ТРИ ИЗМЕРЕНИЯ ДЕЛИКТА И ПОПЫТКА ИНТЕГРАЛЬНОГО ОПРЕДЕЛЕНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

ОПУБЛИКОВАНО:

Поклад В. Три измерения деликта и попутка интегрального определения преступления// Протидія злочинності в Україні: кримінально-правові та кримінологічні аспекти: матер. Всеукр. наук.-практ. семінару (м. Миколаїв, 26 травн. 2016 р.); упоряд. д.ю.н., доц. Є.О. Письменський. – Миколаїв: Луган. держ. ун-т внутр. справ ім. Е.О. Дідоренка, 2016. – С. 177-182.

 

Всякая наука оперирует своей собственной системой понятий и их определений. Научные понятия, с одной стороны, отражают некий достигнутый уровень познания  тех или иных объектов, с другой, — являются инструментом дальнейших исследований и построения объяснительных моделей.

          В системе понятий криминологии ключевым, естественно, является понятие «преступление».  Однако единой криминологической дефиниции преступления не существует. Российский криминолог Я. Гилинский выделяет ряд подходов к определению преступления:юридический (преступление есть нарушение закона), политический (преступления суть акты, воспринимаемые властью как прямая или косвенная угроза ее интересам), социологический (преступление есть такой антисоциальный акт, который естественно вызывает репрессию или предполагает необходимость защиты существующей социальной системы), психологический (преступление есть форма социального неумения приспособиться к окружающей среде, которое может быть определено как более или менее резко выраженные затруднения, которые индивид испытывает при реагировании на влияние/стимулы своего окружения) [1, с. 191].

          Множественность определений отражает качественную неопределенность самой преступности, отсутствие у нее явных онтологических оснований, разнородность поступков, определяемых как преступления. Возможно ли вообще при таких условиях единое (интегральное) определение преступления? Попытаемся найти ответ на этот вопрос.

          Всякое преступление, на наш взгляд, представляет собой явление, осуществляющееся в трех измерениях – личностном, социальном и правовом. Иначе говоря, для того, чтобы некий поступок был назван преступлением необходимы, во-первых, индивидуальное (коллективное) поведение; во-вторых, несоответствие индивидуального (коллективного) поведения социальным нормам, и, в-третьих, уголовно-правовой запрет определенных видов поведения. Очевидно, что все эти три стороны должны найти свое отражение в дефиниции.

          Родовым понятием в определении преступления выступает некая человеческая активность — поступок, поведение, действие, деяние. Наиболее корректным из приведенного ряда терминов является, на наш взгляд, понятие «действие», как единство внутренней (потребности, мотивы, интересы, цели) и внешней сторон человеческой активности. «Поступок», «поведение» обычно используются для характеристики внешней стороны деятельности. «Деяние» — специфическое юридическое понятие, отражающее личностно «ответственную деятельность», т.е. поведение, за которое индивид полностью берет ответственность на себя. Это необходимо для квалификации преступления, но недостаточно для его криминологического познания и объяснения. Как писал Ф. Знанецкий, «юридические определения не основаны на результатах предшествующих исследований и формулируются не для того, чтобы служить целям будущих изысканий; вследствие этого они не претендуют на ценность ни в качестве научных обобщений, ни даже в качестве эвристических гипотез» [см.: 2, с. 61].

Согласно определению классика мировой социологии М. Вебера, «действием» мы называем действие человека (независимо от того, носит ли оно внешний или внутренний характер, сводится к невмешательству или терпеливому принятию), если и поскольку действующий индивид или индивиды связывают с ним субъективный смысл. «Социальным» мы называем такое действие, которое по предполагаемому действующим лицом или действующими лицами смыслу соотносится с действием других людей и ориентируется на него. [3,с. 602]. В определении М. Вебера мы также обнаруживаем и необходимое нам второе логическое измерение деликта – его связь с обществом.

Дальнейшее конструирование дефиниции предполагает дополнение родового понятия («социальное действие», понимаемого как осознанное поведение, связанное с поведением других людей), видовыми отличиями деликта как социального действия.

          В отечественной юридической науке (и в зависимой от нее версии криминологии) существует традиция в качестве социальнозначимогопризнака преступления использовать понятие «общественная опасность», что нашло свое закрепление и в уголовном законе. Впервые — в Уголовном кодексе РСФСР 1922 года, в соответствии со статьей 6 которого, «преступлением признается всякое общественно — опасное действие или бездействие, угрожающее основам советского строя и правопорядку, установленному рабоче-крестьянской властью на переходный к коммунистическому строю период времени» [4]. Данная формулировка была четким воплощением государственной уголовной политики, поскольку предыдущая статья 5 Кодекса провозглашала: «Уголовный Кодекс Р.С.Ф.С.Р. имеет своей задачей правовую защиту государства трудящихся от преступлений и от общественно — опасных элементов и осуществляет эту защиту путем применения к нарушителям революционного правопорядка наказания или других мер социальный защиты» [4]. В этом определении присутствует некоторая манипуляция, суть которой в отождествлении общества с государством: общественно опасным объявляется действие, направленное против государства.

          Последствия данной манипуляции для криминологии общеизвестны: деление преступников на «социально-близких» и «социально-чуждых» [см.: 5], термин «враги народа», применяемый исключительно по отношению к оппонентам государственной идеологии и т.п.

          Уголовное право и уголовная политика зависимы от общей государственной политики. И если в советское время несущей конструкцией внутренней политики была схема «идеология = государство  =  общество», то в ХIХ  веке существовала всем известная формула «православие — самодержавие — народность». И в первом, и во втором случае мы видим приоритет различных форм общественного, что, естественно, отражало состояние социума. Явной функцией такого закрепления было сохранение и усиление интеграции социума, латентной — различные манипуляции по отождествлению общества и государства, государства и власти.

В ХХI веке, в эпоху глобализации и постмодерна, на первый план выходит личность, индивидуализм, креативность. В западных обществах это получило институциональное закрепление несколько раньше, у нас это актуализируется сейчас. По моему мнению, закрепление общественной опасности в качестве одного из основных признаков преступления отодвигает на второй план реализацию принципа приоритета прав личности. И кроме того, с гносеологической точки зрения термин «общественная опасность» чрезмерно абстрактен, трудно измеряем и, как показал наш исторический опыт, легко используем для манипуляций (чаще всего наиболее «общественно» опасным оказывалось то, что угрожало власти).

Более корректным для криминологического понимания и изучения преступления представляется термин «вред» («ущерб»). «Преступление, — пишет, в частности, В. Коган, — независимо от его вида, образуется соединением побуждения, которое само по себе непреступно, с операцией, которая сама по себе непреступна, если такое соединение причиняет вред либо создает угрозу объектам, поставленным в связи с их социальной ценностью под уголовно-правовую охрану, и при этом запрещено уголовным правом» [6, с. 89]. Н. Орловская также обращает внимание на смысловое различие понятий «социальная вредность» и «общественная опасность». По ее мнению, «социальная вредность» связана напрямую с социальными ценностями, а «общественная опасность» отражает интерпретацию законодателем социальной значимости тех или иных ценностей с целью закрепления в законе [7, с. 672].

          В конце концов, общественная вредность (ущерб) более доступна для эмпирических измерений, нежели общественная опасность. Среди основных показателей преступности используется «цена преступности», понимаемаякак ущерб, прямо или косвенно причиняемый преступной деятельностью, а также состоящей из расходов на содержание правоохранительных органов, судов и других органов, чья деятельность связана с предупреждением преступности [8,  с. 15].

И, наконец, третье измерение преступления – правовое. Поскольку мы живем в цивилизованном обществе, постольку принцип  «nullum crimen sine lege» не подлежит сомнению. Существенной характеристикой преступления традиционно считается не столько сама юридическая характеристика поступка, сколько санкция, вынесенная в результате его оценки. «Мы называем преступлением всякое наказуемое действие», — писал Э. Дюркгейм. [9, c. 48]. И далее: «не наказание создает преступление, но лишь посредством его преступление обнаруживается внешним образом, и от него поэтому мы должны отталкиваться, если хотим дойти до понимания преступления» [9, c. 54].

Общепризнанным критерием отграничения преступления от всех других видов юридически значимых проступков является лишение (ограничение) свободы. И правомочным субъектом такого наказания в современном обществе может быть только государство.

Резюмируя все изложенное выше, можно предложить следующую криминологическую  дефиницию преступления: преступление – это социальное действие (осознанное поведение, связанное с поведением других людей), приносящее вред другим людям и наказуемое государством лишением (ограничением) свободы.

 

Литература

1.              Гилинский Я. Девиантология: социология преступности, наркотизма, проституции, самоубийств и других «отклонений» [Текст]: Монография / Я.И. Гилинский. — 2-е изд., испр. и доп. – СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2007. – 520 с.

2.              Таппен П.У. Кто такой преступник? / П.У. Таппен // Социология преступности: современные буржуазные теории: сб. статей / под ред. Б.С. Никифорова. – пер. с англ. – М.: Прогресс, 1966. – С. 60–72.

3.              Вебер М. Основные социологические понятия / М. Вебер // Вебер М. Избранные произведения. Пер. с нем. / Сост., общ. ред. и послесл. Ю. Н. Давыдова; предисл. П. П. Гайденко. – М. : Прогресс, 1990. — С. 602-643. 

4.              Уголовный кодекс РСФСР редакции 1922 года // Юридическая Россия. Федеральный правовой портал. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа:   www.law.edu.ru/norm/norm.asp?normID=1241523.

5.              Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ — [Электронный ресурс]. – Режим доступа:   lib.ru/PROZA/SOLZHENICYN/gulag.txt.

6.              Коган В.М. Социальный механизм уголовно-правового воздействия [Текст] : монография  / В.М. Коган  - М.: Наука, 1983. – 182  с.

7.              Орловська Н. А. Соціальна шкідливість та суспільна небезпека: концептуальні аспекти співвідношення у контексті побудови кримінально-правових санкцій / Н. А. Орловська // Форум права. – 2011. – № 2. – С. 672–680 [Електронний ресурс]. – Режим доступу: www.nbuv.gov.ua/ejournals/FP/2011-2/11onakpc.pdf..

8.              Долотов Р. Цена преступности как криминологический показатель: некоторые методологические аспекты / Р. Долотов // Криминологический журнал Байкальского государственного университета экономики и права. – 2012. — 3 (21). – С. 15-21.

9.              Дюркгейм Э.Социология. Ее предмет, метод, предназначение [Текст] : монография  /Э. Дюркгейм. — Пер. с фр., составление, послесловие и примечания А. Б. Гофмана.— М.: Канон, 1995.— 352 с.— (История социологии в памятниках).

 

 

Навешивание ярлыков как элемент войны

В социологии, криминологии, психологии и психиатрии активно используется понятие «стигматизация» (от греч. «ярлык, клеймо»), означающее навешивание социальных ярлыков, ассоциацию какого-либо качества (как правило, отрицательного) с конкретным человеком или группой людей. С позиций теории социального контроля, стигматизация представляет собой «прием управления человеческим поведением посредством слова (предмета, образа), употребляемого в положительном или в отрицательном значении» [1, с. 137]. 

          Во время войны стигматизация противника становится важным элементом государственной пропаганды, как часть ментально-мировоззренческой агрессии, которая способствует полному духовному подчинению соперника в информационной войне [2]. Особое значение стигматизационные практики приобретают в современных «войнах четвертого поколения» («гибридных войнах»), которые нацелены не на достижение победы путем разгрома вооруженных сил противника или уничтожение его военно-экономического потенциала, а на непосредственное информационное воздействие на сознание и волю общества, вовлеченного в конфликт, и лиц, принимающих решения, разрушение их политической воли [3]. Признаки именно такой войны России против Украины многие эксперты и аналитики обнаруживают в вооруженном конфликте на Востоке Украины [см.: 4; 5].

Объектом информационной атаки стало, прежде всего, политическое и военное руководство Украины. В качестве стигматов использовались ярлыки «хунта», «бандеровцы», «нацисты», «фашисты», «каратели», сформированные путем манипуляционного преувеличения отдельных характеристик участников событий в Украине. Но стигма как сообщение может быть понята, воспринята адекватно лишь при наличии соответствующего контекста, который бы подтверждал обоснованность применения и использования данного знака [см.: 6, с. 104]. Видеоряд передач основных российских телеканалов, начиная с осени 2013 года представлял соответствующий контекст в необходимом объеме. При этом были использованы сохранившиеся ценностные стереотипы советского массового сознания, в которых победа над фашизмом является предметом особой гордости и повышенной самооценки.

          Обоснование войны для населения всегда содержит в себе стигматизацию противника, которая становится одним из ресурсов социальной  мобилизации. Во-первых, осуществляется интеграция через «негативную идентификацию» — определение содержания коллективного «мы» посредством образа Врага, деление мира на «своих» и «чужих»[см.: 7]. Во-вторых, стигматизация становится частью механизма деперсонификации противника («расчеловечивания», отношения к другим людям таким образом, будто они являются неким безликим, бездушным предметом).

Великий философ и психолог Э. Фромм писал: «В период войны каждое правительство пытается вызвать в своем народе такое отношение к врагу, как к «нечеловеку». Их называют кличками, приклеивают ярлыки. Так, в первую мировую войну англичане в пропаганде называли немцев «гуннами»… То же самое делал Гитлер, когда обозначал политических противников словом «Untermenschen» (низшие, люди второго сорта)» [8, с. 94]. Все, кто не входит в «свою» общность, противостоит ей, деперсонифицируются. Они уже не люди, а объекты необходимого воздействия. Презрительные клички затрудняют видеть в них людей и облегчают совершение против них актов насилия. «Убить человека» психологически сложнее, чем «убить фашиста» («колорада»)…

Выход из военного конфликта неминуемо предполагает, помимо всего прочего, проведение антистигмационных мероприятий. Ответная, «перекрестная стигматизация» с использованием манипуляционных технологий со стороны украинских СМИ если и может принести какие-то плоды, то только эпизодически, поскольку подобные действия достаточно жестко критикуются представителями гражданского общества из-за несоответствия принципа «цель оправдывает средства» идеалам Майдана и демократическим ценностям.

В Украине «механизму стигматизации может противостоять комплекс технологий, задача которых конструирование позитивных, честных, открытых отношений субъектов социального действия» [6, с. 105].Честность и открытость в освещении, анализе и квалификации особенно актуальной представляется в отношении тех характеристик участников событий, на которые опираются технологии стигматизации. Так, негативные стороны деятельности украинских добровольческих батальонов в ходе Антитеррористической операции, в целом квалифицируемых большинством российских СМИ как «каратели» уже не отрицаются, а встречают адекватные реакции со стороны органов государственной власти. С другой стороны, уже после заключения первых Минских соглашений (сентябрь 2014 года) изменилась тональность передач российского телевидения. Правительство Украины уже не именуется «хунтой», а прежние «каратели» в основном стали «украинскими силовиками».

Все это можно рассматривать как начало осуществления технологий реперсонификации – восстановления нормативного статуса стигматизированных групп и общностей, как необходимое условие перехода от конфронтационной модели отношений к нормальному сосуществованию  

           Список использованных источников

1.    Тимофеева Л. Россия в поисках субъектности // Власть. – 2014. — № 2.

2.    Воропаева Т.С. Информационная война в Украине: социально-философские аспекты // Scientific World [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.sworld.com.ua/index.php/ru/philosophy-and-philology-414/social-philosophy-414/24387-414-850.

3.    Антонов А.В., Бзот В.Б., Жилін Є.І.Україно -Російський воєнний конфлікт: сутність, передумови та зміст агресії // «InformNapalm». [Электронный ресурс]. – Режим доступа:    informnapalm.org/2782-4gw-1/.

4.    Савин Л. Гибридная война // Информационно-аналитический портал «Геополитика». [Электронный ресурс]. – Режим доступа: geopolitica.ru/article/gibridnaya-voyna.

5.    Горбулин В. «Гибридная война» как ключевой инструмент российской геостратегии реванша // «Зеркало недели. Украина». — 23 — 30 января 2015 г. — № 2.

6.    Кравченкова Г. Н. Стигматизация в контексте современных теорий коммуникации (обзор зарубежных теорий) // Вестник Харьковского национального университета имени В. Н. Каразина. «Социологические исследования современного общества: методология, теория, методы». – Х.: Издательский центр ХНУ имени В. Н. Каразина, 2009. – № 844.

7.    Трубицын Д.В. «Модернизация» и «негативная мобилизация»: конструкты и сущность // Социологические исследования. — 2010. — № 5.

8.    Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. Пер. с англ. Э. М. Телятникова, Т. В. Панфилова.  – М.: АСТ. Серия: Philosophy, 2004.

ЛУГАНСКИЙ СЕПАРАТИЗМ ГЛАЗАМИ ЛУГАНСКОГО СОЦИОЛОГА

Вообще сепаратизм это понятие политологическое и юридическое. К чему прилагаются соответствующие дефиниции и статьи нормативно-правовых актов, используемые для квалификации тех или иных событий. Мне же, как социологу-криминологу, представляется важным проанализировать ситуацию на Востоке Украины с позиций методологии и категориального аппарата «своей» области научного знания.

С точки зрения теории социального контроля всякое поведение (индивидуальное или массовое) подразделяется на нормальное и девиантное (отклоняющееся). Понятие «социальная норма» характеризует стандарты поведения большинства (группы, общности, общества). Девиация означает выход за пределы нормы. Сепаратизм, как стремление части общества к отделению от существующей системы социальных связей и отношений, является массовой социальной девиацией. И общественное мнение большинства членов украинского общества достаточно однозначно по этому поводу. Каковы же причины рассматриваемого явления?

В общественном мнении «континентальной» Украины по поводу событий в Донбассе достаточно распространенным является мнение о преобладании их инспирированности извне, со стороны правящей элиты Российской Федерации. Немалая доля истины в этом, конечно, присутствует. Особенно очевидным представляется влияние российских телеканалов. Массовое сознание – совокупность мнений, оценок, настроений, эмоций, обусловленных наличной ситуацией в городе, регионе и государстве. В период обострения социальных противоречий на первый план выходит эмоциональная составляющая общественного мнения, которая во многом зависит от информационных воздействий. И чем интенсивнее СМИ транслируют эмоциональную окраску и интерпретации фактов, тем более очевидной становится поляризация общественного мнения, разделения на «своих» и «чужих», когда те, кто прежде считались «своими» становятся «чужими», и наоборот.

Но сводить все к объяснительным моделям внешнего влияния вряд ли можно считать достаточно корректным. В регионе в целом, в городе Луганске долгое время формировались собственные социально-психологические предпосылки нынешней ситуации, имеющие объективный характер.

Особенно влиятельными, по моему мнению, оказались такие феномены регионального массового сознания и образа жизни, как советский фундаментализм и внеправовые хозяйственные практики.

Опросы, проведенные в Луганске сотрудниками лаборатории социологических и криминологических исследований Луганского государственного университета внутренних дел имени Э.А. Дидоренко (с 1996 года), позволили выделить достаточно устойчивые ценностные позиции в общественном мнении жителей города Луганска:

1.                   Просоветская (пророссийская) ориентация (государственный патернализм, социальная защита) – 30-40%% респондентов.

2.                   Прозападная ориентация (демократия, личная свобода и предприимчивость) – 10-15%% респондентов.

3.                   Интегрализм (соединение элементов 1-й и 2-й позиций, проукраинская ориентация) – 35-55%

4.                   Неопределившиеся – 5-10%.

Последний массовый опрос был проведен нашей лабораторией в апреле 2014 года. Позже делать это было просто опасно для жизни интервьюеров.  Да и в конце апреля в Луганске уже спокойно не было. В захваченном здании СБУ находились сотни вооруженных боевиков. На окраинах города появились блок-посты «народного ополчения». Предвидеть, что ожидает интервьюеров на маршрутах, было невозможно. К счастью, обошлось без жертв.

С 24 по 30 апреля 2014 года в городе Луганске было опрошено 710 респондентов в возрасте от 18 лет и старше. Тип выборки – многоступенчатая, вероятностная, районированная выборка с использованием маршрутного метода и квот на последней ступени отбора респондентов. Опрос проводился методами стандартизированного интервью и анкетирования. В связи с провозглашенным боевиками «референдумом» было необходимо выяснить отношение луганчан к главной сепаратистской идее. Ответы на вопрос об отношении к идее вхождения Луганской области в состав Российской Федерации показали, что более половины луганчан, принявших участие в опросе, высказали лояльное отношение к призыву сепаратистов. Весьма показательно распределение ответов среди отдельных групп респондентов. Наиболее высокий уровень поддержки «ухода из Украины» был зафиксирован у представителей таких социально-демографических групп населения, как  руководители предприятий и организаций (74%), сторонники Партии регионов (74%), сторонники Коммунистической партии (71%), лица с плохим материальным положением (68%), респонденты со средним образованием (65%), русскоязычные респонденты (64%), пенсионеры (63%).

Мы видим среди наиболее явных сторонников сепаратизма во-первых, представителей местной элиты и ориентированных на них групп населения (руководители предприятий, сторонники Партии регионов), во-вторых, респондентов с ностальгическими просоветскими настроениями (сторонники КПУ, пенсионеры) и, в-третьих, представителей низкостатусных социальных групп (лица с плохим материальным положением и средним образованием). Интересно отметить, что русскоязычность оказалась менее значимым фактором по сравнению с некоторыми другими статусами респондентов.

Последние годы государственная идеология в Российской Федерации соединяет в себе как элементы традиционного имперского мышления, так и атрибутику советского образа жизни, что усиливает привлекательность этой модели для массового сознания россиян. И не только для жителей России, как показывают многочисленные исследования, проведенные в Луганске.

Усиление пророссийских (просоветских) ориентаций с традиционных 30-40%% до 50 и более процентов произошло вследствие интенсификации соответствующих информационно-эмоциональных влияний, что психологически усиливает позицию доминирующей точки зрения, вызывает стремление на подсознательном уровне присоединиться к «сильному» большинству для избегания социально-психологического дискомфорта. Сработал феномен негативной мобилизации — механизма интеграции населения на основе процессов роста диффузного массового раздражения, страха, ненависти, сопровождаемых чувствами общности на основе появления «врага», при перспективах нежелательного развития событий, чреватого утратой привычного образа жизни, престижа, авторитета, дохода, статуса, девальвацией групповых ценностей и т. д.

В конце 80-х годов прошлого века мы с коллегами из социологической лаборатории Ворошиловградского педагогического института (ныне – Луганский национальный университет имени Т. Шевченко) проводили первые исследования общественного мнения в области. И как-то заметили, что распределение ответов луганчан на наиболее острые вопросы того времени (будущее СССР, переход к рынку, многопартийность и т.д.) почти всегда совпадало с данными общесоюзных исследований, которые тогда проводил ВЦИОМ. Мнение «среднего» луганчанина было идентичным мнению «среднего советского человека».

Вспоминается также опрос 1996 года, проведенный в Луганске социологической лабораторией Луганского института внутренних дел. Тогда в Российской Федерации проходила президентская избирательная кампания, отличавшаяся особым напряжением («Голосуй, а то проиграешь!»; Ельцин, Зюганов, Лебедь). Респондентам был предложен вопрос «За кого бы Вы проголосовали, если бы участвовали в выборах Президента России?».  Распределение голосов луганчан за каждого (!) из кандидатов за месяц до дня голосования было практически таким же (в пределах ошибки выборки), как  и в данных Центральной избирательной комиссии об итогах выборов по всей России. Из «среднесоветских» луганчане трансформировались в «среднероссийских»… Впрочем, в это время сама Россия по преимуществу оставалась советской. Как минимум – в базовых характеристиках массового сознания.

После распада СССР прошло более двадцати лет. Но, как пишет российский философ С. Кара-Мурза, «советский человек никуда от нас не делся». Он просто «ушел в катакомбы». Более того, в тяжелых условиях советский человек становится «более советским», чем в благополучное время. Культурное ядро нашего общества выдержало удар перестройки и реформы».

       Луганщина долгое время продолжала оставаться своеобразным заповедником советского фундаментализма. Структура массового сознания населения Луганской области, помимо воздействия общих для всей Украины факторов переходного состояния общества, складывалась под воздействием некоторых специфических региональных особенностей. Главная из них — утрата регионом прежнего высокого (престижного) статуса в составе СССР, подкрепленного как материальными ресурсами (в частности, снабжение населения), так и идеологически (родина стахановского движения, Краснодон, К. Ворошилов).  Многие луганчане до сих пор вспоминают, как по выходным наблюдались массовые «колбасные» рейды из соседней Ростовской области, в которой ситуация с продуктами питания была гораздо хуже.

Поэтому общеукраинское снижение уровня жизни населения после в 90-х годах прошлого века в Луганской области психологически воспринимается более болезненно. В независимой Украине область из всесоюзного пролетарского авангарда в одночасье превратилась в аутсайдера (как по экономическим причинам, так и с точки зрения этнокультурных особенностей). А резкое снижение статуса (неважно, индивидуальное или групповое), по мнению выдающегося российского девиантолога Я. Гилинского, всегда является значимым девиантогенным фактором.  

Провозглашенный Украиной переход к европейским стандартам хозяйствования усложняет функционирование исторически  сложившейся в области системы экономических отношений, делает большинство предприятий региона неконкурентноспособными, что влечет за собой массовую безработицу и усиление социальной напряженности. Все это способствует формированию в массовом сознании негативного отношения к экономическим инновациям вообще. «Лучше синица в руках» (сохранение статус-кво), «чем журавль в небе» (инновационная модернизация экономики). И как только курс на евроинтеграцию стал более очевидным, зерна контрагитации упали на благодатную почву. Особенно с учетом того, что никакой внятной альтернативы мрачным (по мнению оппонентов нынешней власти) перспективам региона в общем-то предложено и не было.

Достаточно высок в регионе уровень вовлеченности населения во внеправовые (теневые, криминальные и полукриминальные, коррупционные) отношения. Данная ситуация имеет свою предысторию, связанную с освоением региона и его промышленным развитием. В 50-х годах прошлого века массовое строительство крупных промышленных предприятий совпало с амнистиями послесталинского периода. По данным известного луганского правоведа Б. Розовского, из числа ныне здравствующих жителей Луганской области в некоторых возрастных группах минимум каждый шестой привлекался к уголовной ответственности. А бывший начальник областного УМВД В. Гуславский несколько лет назад вообще сделал заявление о том, что в Луганской области на 2,5 миллиона населения – полмиллиона ранее судимых. Следствием всего этого была традиционная для региона терпимость значительной части населения к асоциальным проявлениям.

В контексте соединения советского фундаментализма и внеправовых традиций показательным является тот факт, что первые в регионе бандитские «бригады» начала 90-х годов, отличавшиеся особой дерзостью и жестокостью, состояли из жителей Краснодона и Стаханова – городов-символов советского периода. Интересно, что представители этих же городов фигурировали и в качестве основных участников захвата здания СБУ в апреле 2014 года.

Луганская область имеет самую длинную в Украине протяженность государственной границы с Россией (776 км). Границы не обустроенной,  слабо защищенной, не маркированной. Автор однажды в середине 90-х годов был свидетелем того, как сотрудники украинской ГАИ вымогали взятку с российского водителя, устроив «засаду» …на российской же  территории (кстати, недалеко от известного Изварино). А слабая граница – простор для контрабанды.

Разворовывание бюджетных дотаций угольной отрасли, незаконная добыча угля (пресловутые «копанки»), нелегальные транспортное обслуживание, производство, торговля  и т.д. – во всех этих видах деятельности были прямо или косвенно задействованы сотни тысяч жителей области. К этому следует добавить немалое количество трудовых мигрантов, многие из которых работают в России на условиях теневого найма.

С учетом вышесказанного, события на Востоке можно интерпретировать еще и как криминальную контрреволюцию. Как ответ Донбасса на антикриминальную революцию в Киеве. Провозглашенные Майданом лозунги были восприняты как покушение на привычный порядок. Пусть полукриминальный, теневой, но стабильный и достаточно комфортный. Его обрушение предвещало очень серьезные неудобства. И не только для теневых хозяев региона. Отсюда протест против евроинтеграции, против идей и лозунгов Майдана. Но, поскольку явное выражение симпатий к криминальному порядку  в регионе неприлично, в ход пошли маскировочные тезисы о федерализации, о присоединении к России, скрывающие, главным образом, нежелание что-либо менять в своей жизни.

Исходя из вышеизложенного, основными приоритетами социальной политики (помимо политических, военных, административных мероприятий) по преодолению сепаратизма в массовом сознании луганчан должны стать, во-первых, десоветизация культурно-информационного пространства (здесь важным является не огульное отрицание советско-российского информационного контента, а дифференцированное отношение к различным его элементам) и, во-вторых, декриминализация трудовых практик через проведение радикальных модернизационных мероприятий в экономике (своеобразного «плана Маршалла для региона).

Опубликовано:

Поклад В.  Луганский сепаратизм глазами луганского социолога  // Наукові праці: науково-методичний журнал. – Вип. 250. Т. 262. Філософія. – Миколаїв: Вид-во ЧДУ ім. Петра Могили, 2015. – С. 103-105.

Просьба о помощи

Уважаемые коллеги!

Сотрудник нашей разгромленной кафедры Луганского университета внутренних дел Евгений Алексадрович Гнатенко оказался в очень нехорошей ситуации. Из-за российской то ли бюрократии, то ли шпиономании.

Подробности — http://sotrudnic.livejournal.com/4545.html.


Я лично подтверждаю, что все, о чем пишет Евгений Александрович — чистейшая правда.  

Прошлым летом он пострадал больше всех из нашего маленького коллектива. Под его окном взорвалась мина. Два человека рядом с домом погибли. У него всю квартиру посекло осколками. Сам чудом остался жив, на секунду задержавшись в прихожей.

Если у кого-то из вас, уважаемые коллеги, есть хоть малейшая возможность повлиять на ситуацию — помогите, пожалуйста.

С уважением,

Криминологические исследования. Выпуск 9.

Уважаемые коллеги!

Предлагаем Вашему вниманию материалы очередного (надеюсь, не последнего) нашего сборника «Проблемы эмпирического изучения преступности. Криминологические исследования. Выпуск 9».

http://www.criminolog.lg.ua/articles/sbornik_9.html 

Хочется верить, что его материалы покажутся вам интересными и окажутся полезными.

С уважением ко всем без всяких исключений,

В.Поклад.

 

КРИМИНОЛОГИЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ РОДИОНА РАСКОЛЬНИКОВА

Может ли художественное произведение быть источником научной информации? Трудно дать однозначный ответ на этот вопрос. Очевидно, все зависит от качества произведения, таланта автора, его способности проникнуть в суть изображаемого явления не только в качестве творца-выдумщика, а и социального аналитика или эмпирика-исследователя. В частности, по мнению В.А. Бачинина, «социологи права, наделенные художественным чутьем, могут успешно работать с литературными произведениями как источниками социально-правовой информации».

Война войной, and show must go on!

Имею честь проинформировать вас, уважаемые коллеги, о том, что я жив. Хотя в отдельные дни возникали очень большие сомнения в подобном исходе. Я понимаю, что на фоне глобальных проблем, обсуждаемых на сайте, это не Бог весть какое событие, но для некоего круга единомышленников, надеюсь, это не самая плохая новость.

Почему статистика — ключ к борьбе с преступностью

Став генеральным прокурором штата Нью-Джерси в 2007 году, Энн Милграм сразу обнаружила несколько обескураживающих фактов: её команда не только не знала, кого они сажали в тюрьму, но у них не было также никакого метода понимания, делали ли принятые ими решения общество более безопасным. Так началась её текущая, вдохновляющая работа по привнесению анализа данных и статистического анализа в систему криминального правосудия США — sevruk.livejournal.com/446378.html

КРИМИНОГЕННЫЙ ПОТЕНЦИАЛ ПОСТСОВЕТСКОГО СТУДЕНЧЕСТВА

В. Поклад
(Луганский государственный университет внутренних дел
имени Э.А. Дидоренко, Украина)

Тема студенческих преступлений не является чем-то исключительным для отечественной науки о преступности. Вспомним Родиона Раскольникова, героя «Преступления и наказания» Ф.М. Достоевского. В криминологии этот образ активно используется для иллюстрации теоретических положений о мотивации преступного поведения вообще. При этом социальный статус героя Достоевского, обычно, в расчет не берется, поскольку принадлежность индивида к студенчеству во все времена считалась скорее антикриминогенным фактором. Главным образом, по отношению к традиционным уголовным преступлениям.

РЕФЕРЕНДУМЫ - В МАССЫ!

Думаем провести на кафедре референдум:

«1. В связи с обострением ситуации в Украине и неопределенностью перспектив согласны ли Вы с выходом кафедры криминологии и социологии из состава Луганского университета внутренних дел?

2. Согласны ли Вы с вхождением кафедры в качестве субъекта учебно-педагогической и научно-исследовательской деятельности в состав:
а) Санкт-Петербургского криминологического клуба (коллективным членом которого является кафедра);
б) Фрайбургского университета (профессор которого Г. Кури является почетным профессором нашей кафедры);
в) Корпуса Мира США (волонтер которого В. Маккензи три года проработала у нас на кафедре)»

С целью обеспечения свободного волеизъявления предполагается пригласить:
а) Питерский ОМОН;
б) взвод бундесвера;
в) взвод морской пехоты США.