целые отрасли знания. В таком хаосе встретить по-настоящему свежую мысль или идею уже почти невозможно. «В этом нет ничего нового!», «Открытие можно сделать, если только чего-то не прочитал», «Мыслей у всех хватает, эмпирики бы побольше», – расхожие фразы на ученых советах.

Нередко одни и те же явления в разных исследованиях называются по-разному, что только снижает вероятность интеграции имеющихся знаний в единые теоретические концепции. На научных конференциях после пленарного заседания уважаемая публика рассасывается по секциям и продолжает «вариться в собственном соку». В результате возникает иллюзия приращения знания, а на деле эффекта почти нет. Междисциплинарные дискуссии – большая редкость. И хотя в последние годы звучат предложения об интегративном подходе, в том числе применительно к криминологии, но открытым остается вопрос: вокруг чего интегрироваться?

Какой бы убедительной ни выглядела та или иная теория, «истина» до сих пор остается нетронутой, несмотря на непрекращающиеся попытки хоть как-то ее установить. Вероятнее всего, поиск ведется в ошибочном направлении. Дальнейшее простое накопление данных в рамках гуманитарных наук вряд ли будет способно переломить ситуацию, ведь объем информации и достоверность данных – вещи разные, можно даже сказать, что они находятся в противоречии друг с другом. С другой стороны, для доказательства правоты всегда достаточно одного аргумента. Следовательно, должна быть установлена очень четкая система проверки достоверности (верификации) полученных сведений.

Означает ли это, что научная картина современной криминологии практически полностью исчерпала себя? Может антисциентистские настроения здесь не так уж беспочвенны? Полагаю, что сдавать криминологию в архив истории, мягко говоря, рановато. Как говорил Л.С. Выготский, «мышление начинается там, где мы сталкиваемся с препятствиями».

Проблему нужно поставить ребром: если не умеем управлять, значит, либо не знаем сущности «объекта» управления, либо управляем не тем, чем следовало бы управлять, либо ошибки кроются в способах (методах) управления.

Представители естественных наук уже прекрасно понимают, что куда бы они ни заглянули, они везде увидят познающего [3]. Поэтому ими предлагается изучать не только «объект», но и инструмент познания, в том числе человека. Представителям же гуманитарных наук, а криминология здесь совсем не исключение, в основной своей массе понимание этого факта дается с трудом. По-видимому, причиной такого положения дел является ограниченность гуманитарной сферы исследования миром средних размерностей, средних величин и скоростей, в котором противоречие между познающим и познаваемым неочевидно. Поэтому, несмотря на все достижения, гуманитарная наука оказывается не так сильна, как могла бы. Вместе с тем П. Файерабенд отмечает: «Процедура, осуществляемая в соответствии с правилами, является научной; процедура, нарушающая эти правила, ненаучна. Эти правила не всегда формулируются явно, поэтому существует мнение, что в своем исследовании ученый руководствуется правилами скорее интуитивно, чем сознательно. Кроме того, утверждается неизменность этих правил. Однако тот факт, что эти правила существуют, что наука своими успехами обязана применению этих правил и что эти правила «рациональны» в некотором безусловном, хотя и расплывчатом смысле, – этот факт не подвергается ни малейшему сомнению» [4]. С этими словами невозможно не согласиться, как и с утверждением Д.А. Керимова о том, что методология – есть мышление, обращенное вовнутрь себя, а  обращение науки к познанию самой себя является характерной тенденцией ее современного поступательного развития[5].

 

Что такое методология?

 

В отечественном правоведении уже давно развилось нигилистическое отношение к осмыслению правовых явлений в философском смысле, а вопросам методологии (гносеологии, эпистемологии) уделяется явно недостаточно внимания. Правоведы будто забыли, что современная парадигма европейского права когда-то была зачата в умах философов.

Сказанное требует определения того, что такое методология вообще.

Э.Г. Юдин выделяет четыре уровня методологического знания:

1) высший уровень – философская методология, определяющая общие принципы познания и категориальный строй науки в целом;

2) уровень общенаучных принципов и форм исследования, специфика которых состоит в относительном безразличии к конкретным типам предметного содержания отдельных наук, вместе с тем обладающим некоторыми «общими чертами процесса научного познания в его достаточно развитых формах;

3) конкретно-научная методология, в которую входит определенная совокупность методов, принципов исследования и процедур, применяемых в той или иной специальной научной дисциплине;

4) методика и техника исследования, представляющие собой «набор процедур, обеспечивающих получение единообразного и достоверного эмпирического материала и его первичную обработку, после которой он только и может включаться в массив наличного знания [6].

Такое представление об уровнях организации методологии приведено здесь только потому, что оно типично. Однако последний из выделяемых уровней представляется излишним по двум основаниям. Во-первых, методики и техники научного исследования в корне отличаются от собственно методологии познания, в противном случае не имело бы смысла выводить саму категорию методологии – учения («логос») о методе. Во-вторых, смешивать предмет исследования (методики и техники) и само исследование абсурдно.

Безусловно, на методологию самое непосредственное влияние оказывают «внешние» по отношению к познавательной деятельности факторы. Для научной методологии это мировоззрение, принятые в науке парадигмы (фундаментальные общетеоретические концепции) и пр. Только вкупе с ними указанные выше уровни методологического знания образуют то, что можно назвать методологией.

Очень важно также отметить, что методология любой науки не создается раз и навсегда. Будучи «живым» понятием она постоянно пополняется подходами различного уровня методологического знания, то есть обладает свойством целостности. Методики и техники могут остаться прежними, а парадигма может в корне измениться, так же как принципиально новый подход к лечению заболевания не отменяет использования традиционных методов диагностики. В то же время методологию нельзя представить только как сумму составляющих ее уровней и категорий, в противном случае она утратит свое систематизирующее значение, ведь система всегда больше, чем сумма составляющих ее элементов.

На основании изложенного методологию можно было бы определить как целостное явление, систематизирующее в себе мировоззрение, общие принципы познания и категории, общенаучные и частнонаучные методы познания.

 

Почему именно криминология?

 

Сказанное выше крайне актуально именно применительно к криминологии, ведь она изучает влияние на человека самых строгих мер государственного принуждения, что в конечном итоге сказывается на качестве жизни каждого из нас.

Предстоит решение довольно сложной задачи, поскольку в современной юридической литературе практически нет исследований, в которых были бы проанализированы процедуры познания человека. В связи с этим возникает вопрос, уместно ли предпринимать попытки такого анализа в привязке только к криминологии?

Такой подход представляется не только возможным, но и необходимым, по крайней мере, по четырем причинам. Во-первых, в общественном сознании право ассоциируется прежде всего с уголовным правом, следовательно, криминология в каком-то роде служит «маленькой» теорией государства и права, не случайно ее относят к теоретико-прикладным наукам. Следовательно, изучение проблемы познания с криминологической точки зрения позволит по-новому взглянуть на существенную часть правовых феноменов.

Во-вторых, криминология активно пользуется той же методологией, которая имеется в арсенале других гуманитарных наук, поэтому нет никаких оснований отрицать обратное – влияние криминологии на другие науки.

В-третьих, не существует методологии самой по себе, методология возникает и развивается в конкретных науках. Многие из ставших общенаучными и частнонаучными методы, сформировавшими современную научную методологию, зародились не в недрах философии, а внутри специальных наук, и криминология в данном отношении ни лучше и ни хуже их. Как отмечал уже упомянутый философ Э.Г. Юдин, «на высших этажах науки, там, где происходит движение в области смысла и теоретических оснований, методология «работает» отнюдь не внешним образом, она не «одалживается» у близких или далеких соседей на время построения теории. Она принципиально непредставима здесь в виде спускаемых откуда-то сверху поучений по поводу того, как надо и как не надо строить теорию. Как показывает опыт развития науки, во всякой значительной научно-теоретической концепции методологические моменты органически сливаются с предметно-содержательными» [7].

В-четвертых, нет никаких оснований считать криминологию исключительно юридической наукой. Криминологию еще можно рассматривать как социологию преступности, как ответвление психолого-психиатрического знания, что мы и видим применительно к опыту ряда других стран [8]. Сказанное выше предполагает новое философское осмысление бытия криминологии.

 

На чем основана новая методология?

 

Она основана на достижениях философии, психологии, психофизиологии, нейрологии, на том, что нынче модно именовать «теорией информации», а точнее на учении о методологии мышления, разработанное представителями различных отраслей знания.

По сути, новая методология основывается на эпистемологии психологического толка, одним из постулатов которой является утверждение о том, что наши знания о реальности объективны в рамках субъективности нашего познания. 

Впервые в рамках криминологии предпринимается попытка осуществить открыто-системный подход, при котором данная наука окажется способной  воспринять любой новый опыт, факт, закономерность.

Исходя из указанного постулата о психологической природе объективного, в рамках новой методологии противопоставление объективного и субъективного оказывается попросту невозможным.

Устраняется также картезианский дуализм, в основе которого противопоставление материального и идеального. Все явления физического и психического миров в гносеологическом плане «наделяются равными правами» и с легкой руки А.В. Курпатова получают общее название «интеллектуальных объектов» или просто «вещей». На первый взгляд это может показаться очень странным, но давайте вспомним, что для многих людей красный сигнал светофора при переходе дороги оказывается не меньшим препятствием, чем бетонная стена. К слову сказать, противопоставление в гносеологии материального и идеального миров – очередная иллюзия.

Самое пристальное внимание уделяется технологичности тех знаний, которые могут быть получены с использованием новой методологии. Познание самой технологии получения знания позволяет обеспечить высокую достоверность получаемой информации.

Отталкиваясь от этого, одновременно предлагается совершенно новый подход к объекту (предмету) криминологического знания. В его основу кладется человек (в самых различных ипостасях – преступника, жертвы, представителя «контрольной группы»).

 

В чем новизна такого подхода?

 

Помещение человека в центр познания – необходимое условие для дальнейшего развития наук, в том числе криминологии.

Во-первых, поскольку гуманитарная сфера – это всегда отношения по типу «человек-человек», онтологическим и гносеологическим фундаментом познания он, человек, и должен стать. Здесь требуется некоторое пояснение.

Как известно, все отрасли научного знания поделены на те, которые изучают окружающую человека среду, и на те, которые изучают внутренний мир человека. Отсюда происходит деление наук на естественные и гуманитарные. Но если применительно к выбору объекта познания к естественным наукам в этом отношении особых претензий нет, то гуманитарные в основной своей массе переключились на изучение чего угодно, только не человека. «Социального» в гуманитарных науках явно больше, чем гуманитарного, возможно именно поэтому их еще называют социально-гуманитарными. Даже психология (от греч. «психе» – душа, и «логос» – учение) до последнего времени была занята социальной адаптацией человека и почти не рассматривала его как индивидуума. Поэтому она потонула в различных теориях личности, типологиях и классификациях, потеряла свой жизнеутверждающий смысл. Она изучала человека, но не служила ему. Попади Диоген в массив современной литературы по гуманитарному знанию, он продолжал бы свое: «Ищу Человека!».

Удивительно, но в трех китах криминологии «преступность – преступление – преступник» сам человек до сих пор отсутствует. Да, учению о личности преступника в криминологии уделено внимание. Да, криминологическая характеристика того или иного вида преступности теперь обязательно включает сведения о «деятелях». В разделах учебников, посвященных механизму совершения преступления, раскрываются вопросы мотивации, принятия решения, исполнения деяния и посткриминального поведения. Но целостный подход к человеку, то есть не только как к «деятелю», «преступнику» и даже жертве, а к индивидууму, в полной мере еще не предпринимался, поскольку сама методология криминологии обрекает ее на получение закрыто-системного знания, а человек – открытая система. Для типичного представителя наук криминального цикла человек, в сущности, остается «черным ящиком», «птицей без перьев», чем угодно, только не индивидуальностью.

Несмотря на сказанное, складывающаяся в последние годы ситуация вселяет оптимизм. Так, Н.П. Мелешко отмечает, что «криминологическая наука все больше склоняется к тому, что причина преступности в человеке, в его духовных, интеллектуальных качествах, которые проявляются в определенных социальных условиях» [9]. В свою очередь Л.В. Кондратюк указывает на то, что «именно преступление, а не преступность как множествен­ная форма преступления является начальным объектом изу­чения и «тайной» криминологии. Поэтому необходимо начи­нать раскрытие метапроблемы преступности не с социоло­гии преступности (чем, собственно, до сего времени и занималась современная криминология), а с антропологии преступления» [10]. Набирающие обороты институты восстановительного правосудия, медиации – лишь первые ласточки в этом вопросе.

Что касается гносеологического «обоснования» человека, то в науке уже давно поднимается проблема возможностей и ограничений познания человека и человеческого познания. До сих пор в криминологии нет четкого ответа на ряд самых фундаментальных вопросов:

1)               в чем сущность преступления и есть ли она вообще;

2)               как (когда) законодатель должен криминализировать (декриминализировать) деяние;

3)               как правоприменитель должен устанавливать наличие признаков преступления в содеянном;

4)               что подталкивает человека к совершению преступления и, соответственно, что удерживает его от этого поступка;

5)               какими должны быть меры предупреждения преступлений в отношении конкретного человека;

6)               каковы возможности наказания и иных мер воздействия в деле предупреждения преступлений и др.

Во-вторых, нередко наука парадоксальным образом противопоставляет себя культуре, религии и философии, которые также являются составными частями того, что в общем можно обозначить как гуманизм. На гуманизм вообще стало модно навешивать всякие ярлыки с «едким душком». Справедливости ради следует сказать, что идеи гуманизма группами некоторых «странных товарищей» действительно используются в конъюнктурных, в том числе политических целях, что бросает тень на весь гуманистический подход. «Гуманизм может стать деструктивным, если он не настоян на самокритике и трезвом скепсисе» [11], – замечает А.П. Назаретян. Но очень часто к гуманизму это ровным счетом не имеет никакого отношения. Гуманизм вперемешку с политиканством, сиюминутной конъюнктурой или еще чем-то похожим, это уже не гуманизм, а нечто другое.

Возродить былую славу и силу гуманитарной науки можно только при одном условии – она должна продолжить добывать достоверные знания о реальности. Для этого необходимо, чтобы она не превращалась далее в хитроумный способ защитить субъективные оценки. Чтобы решить такую задачу, требуется не только гносеологическое, но и такое онтологическое основание, которое оказалось бы способно объединить под собой все обозначенные мировоззренческие системы – религиозную, философскую, научную. В сказанном нет ничего удивительного, ведь стара как мир истина о том, что эффективным оказывается только такой системный подход, который расширяет возможности познания.

Выход видится только в том, чтобы, как бы ни странно прозвучало бы, вернуть человека в лоно познания гуманитарных наук.

В-третьих, целью любой науки должно быть не только познание факта, но и обеспечение достоверности самого познания, а без исследования феномена познания, понимания его структуры это невозможно. Наука – это гносеология, реализованная в отношении к чему-то конкретному; подлинно научным может считаться лишь тот процесс познания, который содержит в себе и акт познания конкретной вещи, и знание механизмов (инструмента) этого познавательного акта [12]. Механизмы мышления - анализ, синтез, обобщение, абстракция, аналогия не соответствуют тем процессам, которые происходят в окружающей человека реальности. Любое исследование с применением традиционных методик познания только еще больше запутает познающего.

Мы привыкли мыслить дихотомиями — «полезно-вредно», «хорошо-плохо», «добро-зло», «опасно-безопасно», бентамовским утилитаризмом и т.п., а между этими крайностями выделяем свою «точку обзора», при этом забывая, что у каждого человека она своя. Поэтому результаты нашего исследования никогда не бывают абсолютно конгруэнтными друг другу. Образующаяся в попытках интеграции «объективность» оценки видится лишь как единственно возможный компромисс, направленный на корректировку собственных систем координат, о которых исследователи даже понятия не имеют. В результате достоверность выводов сильно страдает. Что поделать, но такой подход к этому способу познания предопределен самим способом нашего существования – в пространственно-временном континууме. Однако, как показывают последние исследования в области нейрофизиологии, реальность человека не ограничивается тремя пространственными измерениями и одним временным [13]. Способ нашего существования надевает на реальность одежды «содержательности», что привносит в нее наш психологический опыт. «Привнесение – уже есть разделение, а мы привносим не только формы, но и смыслы, видимые (нами) закономерности, правила и порядок, все, что может произвести мышление из «следов» реальности по своей технологии анализа, синтеза, обобщения, абстракции и т.п. Но реальность от этих наших с ней операций не перестает быть реальностью и существовать по собственным законам», – отмечают А.В. Курпатов и А.Н. Алехин [14].

В-четвертых, впервые в рамках криминологии особое внимание уделяется языку. Как известно, язык и логика – практически синонимичные понятия с той лишь разницей, что логика представляет собой способ мышления, а язык презентует продукт мыслительной деятельности. Но козни языка заключаются в том, что используя его, мы обращаемся не с самими вещами (явлениями материального и идеального миров), а с их именами. Поэтому если внутри вещей происходят какие-то изменения, и это никак не отражается на их названии, то фактически мы будем иметь дело не с реальностью, а с нашими представлениями о ней. Еще хуже будет ситуация, когда эти вещи мы классифицируем на некие группы по формальным признакам. Тем самым мы создаем мета-реальность, которая не имеет никакого отношения ни к природе этих вещей, ни к их взаимодействию. В результате, например, всем известное выражение вызывающего симпатию литературного персонажа «Вор должен сидеть в тюрьме» с легкой руки теоретика заменяется на неотвратимость уголовной ответственности за любое формальное нарушение уголовного закона. И если бы речь шла только о «ворах». Установленный принцип работает безотносительно к «начинке», как говорится, со всеми вытекающими, ведь ничто так не убивает систему, как формализм.

Другим аспектом семантической слабости языка оказывается его неспособность передать процессуальную природу вещей. Язык как бы «осостоянивает» мир, делает его закрыто-системным, то есть неживым. Он пытается все время догнать понимание, но, как только делает это, сразу же пытается наложить на него свою структуру, не учитывая ни произошедших в вещах изменений, ни контекста.

В открытой системе нет подлежащих и сказуемых, нет причинно-следственных связей, так как все связано со всем. Язык позволяет оперировать лишь однородными связями между объектами, но в реальности существует огромное количество качественно и количественно различающихся связей, что и делает возможным преступность при замечательном законодательстве.

Давая объяснение, язык создает иллюзию, которая снимает напряжение от встречи с непонятным. Но такие иллюзии порой обходятся слишком дорого, поскольку утрачивается ценность того, ради кого вся эта каша и заваривается — человека. Дело доходит до того, что целостность государства ставится выше жизни и безопасности его граждан. Стоит только задаться вопросом о том, как целостность государства связана с благополучием его граждан, и пелена слов и надуманных смыслов начинается рассеиваться как туман.

Избавление от семантического шума поможет нам вскрывать такие смысловые категории, как государство, право, преступление, преступник, преступность и т.п. одну за другой как консервные банки.

Итак, во главу угла научной онтологии и гносеологии должен быть поставлен человек, и применительно к криминологии вряд ли могут быть приняты какие-то возражения.

Ставка на познавательные аспекты в научном исследовании никакого отношения к «субъективизму» и «критическому идеализму» не имеет. Наоборот, она более эффективно позволяет решить ряд вполне конкретных задач, оставляя в локусе внимания достоверность получаемых данных. Оставаясь в рамках «старой» методологии вряд ли можно справиться с новыми вызовами реальности. Например, что нужно сказать террористу-смертнику, чтобы он усомнился в правильности принятого решения взорвать себя и других? Или, хотя бы, можно ли здесь вообще что-то сделать? В этом и подобном ему вопросах занимать позицию агностицизма смерти подобно.

Конечно же, криминология не в силах будет решить все те проблемы человека, которое подталкивают его к совершению преступления. Криминологу не хватит времени, чтобы изучить все социальные отношения человека – то бесчисленное количество мыслей и связей, которые он накопил за свою жизнь и еще накопит в дальнейшем. Нужно отказаться от амбиций на получение абсолютно истинного знания. Однако у каждого индивида имеется ресурс, который достаточен для того, чтобы уберечься от вредоносных поступков. Но отыскать его можно только при условии, что в центре познания будет находиться сам человек как открытая система.

Итак, исходя из данного определения методологии следует, что ее первичным уровнем является мировоззрение. С него и начнем.

Продолжение следует.




[1]См.: Гилинский Я.И. Преступность в обществе постмодерна [Электронный ресурс] // Независимая газета. – 09.10.2015. URL: http://www.ng.ru/ideas/2015-10-09/5_criminal.html (дата обращения: 27.01.2016).


[2]См.: Ядов В.А. Современная теоретическая социология. – СПб: Интерсоцис, 2009. – С.20.


[3]В современной физике хорошо известен такой парадокс, который называется «корпускулярно-волновой дуализм»: в зависимости от того, как организован эксперимент, в одном случае можно абсолютно достоверно полагать, что электрон является частицей, а в другом, что он является волной. На уровне представлений о мире, в котором материя дается нам в ощущениях, это противоречие совершенно не поддается логическому объяснению.


[4]Файерабенд П. Избранные труды по методологии науки. – М., 1986. – С. 127.


[5]См.: Керимов Д.А. Методология права. Предмет, функции. Проблемы философии права. – М.: Аванта+, 2001. – С. 6, 20.


[6]Юдин Э.Г. Системный подход и принцип деятельности. Методологические проблемы современной науки. – М.: Наука, 1978. – С. 40-44.


[7] Юдин Э.Г. Указ. работа. – С. 49.


[8]См.: Криминология. Учебник для юридических вузов / Под общей ред. А.И. Долговой. – М.: Издательская группа НОРМА-ИНФРА-М, 1999. – С. 29-32.


[9]Мелешко Н.П. Криминологические проблемы исследования преступности и организации борьбы с ней в современной России // Криминологический взгляд: вчера, сегодня, завтра. – 2010. – № 2(19). – С. 12.


[10] См.: Кондратюк Л.В. Антропология преступления (микрокриминология). – М.: Норма, 2001. – С. VI. Однако и здесь акцент сделан не на особенностях познания человека в различных условиях, а на внешнюю форму выражения такого познания.


[11]Назаретян А.П. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. – М.: Издательство ЛКИ, 2007. – С. 235-236.


[12] Курпатов А.В., Алехин А.Н.Развитие личности (психология и психотерапия). – СПб.: ИД «Нева», 2006. – С. 9.


[13]См., например: Талбот М. Голографическая Вселенная / Перев. с англ. – М., 2004.


[14] Курпатов А.В., Алехин А.Н.Развитие личности (психология и психотерапия). – СПб.: ИД «Нева», 2006. – С. 11.


Размышления по поводу… (о подростковых самоубийствах)

В газете «Троицкий вариант» от 31 мая с.г. опубликованы мои «размышления по поводу...». Может быть они будут интересны для посетителей сайта.

 

Яков Гилинский

Размышления по поводу…

 

16 и 18 мая в «Новой Газете» появилась большая и страшная по содержанию статья Г. Мурсалиевой «Группы смерти» о том, как в социальной сети «ВКонтакте» подростков призывают и подталкивают к самоубийству. И, к сожалению, небезуспешно… Не удивительно, что публикация вызвала бурю комментариев в интернет-сетях. Я не буду вступать в дискуссию, а поделюсь некоторыми соображениями, вызванными этой публикацией.

Во-первых, о состоянии и тенденциях самоубийств в России и мире. Уровень самоубийств один из показателей благополучия/неблагополучия общества. В России за последние десятилетия максимальные значения уровня самоубийств (в расчете на 100 тыс. населения) были в годы брежневского «застоя» (38,7) и в середине 1990-х годов (в 1994 г. — 41,8), когда испарилась эйфория от горбачевской «перестройки»: люди ожидали счастья и радости «здесь и сейчас». В годы же самой «перестройки» уровень самоубийств снизился до минимума (в 1986 г. — 23,3).  С начала 2000-х годов началось неуклонное снижение этого показателя до 17,1 в 2015 году. Это, конечно, очень хорошо, но сокращение уровня самоубийств наблюдается с середины 1990-х годов в большинстве стран мира, так что в России сохраняется очень высокий уровень по сравнению с другими странами. В Европе только в Литве этот показатель был выше российского (необъяснимый «литовский парадокс»). По уровню подростково-молодежного суицида Россия занимает первое место в Европе и одно из первых в мире. «Абсолютный уровень смертности от самоубийства в России, по сравнению с большинством других стран, весьма высок, по данным ВОЗ, подобные показатели наблюдаются только в некоторых азиатских и африканских странах» (А.Г. Вишневский). Впрочем, это не удивительно, исходя из ситуации в стране, двигающейся не столько вперед, сколько назад… В мире давно существуют беспилотные самолеты, апробируются беспилотные такси, проектируется «труба», в которой транспорт будет двигаться со скоростью, приближающейся к скорости звука, технологические новеллы непостижимы, но реально внедряются в жизнь. Все это в условиях глобализации экономики, финансов, транспорта, технологий, достижений культуры, когда изоляционизм (и импортозамещение…) – ошибка, которая хуже, чем преступление…

Во-вторых, события, описанные в статье Г. Мурсалиевой, лишний раз подтверждают то, о чем я много пишу и говорю последнее время, и что не воспринимается большинством читателей/слушателей: мы живем в совершенно новом мире постмодерна, основные характеристики которого влияют на все социальные процессы, включая преступность, самоубийства и иные проявления девиантности. Общество постмодерна предоставляет невиданные раньше возможности и грозит невиданными рисками, вплоть до омницида – самоуничтожения человечества. «Мы, в сущности, живем в апокалиптическое время… экологический кризис, биогенетическая редукция людей к манипулируемым машинам, полный цифровой контроль над нашей жизнью» (С. Жижек). И еще: «Постмодернизм производит опустошительное действие» (П. Бурдье). А вот как характеризовал современный мир З. Бауман, выступая в 2011 году перед студентами МГУ: «Мы летим в самолете без экипажа в аэропорт, который еще не спроектирован»...

Из многочисленных характеристик общества постмодерна (глобализация, виртуализация, консьюмеризация, фрагментаризация, неопределенность, хаотичность, «ускорение времени» и др.), к теме подросткового суицида имеют непосредственное отношение две: «ускорение времени» и виртуализация. Дело в том, что темпы современной жизни, быстрота протекающих в обществе экономических, технологических и прочих процессов («ускорение времени») привели к огромному, неосознаваемому разрыву поколений. Мир взрослых (родителей, не говоря уже о бабушках и дедушках) и мир детей, подростков, молодежи – разные миры. В самых благополучных семьях велик реальный разрыв миропонимания, мироощущения, мировосприятия представителей старших и младших поколений. Не говоря уже о не совсем благополучных семьях…

Этот разрыв усиливается процессами виртуализации. Мы все шизофренически живем в мире реальном и виртуальном. Мы не мыслим жизни без компьютеров, мобильных телефонов, скайпов, смартфонов и т.п. Но подростки и молодежь живут сегодня преимущественно в мире виртуальном. Там они встречаются, знакомятся, ссорятся, любят (я спрашиваю своих студентов – вы уже рожаете в Интернете или нет? Молчат, посмеиваются). В Интернете они убивают («стрелялки»), вскрывают чужие сейфы, но и творят – фоткают (пардон, уважаемые читатели за жаргон), пишут стихи, совершают технические открытия. Посмотрите на наших спутников в транспорте, особенно в метро – почти все молодые люди «сидят» в смартфонах. Нам, взрослым, очень многое недоступно в их мире. А они с большим скепсисом относятся к нашему миру, даже будучи внешне послушны, ласковы, терпимы…

Погружение подростков и молодежи в виртуальный мир, как все на свете, имеет положительные и отрицательные последствия. Это не только безграничные познавательные возможности, средства связи и взаимодействия, но и возможности познания негативных (с нашей точки зрения!) явлений и образцов поведения. В частности, тот тотальный уход из жизни, о котором говорится в статье Г. Мурсалиевой, и который в значительной степени объясняется жизнью подростков и взрослых в разных мирах… И опять-таки мы нередко не адекватно оцениваем некоторое поведение молодых. Они любят «стрелялки», взрослые ратуют за их запрет. Межу тем, университеты в Вилланове и Рутгерсе опубликовали результаты исследований связи между преступлениями и видеоиграми в США. Исследователи пришли к выводу, что во время пика продаж видеоигр количество преступлений существенно снижается.Как утверждает один из авторов исследования: «Различные измерения использования видеоигр прямо сказываются на снижении таких преступлений, как убийства» (Patrick Markey).

На сегодняшнем этапе общества постмодерна уход подростков и молодежи в виртуальный мир неоднозначно сказывается на динамике и структуре преступности. Да, развивается киберпреступность. Но с конца 1990-х – начала 2000-х годов во всем мире сокращается уровень (в расчете на 100 тыс. населения) «обычной» преступности и ее основных видов (убийство, изнасилование, кражи, грабежи, разбойные нападения). Так, уровень убийств сократился к 2013 г. в Австралии с 1,8 в 1999 г. до 1,1; в Аргентине с 9,2 в 2002 г. до 5,5; в Германии с 1,2 в 2002 г. до 0, 8; в Израиле с 3,6 в 2002 г. до 1,8; в Колумбии с 70,2 в 2002 г. до 30,8; в США с 6,2 в 1998 г. до 4,7; в Швейцарии с 1,2 в 2002 г. до 0,6; в Южной Африке с 57,7 в 1998 г. до 30,9; в Японии с 0,6 в 1998 г. до 0,3. В России к 2014 г. уровень преступности снизился с 2700,7 в 2006 г. до 1500,4; уровень убийств с 23,1 в 2001 г. до 8,2; уровень грабежей с 242,2 в 2005 г. до 53,2; уровень разбойных нападений с 44,8 в 2005 г. до 9,8. Одно из объяснений этой общемировой тенденции: уход подростков и молодежи – основных субъектов «уличной преступности» — в виртуальный мир. Там они удовлетворяют неизбывную потребность в самоутверждении, самореализации.

Наконец, в-третьих, традиционный российский вопрос «что делать?». К сожалению, мы традиционно любим простые решения сложнейших проблем. Самое простое – запретить! Всё запретить! Запретить Интернет и его отдельные сайты, запретить кружевные трусы и туфли на каблуках, запретить мат и «Тангейзер», обнаженную натуру (на Венеру Милосскую трусики одеть с лифчиком?) и «топот котов»… В действительности запрет только провоцирует внимание к запрещенному. Сейчас полно бредовых ограничений: 12+, 16+, 18+… Если бы я в детстве увидел 18+, то немедленно бросился бы это читать, смотреть. Это – естественная реакция любого человека, особенно молодого. Никогда ничего не запрещали мне, я — своим детям, а они – своим (и все выросли законопослушными). Япония – страна с самыми низкими показателями преступности, включая убийства (уровень последних 0,3, тогда как в России сейчас 8,0, а бывало и 23,1). В Японии детям разрешено все! Впрочем, как в большинстве стран Европы, где уровень убийств 0,8-1,2. Всегда поддерживаю лозунг французских студентов 1968 года: «Запретить запрещать!». Да, конечно, действительно опасные деяния должны быть запрещены – убийства и насильственные действия, изнасилование и разбойные нападения, и т.п. Хорошо известны последствия неразумных запретов. Запрещение игорного бизнеса привело к развитию нелегальных «катранов» и коррупции, запрет в Советском Союзе абортов – к подпольным абортам и гибели женщин. Мир отказывается от запрета производных каннабиса, марихуаны (Нидерланды и Чехия, Испания и Уругвай, многие штаты США и Португалия, Канада и – КНДР!), в большинстве европейских стран легализована заместительная терапия, а в России запрещены все наркотические средства, психотропные вещества и их аналоги (!), что противоречит принципиальному запрету аналогии в уголовном праве.

Возвращаясь к самоубийствам. Запрет общаться подросткам в сетях – абсурден и бессмыслен, обойти его ничего не стоит. Закрывать соответствующие сайты – да, можно (и, пожалуй, нужно), но тоже бессмысленно – взамен закрытых тут же открываются новые. Следовательно, от простых решений следует переходить к сложным. Родители должны понимать особенности современного общества и своих детей, их психику, интересы. Одно из наиболее действенных антикриминогенных, антидевиантогенных, антисуицидогенных средств – обеспечить детям, подросткам, молодежи реальные возможности самоутверждаться, самореализовываться в общественно полезной творческой деятельности. Понимаю, что это легко сказать… За сим умолкаю. Дальнейшее — дело психологов, педагогов, самих разумных родителей. Хотел добавить – и государства, но вспомнил, какое оно у нас…

Защита мира и военная виктимология Protection of the world and military victimology

Защита мира и военная виктимология

Protection of the world and military victimology

 

С.П. Ставило, S.P. Stavilo кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры гражданского права, управления и процесса филиала Российского государственного социального университета в г. Анапе

 

Аннотация:статья посвящена вопросам, связанным с необходимостью формирования глобальной системы защиты жизни, здоровья, социальной и личностной безопасности как необходимого условия мирной земной жизни.

Ключевые слова:жизнь, здоровье, защита, мир, война, личность, социальная безопасность, военная виктимология.

Summary: the article is devoted to issues related to the need to develop global systems of protection of life, health, social and personal security – as a necessary condition of a peaceful life on earth.

Keywords: life, health, protection, peace, war, identity, social security, military victimology.

 

Важнейшим благом человечества является мир. Данная аксиома незыблема, она доказала свою жизнеспособность. Война – это худший из вариантов разрешения миро–социальных конфликтов. Война представляет собой апофеоз всеобщей несправедливости, ненависти и злости,  всеобщего горя и страдания, попрания прав и свобод человека, посягательств на жизнь, здоровье и собственность. Война является основным критерием не цивилизованности цивилизации, она  свидетельствует о том, что труд великих гуманистов – философов, социологов, юристов, писателей – напрасен,  что зря они тратили свои усилия на пути поддержания мира и безопасности человечества, что вообще зря они родились и жили на этой земле. Война говорит о том, что вся гуманистическая мысль априори ущербна и неспособна влиять на социальные процессы, которые требуют только волевого воздействия. А еще война свидетельствует о низком уровне образования, социальной и правовой науки и культуры, о враждебном отношении человеческого общества к этим незыблемым благам, о правовом и социальном нигилизме, поразившем общественные отношения.

Повод для войны можно найти с любым государством, искусство же политики и дипломатии заключается в том, чтобы сохранить мир без репутационных потерь и угроз национальной безопасности.

Сегодня можно услышать высказывания даже представителей конфессий о том, что мир долгим не бывает, что общество, в котором слишком много сытой и спокойной, беспроблемной, комфортной жизни, это общество, оставленное Богом, это общество долго не живет.

А что плохого в сытой и спокойной, беспроблемной и комфортной жизни? Разве не заслужил наш многострадальный народ, прошедший ужасы войн и революций, голод и репрессии нормальной жизни? Разве мы уже по горло сыты миром, спокойствием, достатком и комфортом? Разве «прелести»войны для народа привлекательнее, чем блага мира? Разве плохо иметь жилье, работу, растить детей и заботиться о них? Разве быть здоровым хуже, чем быть больным и покалеченным? Разве скорая, а часто и мучительная смерть лучше долгой и счастливой жизни? Ранее мы обоснованно определили, что здоровье человека, населения являются приоритетными объектами уголовно-правовой охраны[1].    

Наши родители, дедушки и бабушки как притчу произносили слова: «Только б не было войны! Только б не было войны!»Эта фраза из уст великой актрисы Людмилы Гурченко в кинофильме Никиты Михалкова «Пять вечеров»(1978 г.) предельно четко определила отношение старшего поколения к дилемме «мир или война?»  

Мне, как человеку знающему весь страшный потенциал ядерного оружия со времен прохождения срочной военной службы в РВСН (1989–1991 гг.), психологически тяжело воспринимать милитаристскую риторику в СМИ и информационно-телекоммуникационных сетях, включая сеть Интернет.   

Молодое поколение, в основной своей массе, не знающее ужасов и лишений войны, относится к ней как к некоему патриотическому и (или) романтическому явлению, дающему новые возможности для самовыражения и самореализации. Мы видим с какой легкостью отдельные представители молодежи, в том числе и студенчества готовы распрощаться со своим мирным гражданским статусом, бросая свою мирную жизнь в пекло войны или террористической деятельности.

Великий гуманист А.С. Пушкин, определяя параметры личного счастья человека, почти двести лет назад в 1817 году писал:

«Блажен, кто в отдаленной сени,

Вдали взыскательных невежд,

Дни делит меж трудов и лени,

Воспоминаний и надежд;

Кому судьба друзей послала,

Кто скрыт, по милости творца,

От усыпителя глупца,

От пробудителя нахала».

Что же первично, мир или война? Почему мы на первое место ставим это страшное слово «война» (например, «Война и мир» Л.Н. Толстого)?

Мир первичен по определению, так как в мирном сосуществовании сначала накапливаются различные противоречия, что и приводит к войне, если эти противоречия не разрешаются мирным путем. Именно поэтому многочисленные международные нормативно-правовые акты посвящены сохранению и защите мира, жизни и здоровья людей, живущих на нашей планете. В преамбуле Устава ООН именно мир и безопасность человечества объявлены высшей ценностью. С момента создания ООН право на мир определено как коллективное право народов мира.

В Декларации ООН 1978 г. «О воспитании народов в духе мира» было провозглашено право отдельных лиц, всех государств, всех народов и всего человечества жить в мире. Декларация определяет следующих субъектов этого права – народы и люди, которые независимо от расы, убеждений, языка и пола обладают неотъемлемым правом на жизнь в мире (раздел 1), а также все государства и все человечество (преамбула). В Декларации подчеркивается, что уважение этого права, а также других прав человека отвечает общим интересам всего человечества и является неотъемлемым условием развития всех народов во всех областях.

Сегодня мы наблюдаем страшную картину не только не соблюдения данного права, но и повсеместного умышленного его нарушения. Известно, что российский император Павел-Iпризывал избегать войн и все конфликты между странами предлагал решать в личном поединке монархов, не заливая кровью подданных.

Жертвы войны – часто никому не нужные, забытые миром люди, они вынуждены терпеть страдания и лишения, скитаясь по миру, ища себе и своим семьям пристанище, средства к пропитанию и существованию. Их мучения усугубляются болезнями, последствиями ранений и травм, голодом и холодом, невыносимыми психологическими переживаниями. 

Мы –ученые–гуманистыдолжны помочь государствам определить основные направления выхода из сложившейся ситуации:

Государства должны умерить свои имперские амбиции и начать создавать межгосударственную, всемирную, вселенскую систему защиту мира, жизни и здоровья людей, социальной и личностной безопасности, которая позволит защитить отдельных людей и весь социум не только от войны и ее последствий, но и от потенциальной возможности ее возникновения, а также от других угроз указанным благам. Возможно на это уйдут не десятилетия, а столетия, но в будущем человек будет реально застрахован физически (в смысле оказания бесплатной медицинской помощи) и финансово от войны, от эпидемий, от техногенных и природных катастроф. Одним из элементов этой системы должна стать всемирная социальная страховая программа защиты личности от войны. В рамках реализации этой программы жертвы войны должны получать возможность выбрать любую страну для проживания, входящую в указанную систему, должны получать финансовое обеспечение для первоначального существования, жилье, возможность трудоустройства и переобучения. В глобальном масштабе предлагаем создание Всемирного фонда мира с инвестиционным потенциалом.

Мы предлагаем ввести в сферу научных интересов новое направление в криминологической науке – «военную виктимологию», которая будет изучать явление войны и ее развитие с криминологических и правовых позиций и вырабатывать конкретные рекомендации потенциальным жертвам войны по поведению и организации своего спасения, а также вырабатывать рекомендации легитимным органам власти по девиктимизации населения на подконтрольных территориях.

Считаем целесообразным предусмотреть уголовную ответственность за сам факт участия в войне для гражданского населения: «никто не имеет права по доброй или злой воле, за плату или бескорыстно принимать участие в войне или ином вооруженном противостоянии, если он не является профессиональным военным, прошедшим специальную военную подготовку», при этом должно действовать правило крайней необходимости, когда участие в войне или в ином вооруженном противостоянии возможно, когда это единственное (крайнее) средство для защиты охраняемых общественных отношений. Государствам следует ввести уголовную ответственность за нарушение международных конвенций в сфере мира и безопасности человечества, в сфере защиты прав и свобод человека. 

 




[1] Кудрявцева Л.В., Ставило С.П. Здоровье человека, населения как приоритетные объекты уголовноправовой охраны // Здоровье населения основа процветания России. Материалы IX Всероссийской научно-практической конференции с международным участием. Филиал РГСУ в г. Анапе. ? Краснодар, 2015. ? C. 146-148.

 


Лучшие предложения на рынке труда Самары здесь