несколько слов о реформе суда присяжных-заседателей

Процессуальная роль суда присяжных заседателей с момента появления его в современном отечественном судопроизводстве всегда подвергалась критике и вызывала споры, как среди ученых-процессуалистов, так и правоприменителя и широкой общественности и правозащитных институтов, начиная с вопроса о целесообразности данного института, заканчивая вопросом об объеме полномочий в рамках уголовного судопроизводства. Так, по вопросу заданному специалистами Левада-Центра гражданам РФ: «Как вы считаете, по сравнению с обычным судом, суд присяжных более справедливый или поддается давлению со стороны?»[1], мнения распределились следующим образом:

 

апр.04

окт.07

май.11

июн.13

более справедливый, независимый

34

28

29

23

менее грамотный, неопытный, поддается давлению со стороны

29

30

34

32

ничем не отличается от обычного суда

23

25

23

26

затрудняюсь ответить

14

18

14

20

 

Как справедливо отметил А.А. Тарасов, «споры по поводу суда-присяжных за несколько столетий его существования во всех странах превратились в своеобразный дискуссионный фон, который давно стал привычным и как бы имманентным самой идее суда присяжных»[2].

Особенно остро проблемы рассмотрения уголовных дел с участием суда присяжных возникли с момента ограничения полномочий данного института после ограничения компетенции по рассмотрению отдельных категорий дел.

Так, напомним, что в соответствии с Федеральным законом                          от 30.12.2008 г. N 321-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации по вопросам противодействия терроризму», которым из подсудности суда с участием присяжных заседателей изъяты уголовные дела о наиболее опасных преступлениях —               ст. 205 УК РФ (террористический акт), ч. ч. 2 — 4 ст. 206 УК РФ (захват заложника), ч. 1 ст. 208 УК РФ  (организация незаконного вооруженного формирования или участии в нем), ч. 1 ст. 212 УК РФ (массовые беспорядки), ст. 275 УК РФ (государственная измена), ст. 276 УК РФ (шпионаж), ст. 278 УК РФ (насильственный захват власти или насильственное удержании власти), ст. 279 УК РФ  (вооруженный мятеж), ст. 281 УК РФ (диверсия).

Согласно Федеральному закону от 28.12.2013 N 432-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в целях совершенствования прав потерпевших в уголовном судопроизводстве» к данному списку были добавлены особо квалифицированные составы половых преступлений — ч. ч. 4 и 5 ст. 131 УК РФ (изнасилование), ч. ч. 4 и 5 ст. 132 УК РФ (насильственные действия сексуального характера), ч. 6                ст. 134 УК РФ (половое сношение и иные действия сексуального характера с лицом, не достигшим шестнадцатилетнего возраста). Также серьезный удар по институту присяжных заседателей был нанесен введением апелляции 1 января 2013 г. как общего правила обжалования приговоров суда первой инстанции не вступивших в законную силу. В настоящее время практически любой приговор, вынесенный на основе вердикта присяжных заседателей, может быть отменен в апелляционной инстанции.

Следует отметить, что в действующей редакции законодатель несколько расширил полномочия суда присяжных, изъяв из п. 2 ч. 2 ст. 30 УПК РФ, исключенные прежней редакции из компетенции суда присяжных ч. 4 ст. 131 и ч. 4 ст. 132 УК РФ. Это следует воспринимать как определенное стремление государственной власти к укреплению позиции суда присяжных в отечественном судопроизводстве, после достаточно длительного периода сужения его компетенции и критики со стороны некоторых СМИ, научной общественности и правоприменителя. В частности, на встрече Президента РФ с федеральными и региональными омбудсменами 5.12.2014 г. В.В. Путин указал, на рассматриваемую проблему: «Суд присяжных у нас есть, и, действительно, его возможности ограничены, но связано это, прежде всего, с финансовыми ограничениями. Это достаточно дорогой институт. Сейчас он работает по наиболее общественно опасным составам, хотя, думаю, что …, надо нам возможности суда присяжных расширять»[3].

Анализ комплекса проблем функционирования суда присяжных заседателей в России, позволяет нам выделить наиболее существенные из них:

  1. Некомпетентность (непрофессионализм) присяжных заседателей. Как указывает известный процессуалист В.П. Божьев присяжные заседатели не в состоянии (в силу ограниченности их знаний) решать вопросы о виновности подсудимых по сложным, многотомным делам»[4]. Отсюда следует непредсказуемость приговоров, которые выносили суды с участием присяжных заседателей, как в случае осуждения, так и в случае оправдания.

  2. Необоснованность вынесенных вердиктов,что является следствием:

    а) низкого качества предварительного следствия и сложной процедуры исследования доказательств[5]. К качеству материалов предварительного следствия предъявляются повышенные требования. В случае признания тех или иных доказательств недопустимыми, суд их исключает и не представляет для обозрения присяжным, следствием чего является подрыв обвинения;

    б) доминирования психологического аспекта при формировании вывода о виновности/невиновности подсудимого. В силу того, что вердикт выносят «непрофессиональные» судьи, в судопроизводстве довольно большое значение играет психология убеждения присяжных, на фоне их эмоций, симпатии или антипатии к подсудимому, проецировании личный проблем и переживаний на обстоятельства рассматриваемого в суде уголовного дела, речей государственного обвинителя или защитника. Ярким примером, показывающим существование данной проблемы является художественный фильм «Двенадцать разгневанных мужчин» (1957 г.);

    в) низкого уровня правосознания или правового нигилизма. По этому поводу Е.В. Рябцева отмечает: «Заведомо виновных оправдывают, когда народное правосознание не соответствует понятиям и нормам законодательства. Это своеобразный протест присяжных на то, что, по их мнению, является несправедливым»[6]. В этом проявляется конструирование присяжным образа вершителя правосудия, который, однако, лишь формально опирается на действующее законодательство, внутренне не соглашаясь с ним, а поэтому проявляет рассредоточенность и спутанность относительно настоящего события, в котором он пребывает в качестве присяжного по рассматриваемому делу (нижний уровень присутствия субъекта), и  обстоятельств и событий, которыми сопровождается его собственная жизнь (верхний уровень присутствия субъекта). В связи с этим происходит попытка своим решением определить и расставить акценты, именно находясь на верхнем уровне, вынося себя из контекста рассмотрения данного уголовного дела. Так, например, убийство, ради защиты достоинства женщины, такой присяжный будет рассматривать не в контексте наличия или отсутствия состава преступления, а в контексте своих представлений о достоинстве человека и соразмерности способов ее защиты, включая убийство. В связи с этим Г.М. Резник отметил: «Виновность в суде присяжных – совсем не то, что вина в профессиональном суде. Нормы права всегда по необходимости формальны, жестки. Перед законодателем всегда стоит усредненный человек. Считается, что у него есть сила воли, рассудительность, способность противостоять обстоятельствам, иначе право не могло бы просто существовать. А люди живые – они бывают слабы, абсолютно нерассудительны и прогибаются под внешними обстоятельствами. Правда юридическая проверяется житейской правдой. И когда они расходятся, то присяжные имеют право выносить оправдательный вердикт»[7];

    г) давления со стороны общественного мнения и/или СМИ. В данном случае вследствие резонанса преступления, судебное заседание оказывается под пристальным вниманием СМИ и общества в целом. В связи с чем, суд присяжных оказывается под сильным давлением и начинает, в связи с этим идти по пути сформированного общественного мнения, что может исключить беспристрастность и объективность такого суда;

    д) ограниченных прав присяжных заседателей по исследованию материалов уголовного дела и личности подсудимого. Присяжные заседатели, в отличие от судьи, сторон защиты и обвинения не имеют права знакомиться с материалами уголовного дела и с обвинительным заключением. В соответствии с ч. 8 ст. 335 УПК РФ «Данные о личности подсудимого исследуются с участием присяжных заседателей лишь в той мере, в какой они необходимы для установления отдельных признаков состава преступления, в совершении которого он обвиняется. Запрещается исследовать факты прежней судимости, признания подсудимого хроническим алкоголиком или наркоманом, а также иные данные, способные вызвать предубеждение присяжных в отношении подсудимого.

    Во-первых, весь ход судебного разбирательства и предъявляемые стороной обвинения и защиты доказательства присяжные должны воспринимать на слух. При отсутствии самых необходимых правовых знаний и опыта участия в судебных процессах получить правильное, объективное представление об обстоятельствах рассматриваемого уголовного дела для присяжных заседателей в связи с этим весьма затруднительно. Во-вторых, относительно исследования личности подсудимого, возникает вопрос о непоследовательности законодателя, так как предубеждение может сформироваться и у профессионального судьи, а не только у присяжных.

Следует отметить, что все обозначенные нами моменты в рамках проблемы вынесения необъективного вердикта судом присяжных заседателей очень тесно связаны и в основном этим связующим звеном выступает, как представляется, повышение уровня человеческого фактора и как следствие неправильных суждений оценок и интерпретации фактов и, следовательно, необъективности окончательного вывода о виновности подсудимого.

  1. Сложности с финансированием института суда присяжных.Как выше уже было отмечено, Президент РФ указал на данную проблему в своем выступлении перед омбудсменами РФ. Поэтому расширение полномочий суда присяжных и, как следствие, увеличение количества рассматриваемых ими дел, соответствующим образом увеличит нагрузку и на бюджет страны. Как справедливо указывает А. Александров, «сегодня в среднем рассмотрение одного дела с участием присяжных заседателей обходится государству в 150-300 тысяч рублей. В регионе с участием присяжных заседателей в год рассматривается около 10-15 дел, что соответственно обходится государству 1,5-3 миллиона рублей по одному региону. Предполагаемое расширение компетенции суда присяжных заседателей создает потенциальную возможность увеличения количества дел рассматриваемых с их участием в 30-35 раз, что создаст дополнительную нагрузку на бюджет приблизительно в 50 миллионов рублей и это только по одному отдельно взятому региону»[8].

Несмотря на трудности функционирования суда присяжных в РФ как в техническом, так и в содержательном планах и неутихающие споры по проблемам, возникающим вокруг него, несомненно, лишь то, что данный институт является значительным приобретением демократии при соблюдении принципов публичности, независимости и объективности правосудия в современном обществе. В связи с этим необходимо продолжение реформирования суда присяжных, расширение его полномочий с учетом требований общего состояния правосудия и в целом правоохранительной сферы. Если говорить об общих путях решений уголовно-процессуальных трудностей работы суда присяжных, то их можно определить следующим образом:

  1. Проблемы финансирования института присяжных можно решить сокращением числа присяжных заседателей в рамках судебного заседания с 12 до 9 или 7 человек, отказавшись тем самым от традиционной англосаксонской формулы.

  2. Хотя бы одним из членов суда присяжных заседателей должен быть юрист, т.е. лицо, обладающее высшим юридическим образованием. Это необходимо, чтобы преодолеть возможности преобладания бытового мышления над юридическим, путем разъяснения другим членам суда присяжных сложных правовых моментов уголовного дела, вызывающих затруднения для понимания неподготовленными и не осведомленными по тем или иным юридическим вопросам присяжными.

  3. Необходимо расширить полномочия присяжных заседателей, установив на уровне уголовно-процессуального законодательства их полномочие по ознакомлению с материалами уголовного дела и материалами, характеризующими личность подсудимого.

  4. Расширить также полномочия суда присяжных за счет включения составов преступлений, против жизни и против общественной безопасности, которые на настоящий момент изъяты из их компетенции по рассмотрению. Тем самым повысится уровень доверия государства к институту присяжных заседателей и возрастет уровень доверия общества к правосудию. Однако данная мера должна реализовываться осторожно и только при условии четкого убеждения в том, что суд присяжных способен вполне полноценно и объективно реализовывать свои функции. Для этого необходимо время.

  5. В качестве доброго пожелания, при невозможности обойти данный аспект стороной в силу его этической ценности, следует также назвать такую меру, как совершенствование институтов государственной власти, гражданского общества и права на основе принципов правового государства. Не трудно определить характер того государства, в котором суд присяжных существовать не может. Это государство, в котором действует не закон, а произвол. Для своего существования суд присяжных нуждается в правовом государстве. Не может существовать суд присяжных и в отсутствие условий, способствующих формированию нравственности качеств, выражающихся в  чувстве долга, ответственности, справедливости.




[1]Опрос проведен 6-10 июня 2013 года по репрезентативной всероссийской выборке городского и сельского населения среди 1601 человека в возрасте 18 лет и старше в 130 населенных пунктах 45 регионов страны. Распределение ответов приводится в процентах от общего числа опрошенных вместе с данными предыдущих опросов. Статистическая погрешность данных этих исследований не превышает 3,4%. URL: www.levada.ru/31-07-2013/rossiyane-o-sude-prisyazhnykh


[2]Тарасов А.А. О современных попытках «модернизации» суда присяжных // Право на судебную защиту в уголовном процессе: Европейские стандарты и российская практика: Сб. статей по материалам междунар. науч.-практ. конф. (г. Томск, 20—22 сентября 2007 г.) / Под ред. М.К. Свиридова. — Томск, 2007. С. 226.


[3]Встреча с федеральными и региональными омбудсменами // URL: state.kremlin.ru/face/47179


[4]Божьев В. Пленум Верховного Суда РФ о производстве в суде с участием присяжных заседателей // Законность. 2006. N 4. С. 5.


[5]Карякин Е.А., Конин В.В. Сколько ни откладывай, а менять надо // Законность. 2009. N 6. С. 15. Воронина Н.Ф. Пределы судейского усмотрения при постановлении оправдательного приговора судом присяжных // Уголовный процесс. 2005. N 8. С. 46.


[6]Рябцева Е.В. Изменение компетенции присяжных заседателей: история повторяется? // Российская юстиция. 2009. N 6. С. 53.


[7]URL: http://www.klerk.ru/analytics/columns/167186/


[8]Александров А. Суд присяжных: Нужна «перезагрузка» // РГ. №6632. 25.03.2015 г.


Современное преступление.

Стенограмма лекции профессора Университета Осло Нильса Кристи, прочитанной 5 октября 2006 года в клубе – литературном кафе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции «Полит.ру»

Легитимация власти и личность преступника

Легитимация власти и личность преступника

Название статьи содержит две категории, первая из которых – легитимация власти — относится к социальной философии, политологии, вторая – личность преступника – к криминологии. Основная проблема, которую мы хотим описать и сформулировать некоторые выводы по ней, находится в рамках взаимосвязи этих категории. А если быть точнее, то основной вопрос звучит так: как рождается личность преступника вне понятий классической школы криминологии и какова в этом роль власти? Далее попытаемся это показать.

Около 30 депутатов Госдумы развелись с женами перед сдачей деклараций о доходах)))

МОСКВА, 18 апреля. /ИТАР-ТАСС/. Около 30 депутатов Госдумы развелись с женами перед сдачей деклараций с целью сокрытия информации о своих доходах. Об этом ИТАР-ТАСС сообщил сегодня источник в нижней палате парламента.

«За два месяца до подачи деклараций развелись порядка 30 депутатов», — сказал собеседник агентства. При этом он уточнил, что это официально не подтвержденная информация.

Отзыв на Проект постановления Пленума Верховного суда РФ "О судебной практике по делам о взяточничестве, коммерческом подкупе и иных коррупционных преступлениях"

Отзыв на Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации
«О судебной практике по делам о взяточничестве, коммерческом подкупе и иных коррупционных преступлениях»

Коррупция как негативное массовое социально-правовое явление

Мишель Фуко. Эволюция понятия "Опасный индивид" (часть 2)

Итак, врачей, к которым раньше следовало обращаться лишь для того, чтобы констатировать всегда достаточно очевидные случаи помешательства или ярости, теперь начинают называть «специалистами по мотивам»; им приходится оценивать не только разум субъекта, но и рациональность деяния, множество отношений, связывающих деяние с интересами, с расчетами, с характером, с наклонностями, с привычками субъекта. И если судьи зачастую отвергают принятие диагноза мономании, каковому врачи, напротив, придают большое значение, то судьи не могут не согласиться с тем, что это понятие ставит перед ними множество проблем: т. е., в более современных терминах, они не могут интегрировать преступное деяние в поведение субъекта как целое. Чем лучше кажется эта интеграция, тем более наказуемым представляется субъект. Чем менее очевидной она будет, тем в большей степени кажется, будто проступок внедряется в субъекта как внезапный и неодолимый механизм, и кажется, что субъект не заслуживает наказания. И тогда правосудие объявляет его безумцем и вверяет его психиатрическому заточению.

Отсюда можно извлечь несколько выводов:

1) Вмешательство психиатрической медицины в судебные институты с начала XIX в. не является следствием или простым развитием традиционной теории о невменяемости помешанных и подверженных приступам ярости.

2) Оно возникает из сочетания двух потребностей, одна из которых относилась к функционированию медицины как социальной гигиены, а другая — к функционированию юридического наказания как техники индивидуального перевоспитания.

3) Обе эти новые потребности сочетаются с преобразованием механизма власти, посредством которого, начиная с XVIII в., производятся попытки контроля социального «тела» в обществах индустриального типа. Но, несмотря на эти общие истоки, причины, в силу коих медицина вмешивалась в криминальную сферу, а уголовное правосудие прибегало к помощи психиатрии — различны.

4) Чудовищное преступление, сразу и противоестественное, и беспричинное, рассматривается как медицинское доказательство того, что безумие в крайних случаях всегда опасно, и в то же время обнаруживает бессилие правосудия назначать наказание за преступление, не определив мотивов преступления. Причудливая симптоматика мономании убийства обозначилась в точке схождения этих двух механизмов.

5) Тем самым и психиатрические институты, и институты судебные сталкиваются с темой опасного человека. Практика, а затем и теория уголовных наказаний и в XIX, и в XX в. всё больше проявляют тенденцию к тому, чтобы сделать опасного индивида основной мишенью для наказания. Психиатрия же XIX в., со своей стороны, имеет тенденцию к поискам патологических признаков, какими могут быть отмечены опасные индивиды: безумие моральное, безумие инстинктивное, вырождение. Именно тема опасного инди­вида способствует рождению, с одной стороны, антропологии человека с криминальными наклонностями (итальянская школа), а с другой — теории социальной защиты, поначалу представленной бельгийской школой.

6) Но вот другое важное следствие: мы видим, сколь значительно преобразуется старое понятие уголовной ответственности. Эта последняя, по крайней мере с некоторых сторон, раньше была близка к гражданскому праву: например, требовалось, чтобы обвиняемый пребывал на свободе, находился в полном уме и твердой памяти, чтобы отсутствовал аффект ярости. Теперь же ответственность уже не связывается с одной лишь формой сознания, но связывается и с вразумительностью рассматриваемого деяния, с поведением, характером, антецедентами у индивида. Индивид наделяется тем большей ответственностью за свой проступок, чем больше он его обусловливает психологически. Чем в большей степени проступок оказывается психологически обусловленным, с тем большим основанием совершивший его может считаться уголовно ответственным. Если проступок выглядит беспричинным и ничем не обусловленным, проявляется тенденция извинять его. Итак, парадокс: юридическая свобода субъекта доказывается детерминированным характером его проступка; как доказательство его невменяемости представляется отсутствие психологической обусловленности проступка. Вместе с этим не выдерживающим критики парадоксом мономании и чудовищного проступка, психи­атрия и уголовное правосудие входят в фазу неопределенности, из которой мы далеко еще не вышли на данный момент: главной проблемой юридической и медицинской мысли стало взаимодействие между судебной ответственностью и психологической обусловленностью.

Теперь я хотел бы остановиться на другом периоде, который стал особенно плодотворным для взаимодействия психиатрии и уголовного права: на последних годах XIX в. и первых годах XX в., на времени между первым конгрессом по криминальной антропологии (в 1885 г.) и публикацией Принса «Социальная защита» (1910)8.

Что же произошло в промежутке между периодом, который я только что описал, и тем, о котором я хотел бы поговорить теперь?

Прежде всего, что касается собственно психиатрии, то от понятия мономании, не без колебаний и возвратов, пришлось отказаться незадолго до 1870 г. Отказаться по двум причинам. В первую очередь, потому, что на смену, в сущности, негативной идее о частичном безумии, ориентированном лишь на одну точку и проявляющемся только в определенные моменты, пришла идея о том, что душевная болезнь не обязательно означает расстройство мысли или сознания, но что она может воздействовать на эмоциональную сферу, инстинкты, автоматическое поведение, при этом почти не задевая формы мысли (то, что назвали моральным безумием, безумием инстинктивным, аберрацией инстинктов и, наконец, перверсией, соответствует разработкам, которые приблизительно в 1840-е годы приняли за показательные примеры девиации в половом поведении). Но мономания оказалась отвергнутой еще и по другой причине: сложилась концепция душевных болезней, имеющих сложную и полиморфную эволюцию, когда на той или иной стадии их развития может обнаруживаться тот или иной конкретный их симптом, и это не только на уровне отдельных индивидов, но и в масштабе целых поколений; имеется в виду идея вырождения.

Поскольку для нас стало ясно это эволюционное древо развития проблемы, незачем стало противопоставлять из ряда вон выходящие, чудовищные и таинственные преступления, отсылавшие к непостижимому буйству безумия, — и мелкую преступность, хорошо знакомую и слишком часто встречающуюся, чтобы возникала необходимость прибегать к патологическим диагнозам. Отныне — идет ли речь о непонятных массовых убийствах или о мелких преступлениях (касающихся собственности или сексуальности) — в любом случае можно подозревать либо более или менее серьезное расстройство инстинктов, либо стадии некоего непрерывного процесса (так мы видим, как в сфере судебной психиатрии появляются новые категории в судебной психиатрии — некрофилии около 1840 г., клептомании около 1860 г., эксгибиционизма в 1876 г.; получают свое определение такие формы поведения, как педерастия или садизм). Следовательно, мы имеем психиатрически-криминологический континуум, позволяющий описывать в медицинских терминах любой «уровень» на шкале наказаний. Психиатрический вопрос уже не локализуется на некоторых крупных преступлениях. Даже если на него предстоит дать отрицательный ответ, его следует ставить для всей сферы правонарушений.

Это ведет к важным следствиям, что касается юридической теории ответственности. В концепции мономании подозрение на патологию возникало как раз там, где поступок был лишен смысла; безумие считалось причиной возникшей бессмыслицы, и благодаря данной нестыковке со смыслом констатировалась невменяемость. Когда же появился новый анализ инстинктов и эмоциональной сферы, возникла возможность причинно-следственного анализа всех разновидностей поведения, и нарушающих, и не нарушающих право, а также любых степеней их криминальности. Отсюда бесконечный лабиринт, куда заходит юридическая и психиатрическая проблема преступления: если поступок определяется сплетением причинно-следственных связей, то можно ли его считать свободным; не влечет ли он за собой ответственность? И возможно ли осудить человека, если мы не можем восстановить причинно-следственную связь его действий?

На фоне этого нового способа постановки вопроса следует упомянуть некоторые преобразования, которые, по крайней мере отчасти, обусловили саму возможность его постановки. Прежде всего, речь идет о разбивке территории на полицейские участки в большинстве стран Европы, что повлекло за собой переустройство и контролируемость городского пространства, а также гораздо более систематическое и гораздо более эффективное преследование мелких правонарушений. Следует добавить, что социальные конфликты, классовая борьба, политические стычки, вооруженные бунты — от разрушителей машин в начале века, мощных забастовок, революции 1848 г. и Коммуны 1870 г. до анархистов в конце века — побудили власти уподобить политические правонарушения преступлениям обычного права, чтобы подорвать уважение к первым.

Сюда следует добавить еще один элемент: не раз отмечавшийся крах пенитенциарного аппарата. Мечта реформаторов XVIII в., а затем филантропов последующих эпох состояла в том, чтобы тюремное заключение играло роль подлинного терапевтического средства (при рациональном управлении); результатом должно было быть исправление заключенных. Но ведь давно было замечено, что тюрьма приводила к прямо противоположному результату, что она стала, скорее, школой правонарушений, и что изощреннейшие методы работы судебного и полицейского аппаратов отнюдь не обеспечивали наилучшую из возможных защиту от преступлений, но напротив, благодаря тюрьме, приводили к укреплению криминальной среды.

Следовательно, в силу целого ряда причин существующая ситуация характеризовалась высоким социальным и политическим спросом на реагирование на преступление и на репрессии против преступника; своеобразие этого спроса заключалась в том факте, что его можно было помыслить и

в юридических, и в медицинских терминах; и все-таки ответственность как центральная тема институтов уголовного права, начиная со Средневековья, казалась совершенно недостаточной для осмысления столь обширной и столь перегруженной ненужными подробностями области медико-юридической преступности.

Эта недостаточность — сразу и на уровне концепций, и на уровне институтов — проявилась в конфликте, противопоставившем в 1890-е гг. так называемую школу «криминальной антропологии» и Международную ассоциацию уголовного права. Дело в том, что, отвергая традиционные принципы уголовного законодательства, сторонники итальянской школы, или антропологи криминальности, требовали ни более ни менее, как выхода за пределы права — подлинной «депенализации» преступления с помощью устройства аппарата иного типа, чем тот, что был предусмотрен кодексами. Грубо схематизируя, в криминальной антропологии речь шла о том, чтобы: 1) полностью отбросить юридическое понятие ответственности, выдвинуть в качестве фундаментального вопроса вовсе не степень свободы индивида, но опасность, представляемую им для общества; 2) при этом отметить, что обвиняемые, признававшиеся правом невменяемыми, как больные, безумцы, ненормальные, жертвы неодолимых влечений, суть как раз те, кто на самом деле более других опасны; 3) подчеркнуть, что то, что называют «наказанием», должно быть не наказанием, но механизмом защиты общества; в дальнейшем заметить, что различие существует не между вменяемыми, которых надо осудить, и невменяемыми, которых надо отпустить, но между субъектами, безусловно и определенно опасными, и теми, кто после определенного лечения перестают быть таковыми; 4) сделать вывод, что существуют три основных типа социальной реакции на преступление, или, скорее, на опасность, какую представляет для общества преступник: окончательная элиминация (посредством смерти или заточения в некоем заведении), временная элиминация (подразумевающая лечение), элиминация в некотором роде относительная и частичная (стерилизация, кастрация). Мы прекрасно видим ряд сдвигов, требуемых антропологической школой: от преступления к преступнику, от реально совершенного проступка к опасности, виртуально заключенной в индивиде, от модифицируемого наказания виновного к безусловной защите других.

Можно сказать, что мы добрались тут до точки разрыва: криминальность, развивавшаяся от прежней мономании в зачастую тревожной близости к уголовному праву, рисковала быть из него исключенной из-за избытка радикальности. Эта ситуация слегка напоминала изначальную: техническое знание, несовместимое с правом, осаждало его извне, но не могло заставить право себя выслушать. И отчасти подобно тому, как понятие мономании смогло подвести преступления, причины которых были непонятны, под рубрику безумия, — так и понятие вырождения позволяло связать с самыми незначительными преступлениями патологическую опасность для общества, и в конечном итоге — для всего рода человеческого. Все поле правонарушений могло рассматриваться с позиций опасности, а значит — с позиций защиты общества. Праву теперь оставалось только молчать. Или заткнуть себе уши и отказаться слушать.

Принято говорить, что основные положения криминальной антропологии подверглись весьма стремительной дис-квалифицикации по нескольким причинам: из-за их связи со сциентизмом, с известной позитивистской наивностью, исцелить нас от которой поставило себе задачу само развитие наук в XX в.; из-за их родства с историческим и социальным эволюционизмом, который в криминальной антропологии вскоре тоже подвергся дискредитации; из-за склонности опираться на нейропсихиатрическую теорию вырождения, которую вскоре разрушили, с одной стороны, неврология, а с другой психоанализ; из-за их неприменимости в сфере уголовного законодательства и в судебной практике. Представляется, что эпоха криминальной антропологии с ее радикальной наивностью закончилась вместе с XIX веком; на смену ей пришла психология правонарушения, гораздо более тонкая и куда более приемлемая для уголовного права.

Однако же я полагаю, что на самом деле криминальная антропология, по крайней мере в основных ее формах, не исчезла в столь полной мере, как это принято считать; некоторые из ее основополагающих тезисов, к тому же более всего выходящих за рамки традиционного права, мало-помалу укоренились в уголовном праве и практике. Но это не могло произойти лишь благодаря значимости заключенной в ней истины или благодаря убедительной силе этой психиатрической теории преступления. Дело в том, что произошла настоящая революция «со стороны права». Когда я говорю «со стороны права», то здесь, несомненно, есть преувеличение: ведь уголовные законодательства, за несколькими исключениями (такими, как норвежский уголовный кодекс, но здесь, в конце концов, речь идет о новом государстве)9, и условно исключая некоторые проекты, оставшиеся, впрочем, нереализованными (вроде проекта швейцарского уголовного кодекса), остались примерно такими же, как были: законы об условном осуждении, о рецидиве или о ссылке без лишения прав стали основными модификациями французского законодательства, проникшими в него методом проб и ошибок. Однако я бы рассматривал упомянутые трансформации не с этой стороны, но со стороны понятия виновно­сти, служащего важнейшей теоретической частью уголовных кодексов. Если это понятие смогло измениться, то произошло это не столько из-за какого-то толчка, объясняемого внутренним давлением, сколько потому, что в ту же эпоху значительная эволюция была проделана в области гражданского права. Моя гипотеза такова: именно гражданское право, а не криминология, способствовало тому, что уголовное право изменилось в двух-трех основополагающих вопросах; именно гражданское право сделало возможной при­вивку криминальному праву всего самого существенного, что было в криминологических тезисах той эпохи. Вполне возможно, что при этой перестройке, которая вначале свершилась в гражданском праве, юристы не прислушивались к основным положениям криминальной антропологии или, по меньшей мере, не обладали инструментом, способным открыть им путь в правовую систему. На первый взгляд, может показаться странным, но именно гражданское право способствовало утверждению в уголовном праве положений кодексов и науки.

Эта трансформация в гражданском праве происходит вокруг понятий несчастного случая, риска и ответственности. В целом следует подчеркнуть значение, которое приобрела — преимущественно во второй половине XIX в. — проблема несчастного случая, и не только для права, но и для экономики и политики. Мне скажут, что система страхования продемонстрировала важность, которую отводили непредвиденным случаям уже начиная с XVI в. Но, с одной стороны, страхование касалось лишь индивидуальных рисков, а с другой — оно полностью исключало ответственность заинтересованного лица. И вот, в XIX в., с развитием наемного труда, промышленной техники, машинного производства, транспортных средств, городских структур возникло два важных явления: прежде всего, риски, на которые приходилось идти третьим лицам (предпринимателю, подвергавшему своих работников несчастным случаям на производстве; агентам по перевозке, подвергавшим несчастным случаям не только пассажиров, но и людей, случайно оказавшихся на дороге); затем тот факт, что несчастные случаи зачастую были связаны с ошибкой, хотя и минимальной (невнимание, отсутствие предосторожности, небрежность), и к тому же совершенной тем, кто не мог нести за нее гражданскую ответственность и выплатить связанную с ней компенсацию за ущерб.

Проблема состояла в правовом обосновании ответственности при отсутствии вины. Сюда были направлены усилия западных, преимущественно немецких, специалистов по гражданскому праву, которых к этому подталкивали требования бисмарковского общества — общества, стремящегося не только к дисциплине, но и к защите своих членов. В этих исследованиях ответственности без вины специалисты по гражданскому праву выделили ряд важных принципов:

1) Ответственность должна устанавливаться, исходя не из ряда совершенных проступков, но из сочетания причин и следствий. Ответственность обосновывается не совершенной оплошностью, а причиной: такова Causalhaftung(10) у немецких юристов.

2) Причины эти бывают двух порядков, каковые не исключают друг друга: цепочка точно установленных конкретных фактов проистекающих один из другого; а также появление рисков, неотъемлемо присущих конкретному типу действия, оборудованию, предприятию.

3) Разумеется, эти риски следует сводить к минимуму систематично и неуклонно. Но очевидно, что полностью устранить их нельзя, и что ни одно из предприятий, характерных для современного общества, не существует без риска. Как писал Салей: «Отношения причинно-следственной связи, сопрягающейся с чисто материальным фактом, который сам по себе предстает как факт рискованный, — не беззаконный, не противоречащий обычаям современной жизни, — но пренебрегающий парализующей действие крайней осторожностью, гармонирующий с неизбежной на сегодня деловой активностью и, следовательно, бросающий вызов ненависти и приемлющий риски, — вот закон сегодняшней жизни, вот ее общее правило, и право создается для того, чтобы отражать актуальную концепцию души, соизмеряясь с ее постепенной эволюцией»(11).

4) В случае этой ответственности без вины, ответственности, сопряженной с риском, который невозможно полностью устранить, возмещение убытков устанавливается не для того, чтобы санкционировать некое квази-наказание, но для того, чтобы, с одной стороны, исправить промах, а с другой асимптотическим способом уменьшить риски в будущем.

Исключив в системе ответственности элемент вины, специалисты по гражданскому праву ввели в право понятие причинной вероятности и риска, а также сформулировали идею такой санкции, каковая имела бы функцию защиты, предохранения от неизбежных рисков, оказания на них определенного прессинга.

И вот — как ни странно — именно эта депенализация гражданской ответственности послужила образцом для уголовного права. И произошло это на основании предложений, сформулированных криминальной антропологией. В сущности говоря, кто же такой «врожденный преступник» или дегенерат, или криминальная личность, если не тот, у кого, в соответствии с трудно восстанавливаемой причинно-следственной связью, особенно высок индекс вероятности совершения преступления? Ну что ж, совершенно так же, как мы можем определить гражданскую ответственность, не устанавливая вину, но лишь оценив создаваемый риск — от которого следует защищаться, хотя устранить его невозможно, — совершенно так же мы можем сделать индивид уголовно ответственным при том, что нам не придется устанавливать, были ли у него какие-то намерения и есть ли вина, — но всего лишь сопрягая его проступок с риском преступления, заложенным в самой его личности. Он несет ответственность, поскольку одним своим существованием создает риск и даже в том случае, если он невиновен, — так как не способен в полной свободе воли выбрать между добром и злом. Следовательно, целью санкции будет не наказание правового субъекта, который намеренно преступил закон, но по мере возможности — либо посредством элиминации, либо посредством исключения, либо при помощи разнообразных ограничений, либо же терапевтическими мерами — уменьшить риск совершения преступления, связанный с тем или иным индивидом.

Основная идея «социальной защиты» в том виде, как она была изложена Принсом в начале XX века, сформулирована путем перенесения в криминальное правосудие разработок нового гражданского права. История конгрессов по криминальной антропологии и конгрессов по уголовному праву на переломе двух столетий, хроника конфликтов между учеными-позитивистами и юристами-традиционалистами, ослабление противостояния в эпоху Листа, Салея, Принса; начиная с этого момента стремительный уход со сцены итальянской школы, сдача позиций школы юристов, выступающей против криминальной психологии, создание относительного консенсуса вокруг криминологии, готовой стать доступной для права вообще и уголовного права, учитывающей криминологическое знание, — все это как будто свидетельствует в пользу того, что как раз в эти годы была найдена та «точка схождения», в которой возникла настоятельная потребность. Этой точкой было основополагающее понятие риска. Право ставит его во главу угла благодаря идее ответственности без вины, а антропология и психиатрия — идее вменяемости без свободы действий. Принсом в сентябре 1905 г. на заседании международного союза уголовного права12 были введены отныне центральные термины «опасной личности», или «ужасающей опасности» [terribilite].

Я не буду упоминать здесь бесчисленные законодательства, регламенты, циркуляры, в которых во всем мире было так или иначе задействовано понятие опасного состояния. Я хотел бы лишь подчеркнуть два-три момента.

Во-первых, после чудовищных беспричинных преступлений начала XIX в. дискуссия шла не по поводу свободы воли преступника, даже если этот вопрос всегда оставался актуальным. Действительной разработке подверглась проблема опасного индивида. Существуют ли индивиды, опасные по своей сути? Как их распознавать и как реагировать на их присутствие в обществе? Уголовное право на протяжении прошлого столетия эволюционировало не от морали свободы к науке психического детерминизма; скорее, оно распространило, сформировало и кодифицировало принцип подозрительности в отношении опасных индивидов и способы их обнаружения: от редко встречающейся чудовищной фигуры мономана к достаточно распространенной, заурядной фигуре дегенерата, извращенца, психически неуравновешенного или незрелого человека и т. д.

Надо также отметить, что эта трансформация происходила не только в направлении от медицины к праву в силу давления рационального знания на старые предписывающие системы; эта трансформация работала и с помощью непрерывно действующего механизма запроса и взаимодействия между медицинским или психологическим знанием и юридическими институтами. И нельзя сказать, что последние шли на уступки. На границе медицины и правосудия и в результате их взаимообмена сложились некая предметная область и определенная совокупность концептов.

Следовательно (и на этом я хотел бы особо остановиться) большинство понятий, сформированных таким образом, являются оперативными и для судебной медицины, и для психиатрической экспертизы в криминальных вопросах.

Но разве в право не было введено нечто большее, нежели неопределенность проблематичного знания, т. е. рудименты другого права? Ведь современная уголовная юрисдикция — и наиболее явным образом после Беккариа — предоставляет обществу право распоряжаться индивидами лишь на основании того, что они сделали: только некое деяние, определяемое законом как правонарушение, может послужить поводом для санкции, несомненно, видоизменяемой в зависимости от обстоятельств или намерений. Но разве, все более беря за основу не только преступника в качестве субъекта действия, но и опасного индивида как виртуального субъекта действия, разве в таком случаен не предоставляют обществу права распоряжаться индивидом, исходя из того, кем он является? Разумеется, уже исходя не из того, кто он по статусу (как было в обществах Старого Режима), но из того, кто он по природе, по своему душевному складу, на основании его характерных черт или психологических переменных. Право, тяготеющее к тому, чтобы вершить правосудие, рассматривая индивида как данность: вот что совершенно не укладывается в рамки того уголовного права, о котором мечтали реформаторы XVIII в. и которому предстояло абсолютно эгалитарным образом ввести санкции против право­нарушений, эксплицитно и предварительно определяемых законом.

Мне, несомненно, скажут, что вопреки этому обобщенному принципу право на наказание, даже в XIX в., видоизменялось, исходя не только из того, что люди делают, но и исходя из того, кем они являются, или из того, кем они предположительно являются. Стоило принять основные современные кодексы, как сразу же начались попытки сделать их более гибкими посредством законодательств о смягчающих обстоятельствах, рецидивах или условном лишении свободы; в таких случаях речь шла о том, чтобы помимо деяний принимать во внимание и лиц, их совершивших. И, несомненно, углубленное сравнительное изучение решений правосудия с легкостью продемонстрировало бы, что в сфере уголовного права правонарушители присутствовали как минимум в такой же степени, что и их правонарушения. Правосудие, которое осуществлялось бы только исходя из деяний, несомненно, является утопией, и не всегда желательной. Но, по меньшей мере с XVIII в. оно образовывало руководящий юридически-моральный принцип, главенствующий в современном уголовном праве. Следовательно, ни ранее не могло, ни в данный момент не может идти и речи о том, чтобы упоминать его между делом. Исподволь, медленно и как бы снизу и фрагментарно, часть за частью уголовное право организуется исходя из того, кем человек является: потребовалось почти сто лет на то, чтобы понятие «опасного индивида», виртуально присутствовавшее в мономании первых психиатров, оказалось принятым юридической мыслью, — а по прошествии этих ста лет если оно и действительно стало центральной темой психиатрической экспертизы (во Франции психиатры в качестве экспертов гораздо чаще говорят об опасности, которую представляет индивид, чем о его ответственности), то право и кодексы как будто бы не решаются предоставить ему место: в основательной переработке Уголовного кодекса, которую сейчас готовят во Франции, всего-навсего удалось заменить старое понятие «помешательства», в силу которого лицо, совершившее проступок, не несло ответственности, понятиями разумности и контроля, представляющими собой слегка модернизированную версию прежнего понятия. Возможно, законодатели предчувствуют опасность, связанную с правом вмешиваться в судьбу индивидов, если исходить из того, что из себя представляют эти индивиды: судьба общества в результате может сложиться самым неблагоприятным образом.

Тем не менее, на уровне функционирования судебного аппарата всё более обнаруживается потребность полагать, что он судит человека таким, каков он есть, и за то, каков он есть. Сцена, которую я изобразил вначале — тому свидетельство: когда человек предстает перед судьями, не имея за собой ничего, кроме преступлений, когда ему нечего больше сказать, когда он не снисходит до суда, чтобы сообщить ему некую тайну самого себя, тогда…

ПРИМЕЧАНИЯ

1.«About the Concept of the «Dangerous Individual» in 19th Century Le gal sychiatry», Journal of Law and Psychiatry, vol. I, 1978, pp. 1—18.

2. Речь идет о деле Патрика Анри, с которым судилась г-жа Бадентер.

3. Дело, о котором сначала сообщил страсбургский доктор Райссайзен (Reisseisen), «Examen d'un cas extraordinaire d'infanticide», Jahrbuch der Staatsarzneikunde, J. H. Koop ed., vol. XI, 1817, а затем Шарль Марк (Маге) в De la folie consideree dans ses rapports avec les questions midico-judiciai- res, Paris, Bailliere, 1840, t. II, pp. 130—146.

4. 4 ноября 1825 г. Анриетта Корнье отрезала голову Фанни Белон, девочке, которой был 1 год 7 месяцев и за которой она присматривала. После первой экспертизы, проведенной Аделоном, Эскиролем и Левейе, адвокаты служанки обратились за судебно-медицинской консультацией к Шарлю Марку. Маге ©, Consultation medico-legale pour Henriette Cornier, accusee d'homicide commis volontairement et avec premeditation (1826), затем в De la folie, op. cit., t. II, pp. 71—130. См. также Georget (E.), Discussion medico-legale sur la folie, suivie de I'examen du proces criminel d'Henriette Cornier et de plusieurs autres proces dans lesquels cette maladie a ete allegue comme moyen de defense, Paris, Migneret, pp. 71—130.

5. Metzger (J. D.), Gerichtlich-medizinische Beobachtungen, Kdnigsberg, J. Kanter, 1778—1780,2 vol. Hoflbauer (J. C), Untersuchungen uberdieKrankheiten der Seele und der verwandten Zustande, Halle, Trampen, 1802—1807,3 vol. Esquirol (J. E. D.), Des maladies mentales considerees sous les rapports medical, hygienique et medico-legal, Paris, Bailliere, 1838, 2 vol. Georget (E.), Examen des proces criminels des nommes Leger, Feldtmann, Lecouffe, Jean- Pierre et Papavoine, suivi de quelques considerations medico-legales sur la li-berte morale, Paris, Migneret, 1825. Hellis (W. C), A Treatise on the Nature, Symptoms, Causes and Treatment of Insanity, with Practical Observations on Lunatic Asylums, Londres, Holdsworth, 1838 {Traite de I 'alienation mentale, ou De la nature, des causes, des symptomes, et du traitement de la folie, trad. T. Archambault, avec des notes d'Esquirol, Paris, J. Rouvier, 1849). Combe (A.), Observations on Mental Derangement, Edinburgh, J. Anderson, 1831. Фуко употребляет архаичный термин alienistes. — Прим. пер.

6. Hobbes (Т.), Leviathan, or The Matter, Form and Power of Common wealth Ecclesiastical and Civil, London, Andrew Crooke, 1651 (Leviathan. Traite de la matiere, de la forme et du pouvoir de la Republique ecclesiastiqie et civile, trad. F. Tricaud, Paris, Sirey, 1971).

7. I Международный конгресс по криминальной антропологии (Рим, ноябрь 1885 г.), Actes du congres, Turin, 1886. Prins (A.), La Defense sociale et les Transformations du droitpenal, Bruxelles, Misch et Thron, 1910.

8. Расторжение унии Норвегии с Швецией произошло в 1905 г. — Прим. пер.
Источник: Интеллектуалы и власть. Часть 3. Пер. с французского. Москва.2005; Изд-во «Праксис».

Мишель Фуко. Эволюция понятия "Опасный индивид"

Эволюция понятия «Опасный индивид» Мишель Фуко (часть 1)

Начну с нескольких фраз, прозвучавших на днях в парижском суде присяжных. Судили человека, обвиняемого в пяти изнасилованиях и шести попытках изнасилования, совершенных между февралем и июнем 1975 г. Обвиняемый молчал и не отвечал на вопросы. Председатель суда спросил его:

«Пытались ли вы обдумать ваше поведение?»

Молчание.

Философские основания вины в уголовном праве

Философские основания вины в уголовном праве
Субъективная сторона преступления, основным признаком которой является вина, характеризует внутреннее (психическое) содержание состава преступления, не поддающееся опытному (внешнему) восприятию, поскольку психическая жизнь не является очевидной. В этом состоит принципиальное отличие субъективной стороны от объективной стороны преступления.

Коррупция в структуре моделей нравственного поведения

Коррупция в структуре моделей нравственного поведения
Ценность и отношение к ней со стороны субъекта открывает нам путь для построения наиболее обобщенных теоретических моделей нравственного поведения, т.е. поведения, формирующегося на основе ценностного отношения человека к какому-либо аспекту его бытия. Особенно актуальным это представляется в рамках публично-правовых отношений, отношений «власти-подчинения». Правильное определение приоритета при избрании нравственного поведения играет здесь важную роль, поскольку велик риск причинения вреда многим.

Славой Жижек. "Викиликс", или когда срывать маски наш долг

«Викиликс», или когда срывать маски – наш долг

Славой Жижек / «Русский Журнал»

Одно из секретных сообщений, обнародованных «Викиликс», характеризует пару Путин-Медведев как Бэтмена и Робина. Эту аналогию стоит продолжить: а сам Джулиан Ассандж, отец «Викиликс», не является ли очевидным двойником Джокера (из «Темного рыцаря» Кристофера Нолана)? В этом фильме новый окружной прокурор Харви Дент, одержимый борьбой с самоуправством толпы, сам становится коррупционером и идет на убийства. Но вот Дент убит. Бэтмен и его друг-полицейский Гордон понимают, что город погрязнет в безнравственности, если об убийствах Дента станет известно.