Теория личности («преступника»)

Теория личности («преступника»)

 

Криминолог, занимающийся предупреждением преступлений, должен применять какую-то структурированную систему знаний о человеке. Однако, имеющиеся на этот счет представления закрыто-системны, поскольку представляют собой набор характеристик, которые уложены каждым автором в прокрустово ложе своих представлений и о сущности преступления, и о деятеле. Иными словами, не существует такой теории личности преступника, которая рассматривала бы человека целиком. Но ведь люди существуют не частями – преступного и непреступного, а целиком для себя и обычно непротиворечиво.

Эта методологическая проблема настолько очевидна, что представителями криминологической мысли обходится стороной, ведь, во-первых, зачем на ней акцентировать внимание, если ее все равно не решить, во-вторых, не криминологам ее и решать, поскольку имеющееся на сегодняшний день разделение наук, а криминология вроде как должна действовать в рамках так называемого ограниченного детерминизма, не позволяет ухватить проблему личности целиком. В результате происходит механическое складывание отдельных знаний о механизме преступного поведения, о личности преступника в системе различных ее социальных статусов и ролей, о характеристиках деятелей применительно к тем или иным разновидностям преступности и преступлений и т.д.

Увы, но имеющийся методологический аппарат криминологии не позволяет ей работать с открытыми системами, не расчленяя человека как объект изучения словно лягушку на препаровальном столе. Постфактум, когда разговор идет о конкретном совершенном преступлении и преступнике, мы многое можем понять и объяснить, но это не тот метод, который позволяет нам обращаться к живому человеку, хотя, казалось бы, именно ради него заварилась вся эта каша.

Ответственность за разработку необходимого методологического инструментария лежит, естественно, на методологах, однако пока что состояние дел в этой сфере не ах. Многие из нас по привычке называют криминологию философией уголовного права, но философия давно отказалась от роли вагоновожатого научного знания, ушла сама в себя и поэтому рассчитывать на ее помощь не приходится.

Методология открытых систем, надеемся, способна решить эту задачу. Основываясь на теории принципа, предлагается структурировать знания человека на не содержательной, а структурной основе, а уже затем на этот остов можно будет навесить какое угодно содержание. Такой подход позволяет нам сохранить в человеке все «живое», видеть в нем не состояние, не «преступника» и даже не представителя контрольной группы, в общем, не застывший объект, а процесс.

В конечном итоге криминология придет к необходимости выработки рекомендаций для работы человека с человеком. Это происходит уже сейчас, когда предлагаются различные процедуры медиации, правила поведения потенциального потерпевшего в криминогенной ситуации, методики индивидуального предупреждения преступлений и пр. Но пока вектора, по которым должна проводиться соответствующая работа, расчерчены слабо. Попробуем осветить эту проблему. На выходе получается довольно замысловатая конструкция, но определение всех ее звеньев уже сейчас может оказаться весьма продуктивным.

 

Органопсихический вектор[1]

 

По органопсихическому вектору человек рассматривается как биологическое существо, но с присущими именно ему особенностями. По этому вектору можно проследить метаморфозы информации, происходящие в нервной системе человека. Причем, речь идет не только и не столько о той информации, которая находится за пределами оболочки человеческого тела, но и о той, которая претерпевает своего рода уровневые переходы внутри нас. Здесь, правда, нас поджидает довольно интересный парадокс, поскольку возникает закономерный вопрос о том, кто же отслеживает процессы этих самых метаморфоз информации внутри нашей психики? Что ж, с учетом предложенных ранее принципов познания можно сказать, что этой самой познающей субстанцией является наш же познающий центр (принцип центра). Именно он, как мы сейчас увидим, способен отслеживать происходящие в наших психике и в теле процессы.

Поступающая к нашему познающему центру информация совершает несколько уровневых переходов. Причем, поскольку речь идет о векторе (единонаправленности), совершая очередной переход подобного рода, информация уже не может вернуться на предыдущий уровень, точно так же как «фарш невозможно провернуть назад».

1.                Первым уровнем, первым результатом отношения нашего познающего центра с поступающей к нему информацией является ощущение. На этом этапе мы можем только сказать о том, что произошел некий контакт нас с чем-то внешним.

2.                На втором этапе происходит первичная оценка поступившей информации. Овеществление результатов познания происходит по некоей модальностной шкале, которая уже индивидуальна, хотя для большинства индивидов эти шкалы расположены очень близко друг к другу. Так, для одного человека чай с температурой +60 оС покажется очень горячим, для другого «нормальным», для третьего «можно бы и подгорячить». Однако дело не в этом, а в том, что уже здесь субъект способен дать первичную оценку полученному ощущению по принципу удовольствия-неудовольствия. Понятно также, что в силу индивидуальности оценок на одно и тоже раздражение могут быть прямо противоположные реакции, но, как показывает опыт, только в том случае, когда интенсивности таких раздражителей не располагаются на крайних полюсах модальности (любому нормальному человеку чай с температурой +95 оС покажется слишком горячим). Данный этап также получил название первичного аффекта, поскольку он здесь и сейчас относительно пассивен по отношению к внешнему стимулу.

В зависимости от качественной оценки ощущения как положительного или отрицательного будет зависеть дальнейшая, в большей степени количественная, характеристика сигнала. Как видим, уже на втором этапе иногда психологический опыт может существенно влиять на реакцию на стимул.

3.                Создание образа. Важно отметить, что образ создается уже не только на основе непосредственно полученной информации, он как бы достраивается нашей психикой, опять же, на основе имеющегося опыта. Когда мы еще только видим цветы, например, даже еще не понюхав веточку сирени, прежний положительный опыт отношений с данным объектом уже предопределяет, как он должен пахнуть – приятно, и даже насколько сильно. Точно так же и профессиональный «домушник», всего лишь узнав о «квартире, где деньги лежат», начинает представлять, где и как это вожделенное имущество может находиться, так сказать, на автомате. На этапе создания образа разворачивается трехмерное и временное изображение.

4.                Дальше происходит вторичная оценка, на которой «зарождается» сознание. Полученный образ оценивается с позиции возможных реакций реагирования на его возникновение. Выделение данного этапа позволяет нам понять, почему на одни и те же довольно невинные стимулы одни люди реагируют так, а другие – иначе, например, почему один на оскорбление реагирует как на проявление неадекватности со стороны контрагента взаимоотношения, а другой готов его «порвать на части», даже не поняв, что произошло на самом деле. На этом этапе сила внешнего стимула уже практически перестает играть ведущую роль, на авансцену выходит психологический опыт реагирования (к вопросу об «оскорблении всяких чувств»).

5.                Эмоция. Представляет собой реакцию «меня» как на «не-меня», как вторично оцененный образ, разворачивающийся в пространстве (отношения человека с этим самым образом), времени (образ сличается с прошлым и проецируется на будущее), в модальности  и интенсивности.

6.                На шестом уровне органопсихические процессы могут быть отрефлексированы. Именно здесь внешне эмоциональная реакция может подлежать контролю: либо не подать виду, либо «развести таку беду, чтобы знали наших», либо отреагировать внешне как-то нейтрально.

7.                Понимание. Здесь человек уже оказывается способен выработать сознательное отношение к эмоции, понимая, чем она на самом деле вызвана. Понимание рождается из взаимодействия органопсихики и рефлексии предыдущего этапа.

8.                Чувство. Эмоция во взаимодействии с понятийным аппаратом рождает этот последний этап органопсихического процесса. Поскольку чувство рождается в переплетении самых различных компонентов индивидуального опыта человека, говорить о чувствах можно до бесконечности, ведь каждый из нас в то или иное чувство вкладывает самое различное содержание.

В результате работы огранопсихического вектора мы имеем три заслуживающих особого внимания уровня:

1) ощущение;

2) эмоция;

3) чувство.

 

Гносеологический вектор[2]

 

Содержит три уровня отношения с информацией:

1.     Субъект. Просто воспринимающая субстанция, которая от объекта отличается только тем, что именно в нее помещается точка обзора. На этом уровне объект от субъекта отличается только тем, что мы считаем реципиентом информации. Есть только «стимул – реакция».

2.     Субсубъект. Не просто констатирует факт присутствия объекта в поле восприятия, но и на основе самополагания включает информацию в систему причинно-следственных связей, то есть определяет ее место в системе собственного мировосприятия. Способен устанавливать связи между несколькими объектами. Есть «стимул – решение – реакция».

3.     Трисубъект. Занимает активную позицию в отношении информации. Не ограничиваясь самополаганием, отрывает информацию от реальности и потому оказывается способным оперировать ею в сфере абстракции. Есть «стимул – решение – реакция – трансляция (для других)».

 

Онтологический вектор[3]

 

Три уровня:

1. Бытие. Представляет собой результат отношения человека с Сущим. Вещи, принадлежащие бытию, лишены специфики; они, хотя и существующие, но лишенные отношений с другими вещами, существуют лишь в сфере возможности. Бытие – это пространство мира, которое еще не обрело никаких содержательных черт.

2. Реальность. Для человека реальными оказываются лишь те вещи, которые укладываются в его способ существования, которые хоть как-то могут быть им восприняты. Это мир, еще не поименованный, но с которым мы уже потенциально можем вступить в отношение.

3. Индивидуальная реальность. Охватывает собой весь психологический опыт человека, все, что он знает, все, что когда-то оценил. Для нас это поименованный мир.

 

Личностный вектор[4]

 

Личность рассматривается как результат социализации ребенка. Однако на формировании личности его развитие не заканчивается. Сформированная личность претерпевает последовательные изменения, при которых личностно-социальные конструкты начинают разрушаться.

Если социализация человека довольно сильно связана с возрастом (от рождения до юношества), то процесс дальнейшего развития личности четкой возрастной привязки не имеет.

Каждый из нас обладает тем, что можно назвать первичным центром, нашей сущностью. Это самое глубокое «Я», которое изъяснить мы не можем. Благодаря сущности каждый из нас способен вступать в глубокие – индивидуальные – отношения с сущностями других людей, мира (как бытия), себя, хотя не каждый из нас реализует такую возможность, по крайней мере, систематически.

В самом раннем детстве все мы вступали в сущностные отношения с миром, однако процесс социализации и выстраивающиеся в соответствии с ним контуры личности заслоняли для нас такую возможность, причем все больше и больше по мере социализации. Чем более социализирована личность, тем сложнее ей оказывается войти в сущностные отношения, что сказывается на адаптационных способностях индивида. Вернуть такую способность можно, только если мы пройдем определенный процесс развития личности (после социализации), хотя упомянутое развитие является факультативным. По достижении указанного результата происходит то, что в гуманистической психологии получило название самоактуализации.

Социализированная личность обычно пребывает не в индивидуальных, а в формальных отношениях с другими людьми и миром в целом. Формальные отношения затрагивают и весь спектр наших эмоций, и интеллекта, и чувств, в том числе тех, которые мы называем высшими, однако наша сущность в них оказывается нетронутой.

Формальные отношения бывают двух типов: 1) формально-личностные, рождающие я-отождествленные социальные роли, и 2) транзиторно-формальные, приводящие к появлению я-неотождествленных ролей. Первый тип отношений, как нам кажется, возникает из наших желаний и влечений (роли родителя, ребенка, мужа или жены, друга и т.п.), второй мы ощущаем как официальные, искусственные и противоестественные, обусловленные исключительно необходимостью играть определенные роли (роль начальника или подчиненного, гражданина, члена корпорации и т.п.).


 

Рис. 1. Системы отношений личности

 

Таким образом, структура личности состоит из трех контуров:

1) внутреннего (порождает безролевые индивидуальные (сущностные) отношения);

2) среднего (порождает формально-личностные отношения в я-отождествленных ролях);

3) внешнего (порождает транзиторно-формальные отношения в я-неотождествленных ролях).

 

Соотношение структурных элементов

 

Каждый соответствующий уровень одного вектора соответствует уровню другого вектора (рис. 2):

1)                ощущение – субъект – бытие – сущность;

2)                эмоция – субсубъект – реальность – я-отождествленные роли;

3)                чувство – трисубъект – индивидуальная реальность – я-неотождествленные роли.

 

Структурные элементы

 


 

Рис. 2. Открытая система психологии человека

 

Человек как процесс представляет собой, во-первых, тенденцию (внутренний контур), которая, овеществляясь в различных содержательных сферах (средний контур), в конечном итоге опредмечивается в систему различных понятий (внешний контур).

Итак, для чего описаны все эти вектора? Это сделано для того, чтобы показать, в каком направлении нам следует действовать.

Преступное, как и любое иное, поведение представляет собой способ удовлетворения актуализированной на данный момент времени потребности. Исходя из теории возможности и приведенных принципов, должно быть понятно, что у человека всегда имеются возможности для удовлетворения любой потребности. Но это, так сказать, если подходить с внешней стороны. «Изнутри» же, субъективно, для многих людей данный момент совсем не очевиден, что в условиях наличия потребности и отсутствия видимых способов ее правомерного удовлетворения подталкивает лицо либо к фрустрации, что подавляет человека, либо потребность вырывается наружу в форме дезадаптивного поведения, одной из разновидностей которой как раз и является преступление.

Что же не позволяет или хотя бы в значительной степени мешает увидеть существующие возможности удовлетворения социально-значимой потребности? Главным препятствием на данном пути служат социальные роли (я-отождествленные и я-неотождествленные) – средний и внешний контур. Исполнение социальной роли накладывает на личность определенный отпечаток, развивает у нее одни качества и подавляет другие. При этом А.И. Долгова криминологически значимыми называет следующие социально-ролевые ситуации:

1) человек не занимает многих социальных позиций, которыми позволили бы ему ознакомиться с нормативными предписаниями и вести себя в соответствии с ними и требованиями морали;

2) человек занимает одновременно позиции, которые связаны с противоречивыми требованиями, нормами поведения, т.е. налицо конфликт социальных позиций и ролей;

3) человек занимает такие позиции, которые прямо диктуют противоправное, преступное поведение;

4) отсутствие преемственности ролей и позиций, в результате чего отмечается неподготовленность лица к соблюдению правовых норм в соответствующей социальной позиции;

5) человек занимает одни социальные позиции, а ориентируется на другие;

6) конфликт уже исполняемых и ожидаемых в будущем ролей[5].

Виной всему является наша способность отождествляться с тем, чем мы в своей сущности не являемся, но без такого отождествления личность невозможна. Если человек полагает, что дома и на работе он должен вести себя по-разному, это свидетельствует о наличии у него отождествления с какой-либо социальной ролью. Каков выход?

Самый радикальный: аннигиляция личности в виде отказа от отождествления с какой-либо социальной ролью. Только так можно добиться внутренней целостности и непротиворечивости, резко увеличив шансы на адаптацию.

На первый взгляд может показаться, что данный подход – полная утопия, по крайней мере, потому, что человек – существо биосоциальное (с акцентом на вторую половину). Однако тут же заметим, что речь идет лишь об отказе от отождествления с той или иной ролью, а не об отказе от исполнения ролей, что для любого нормалного человека в принципе невозможно.

Другим контраргументом, со стороны хотя бы тех психологов, может послужить тезис о том, что, отказавшись от внутреннего отождествления себя с социальными ролями, в особенности от я-отождествленных ролей, например, от роли родителя, мужа/жены, друга/подруги и т.п., индивид начнет чувствовать себя одиноким. Но это одно из самых сильных заблуждений. Дело в том, что многие из нас живут в иллюзии наличия взаимопонимания в силу внешней близости отношений. На самом деле, единственным, кто может нас полностью понять, являемся только мы сами. Каждое слово, которым мы оперируем в собственной речи, с другим лицом – тем, с которым мы общаемся, воспринимается исключительно по-своему. Даже если наш визави сообщает о полном понимании того, что мы ему сообщили, это происходит из точно такого же заблуждения относительно истинности коммуникации, но уже с его стороны. Правда, тезис об одиночестве человека следует понимать только в контексте я-отождествленных и я-неотождествленных ролей, что же касается индивидуальных (сущностных) отношений с самим собой, с другими людьми и миром, то они-то как раз и являются нашей вожделенной целью, поскольку избавляют от одиночества: сущностно мы находимся в отношениях со всем (принцип целостности).

Индивидуальные отношения по определению не обладают свойством нормативности, поэтому к праву и криминологии вроде как не имеют никакого отношения. Но кто сказал, что преступность – это сугубо юридическая или даже криминологическая проблема?

Более того, одиночество возникает исключительно из противопоставленности миру. Когда же речь заходит об индивидуальных, сущностных отношениях, отношениях центров, в силу несодержательности этих понятий никакого противопоставления быть не может, на смену ему сразу приходит полная конгруэнтность бытию, выражающаяся в абсолютной адаптированности к миру. С другой стороны, именно содержательное несовпадение между потребностями среднего и внешнего контуров порождает агрессию, которая всегда дезадаптивна и служит тем, что в криминологии принято называть формированием мотивации, в том числе преступной.

В наше время человек, возможно, как никогда, настолько устает от огромного количества своих формальных отношений, что сам того не осознавая мечтает об отшельничестве, социальном дауншифтинге, иногда проявляющемся даже в наркомании и алкоголизме. Ни о какой адаптации в таком случае говорить нельзя. Это как топором по перхоти. В ожидании тепла и поддержки, которые могут дать только индивидуальные отношения, он пытается заработать много денег, обрести как можно больше власти над другими людьми, вступает в беспорядочные сексуальные связи и т.п., но все это тщетно, поскольку возникающие при таком подходе отношения остаются формальными, и в сущностные не превращаются. Вырваться из этого плена можно только через аннигиляцию личности, перерождения конвейерного продукта под названием «личность» в индивидуальность.

Однако, как добиться такого эффекта? Наиболее подходящим из известных на сегодняшний день понятий служит «внутренняя свобода», дающая возможность разотождествиться с содержанием своей психики в виде социальных ролей и поставить психические процессы в человеке под его контроль.

Внутреннюю свободу принципиально нельзя смешивать с той свободой, которую мы обычно привыкли понимать как возможность реализации любых потребностей по той простой причине, что многие потребности противоречат друг другу. Это отчетливо проявляется в своеобразной шизофреничности нашей культуры, когда считающий себя патриотом человек крадет у своего государства (у нас с вами) миллиарды и предпочитает покупать недвижимость за границей, там же еще учить своих детей, когда берет взятки и по долгу службы вынужден разрабатывать концепции и программы развития общества, когда должен чему-то научить студентов и вместе с тем озаботиться сохранением их контингента, когда предлагает наказывать смертной казнью убийц и т.д. В отличие от животных только человек может находиться во внутреннем смятении относительно того, сделать или не сделать, наказать или простить, промолчать или признаться, уехать или остаться. Что поделать, но все наши социальные роли противоречивы, всем сразу не угодить.

От понимания внутренней свободы нас также может отдалить лингвистически схожая, но внутренне совсем иная, категория – свобода выбора. Учитывая, что поведение есть сумма психологического опыта плюс ситуация, оказываясь в определенной конфигурации обстоятельств, человек вряд ли может поступить иначе, чем он это делает (детерминизм). Точнее сказать, он даже не может поступить иначе. Поэтому очередной иллюзией является представление о том, что если все взвесить и как следует подумать, если человека окружить огромным количеством внешних возможностей, то можно выбрать иной вариант поведения. На деле оказывается, что именно спонтанность, естественность поведения позволяет человеку получить необходимый субъективный опыт. Иллюзия же свободы воли возлагает на него всю меру ответственности за содеянное, что в реальности ничего не меняет и в качестве психологического последствия может породить в лучшем (и в лучшем ли?) случае чувство вины. Случайно ли, что некоторые люди в попытке избегнуть ответственности подспудно ставят себя в обстоятельства, требующие беспрекословного подчинения начальнику. Возможно, получив таким образом освобождение от ответственности, человек становится в какой-то мере даже счастливым. Но плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, в противном случае заполученная определенность в своем положении является признаком тупика в личностном развитии, служит симптомом ригидности его мышления и заскорузлости внутренней организации, выраженной затрудненности последовательного течения мыслей, действий.

Внутренняя свобода представляет собой способность подниматься над обстоятельствами, под которыми понимаются как внешние, так и внутренние факторы. Конечно же, желаемое внутреннее состояние не избавляет от реальных проблем и страданий, только восприниматься они начинают уже не как проблемы, а как задачи, и не дает впасть в зависимость от собственных социальных ролей, очевидно усиливая адаптивность. В состоянии внутренней свободы желания и потребности перестают противоречить доступным возможностям, а по отношению к другим людям возникает паттерн доверия, признательности и почтения просто за то, что они есть.

Почему-то, когда говорят о свободе, многие люди узревают какие-то проблемы морального свойства, будто свобода непременно реализуется в аморальном, в перспективе, даже в противоправном, поведении. В силу хорошо известной в классической психологии способности человека к проецированию, думать так могут только те, кто внутренне несвободен, и считают человека изначально плохим. Рассуждать подобным образом могут только лица, отождествляющие себя с определенной социальной ролью, т.е. сами с низким уровнем адаптации и, соответственно, с высоким уровнем агрессивности. Чтобы избавиться от такого отношения к понятию свободы, необходимо самому изменить отношение к другим, к себе и к миру, но принять такой подход через интеллектуальность недостаточно и даже бессмысленно, ибо интеллектуальность работает во внешнем контуре гносеологической системы человека, лишь изредка затрагивая верхние слои среднего контура. По-настоящему задача решается только через воздействие на внутренний контур.

Инициировать процесс развития личности с внешней стороны невозможно, можно только назвать некоторые внешние проявления такого процесса. В качестве примера «симптоматики», свидетельствующей о движении в верном направлении, с определенными оговорками могут подойти описательные характеристики самоактуализирующихся личностей, которые называл А. Маслоу:

1) более эффективное восприятие реальности и более комфортабельное отношение с ней;

2) принятие (себя, других, природы);

3) спонтанность, простота, естественность, стремление быть, а не казаться;

4) центрированность на задаче, а не на себе;

5) некоторая отъединенность и потребность в уединении;

6) автономия, независимость от культуры и среды, мультикультурализм;

7) постоянная свежесть оценки;

8) мистичность и опыт высших состояний;

9) чувства сопричастности, единения с другими;

10) более глубокие межличностные отношения;

11) демократическая структура характера;

12) различение средств и целей, добра и зла;

13) философское, невраждебное чувство юмора;

14) самоактуализирующееся творчество;

15) сопротивление аккультурации, трансцендирование любой частной культуры, космополитизм[6].

В современной психотерапии отчетливо различают лечение невроза и процесс развития личности с его кризисами. Причем последний возможен только при избавлении от значительной части невротических симптомов[7]. Там так же считается, что процесс развития личности – это процесс практически неизбежный, хотя в силу тех или иных внешних причин он может приостановиться или даже после социализации (ребенка) не начаться вовсе. Кардинально повлиять на процесс развития личности (в сторону аннигиляции) с внешней стороны мы не можем, в лучшем случае его можно как-то катализировать, и то при наличии интенции к самоактуализации самого человека. Процесс развития личности также не связан с какими-то сроками. Однако мы можем существенно повысить вероятность таких изменений, если уже в процессе социализации ребенка перестанем его нервировать, навязывая отождествление с той или иной социальной ролью. Но и тогда нельзя переоценивать возможности индивида в направлении самоактуализации, поскольку речь не идет о лечении какого-то заболевания.

 

Продолжение следует…




[1]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Индивидуальные отношения: теория и практика эмпатии. – ОЛМА-ПРЕСС, 2007. – С. 10-13.


[2] См. там же. – С. 13-14.


[3] См. там же. – С. 14-15.


[4] См. там же. – С. 15-18.


[5]См.: Криминология. Учебник для юридических вузов. Под общей редакцией д.ю.н, проф А.И. Долговой. – М.: Издательская группа НОРМА–ИНФРА•М, 1999. – С. 283-284.


[6] Дж. Фрейдимен, Р.Фрейгер. Теория и практика личностно? ориентированной психологии. Т.2. – М.: «Три Л», 1996. – С. 100-101.


[7]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 32.


Монография «Уголовно-релевантное непреступное поведение».

Уважаемые коллеги, предлагаю вашему вниманию вышедшую монографию. Выходные данные:

Рыбак, А.З. Уголовно-релевантное непреступное поведение: монография / А.З. Рыбак; Сев. (Арктич.) федер. ун-т им. М.В. Ломоносова. – Архангельск: САФУ, 2016. – 391 с.

Прикрепляю.

С уважением, Алексей Рыбак

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. НОВЫЙ ЯЗЫК: ПРИНЦИПЫ

Начало изложения (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)
 
Предыдущая публикация:  Криминология в человеческом измерении: Новая методология. НОВЫЙ ЯЗЫК: ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ БЕЗДНУ

 

Принципы

 

Начинаем рассмотрение азбуки новой методологии – принципов, начало исследования которых положено в работах А.В. Курпатова и А.Н. Алехина.

Как уже было сказано ранее, при отлучении вещи от сознания она становится для познающего ничем.

Вспомним «Луну Эйнштейна». Естественно, при отлучении от нее нашего сознания в реальности она никуда не девается (если вдруг не сойдет с орбиты и не улетит в дальний космос), поэтому правильнее говорить о том, что Луна (любая вещь) становится для нас ничем, пока мы не обратим на нее внимание снова. Однако, уже когда-то, всего лишь раз появившись в нашем сознании, вещь будет вносить свою лепту в познание других вещей (например, пытаясь узнать что-то об одном из спутников Марса, том же Фобосе, мы невольно будем сравнивать его с Луной: Фобос небольшой спутник (по сравнению с Луной), обращается он вокруг Марса на такой-то орбите, не такой, как у Луны, и вообще, сначала именно Луну нарекли спутником, а уже потом стали искать спутники у других планет, и т.д.). Как видим, при обычном подходе к познанию (в рамках прежней методологии) мы как таковую вещь и не познаем, ибо сразу же запечатываем ее в свой психологический опыт, фактически лишая права на всякую самость. Поскольку человек для нашего сознания такая же вещь, то мы также склонны судить по нему описательно, определяя его пол, возраст, телосложение, национальность, наличие у нас с ним родственных связей, мимику и жестикуляцию при общении, и т.д., а для криминолога, если разговор заходит о реальном или потенциальном преступнике, важными оказываются еще наличие/отсутствие криминального прошлого, характер совершенного преступления (насильственное, корыстное, террористическое и т.д.), и мн.др. Таким образом, мы познаем не самого человека, а лишь его внешние характеристики.

В приведенной выше теории возможности также было отмечено, что для того чтобы была вещь, необходима возможность ее существования (как присущее вещи предсуществование, не зависящее от отношений с другими вещами). Таким образом, возможность – это и есть ничто со странными свойствами.

Теперь настало время разобраться с «принципами». Что же это такое? Принцип – это способ существования возможности, ее структура. Если несодержательна возможность, то и принцип также несодержателен, и в силу чрезвычайной очевидности описать его невозможно, он есть механизм развертки возможности в нашем мире вероятностей. Однако принцип существует независимо от вещей, иначе бы нам пришлось признать, что все возможности всех вещей уже реализованы и мир застыл бы как каменный от взгляда Медузы Горгоны.

Чтобы принципы не показались какими-то идеалистическими абстракциями, нужно сказать, что применительно к человеческому познанию (а каким оно еще может быть в рамках гносеологии?) они имеют самую прочную материальную основу. Сейчас, конечно, можно было бы пуститься в нейрофизиологические объяснения, рассказать о том, как в нашем мозгу возникают образы, углубиться в описание механизма работы т.н. кортикальных колонок (колонок неокортекста) – групп нейронов, часть которых отвечает за формирование представления о вещи как о прямой, другие части отвечают за представление вещи как об изогнутой, тяжелой, красной, кислой, доброй, «прикольной» и т.д. Но в методологическом отношении для нас такое углубление будет излишним усложнением, так же как изучение основных принципов работы компьютера можно усложнить (почем зря) постоянным удержанием в голове механизма p-n-переходов в полупроводниках, из которых сделан процессор компьютера.

Принцип реализует возможность по-своему, он является тем, в связи с чем функционирует весь познаваемый нами мир. Принцип – это метод мышления, поэтому вполне уместно говорить о методе принципа.

Технологически данный метод очень похож на применение аналогий и экстраполяций. Но в содержательных системах они часто дают сбой. Так, увидев в живой природе, как взрослая особь огрызается на своего заигравшегося отпрыска, или зверь, защищая свою территорию, свирепо рычит на конкурента по экологической нише, мы можем счесть, что таким образом одно животное, порождая в другом страх, «наказывает» сородича. Казалось бы, чем не примеры, подкрепляющие веру в естественность уголовного права с его непременным атрибутом – институтом наказания? Однако тут же возникает ряд вопросов: а почему именно наказания, а не меры пресечения из уголовного процесса? Или не акта необходимой обороны (крайней необходимости)? Ни один из ответов не является окончательно правильным, поскольку на содержательном (вероятностном) поле мы сможем найти черты и того, и другого, и третьего, и т.д., хотя бы и в разных их соотношениях. Некоторые любители аналогий и экстраполяций заходят еще дальше, полагая, будто та же смертная казнь является своего рода «необходимой обороной» общества от преступности, и так вплоть до развязывания агрессивной войны как упреждающего удара по внешним врагам. Но что для организма есть страх, как не механизм адаптации, позволяющий выработать иной способ удовлетворения актуализированной потребности? Если не отдаляться от первого примера, выходит, что устрашение, выработка «страха» – это принуждение индивида к иному способу выживания. Ведь глупо думать, будто эволюция сформировала у животных страх, чтобы умертвить их потребности.

В «принципе», ограничение индивида в способах удовлетворения потребностей – совершенно нормальный подход, только если мы вдруг, ополоумев, не начнем бороться с потребностями, что совершенно бесперспективно и только лишает нас возможности узнать о реальном состоянии дел в сфере людских чаяний. Борьба с потребностями – это и есть борьба с преступниками, а не с преступностью. К тому же страх не может быть бесконечным, он рано или поздно проходит, что и демонстрирует нам история бывших тоталитарных государств. Здесь, в человеческих потребностях, тоже много «собак зарыто», и они также являются порождением зачастую спекулятивных аналогий и экстраполяций. Тот же чиновник, берущий взятку, не имеет потребности нанести вред авторитету органов государственной власти, он желает всего лишь обеспечить свою личную безопасность в самых широких смыслах, тем более, когда в обществе нет нормальной системы социальных лифтов, и каждый день на работе может оказаться последним, плюс ко всему еще «и не таким рога обламывали».

В общем, методы аналогии и экстраполяции, основанные на искаженном нашим психологическим опытом абстрагировании, далеко небезупречны, нужно что-то другое, нужны принципы. Как можно выявлять принципы? Для этого необходимо в совершенно различных по содержанию системах обнаружить то, что может их объединить, но не описательно, а процессуально и нефактуально. Необходимо увидеть инварианты всех инвариантов в этой самой их нефактуальности и процессуальности.

Если в приведенных с животными примерах мы пойдем не по пути абстрагирования и экстраполяции, а наоборот, в сторону выявления всех инвариантов, то легко можем вычленить в их поведении общее – агрессию. Но агрессией обладают не только животные, она присуща растениям (росянка, «ловящая» насекомых) и даже неживым объектам (агрессивное химическое соединение). Продолжая идти дальше по пути, обратному абстрагированию и экстраполяции, т.е. по пути, напоминающему аппроксимацию, мы увидим у каждой вещи что-то наподобие инстинкта самосохранения, «страха небытия» и т.п. Однако это все равно будет игра на поле содержательности, овеществленности. Чтобы совершить скачок в сферу принципа, нам понадобится уже приведенная выше теория возможности.

Принципы, о которых пойдет речь, появляются при столкновении возможности с веществом[1]. В результате вещество получает структуру и возможность существования. При этом нам не следует забывать о том, что под веществом понимается не только материальный мир, но и идеи, а равно и человек, с которым мы можем взаимодействовать. И еще, о чем нам не следует забывать, так это о том, что разговор идет в гносеологической (методологической) плоскости, а не о каких-то самостоятельных, оторванных от познающего субстанциях «возможности» и «вещества», в противном случае сказанное превратится в чистой воды идеализм.

Принцип является истинной природой вещи, не искаженной нашим психологическим опытом. Принцип первичен относительно вещей, поскольку определяет их. Хотя принципов несколько и остается возможность открытия новых принципов, использовать их следует в совокупности, единстве. За пределами вещества и вероятностного поля, в поле возможности, существует только один Принцип. А вот в поле вероятности, когда Принцип начинает сталкиваться с веществом, можно обнаружить следы несколько принципов, но все они вытекают из одного Принципа. Сам по себе, в одиночку, овеществленный принцип не живет, так же, например, как в современной юриспруденции никогда нельзя иметь дело только с законностью, либо только со справедливостью, либо только с гуманизмом (законность – формализованная для человека справедливость, о справедливости можно говорить только в рамках имеющейся законности и применительно к кому-то конкретному, гуманизм без законности нереализуем, а без справедливости для конкретного лица может даже повредить), хотя и здесь можно найти некую аналогию Принципа, если мы будем рассматривать Законность не только как соблюдение каких-то формальных правил, а как принцип принципов.

Принцип в чем-то похож на Земную ось, на центр тяжести предметов материального мира, которые воочию увидеть нельзя, но тем самым их методологическое значение от этого ничуть не умаляется. Принцип – матрица, способ существования Сущего, сингулярность.

Принцип нельзя вывести из чего-либо другого, поскольку он служит первоосновой любого объяснения и любого взгляда. Он просто является нам вот так вот. Принцип нельзя вывести из какого-либо содержания, поскольку то всегда обусловлено нашим психологическим опытом. Уяснение принципов никак не определено профессиональным опытом исследователя, более того, одежды содержательности, из которых состоит опыт, могут только препятствовать этому. Многие специалисты в области права с раздражением относятся к так называемым «кабинетным ученым» и «кабинетной науке». Только это раздражение ничего не меняет, ибо так называемые «практики» (в хорошем смысле) оказываются в одной лодке с теми, кто о практике имеет лишь косвенное представление. Иллюзия более глубокого познания реальности практиками весьма устойчива, порой не убеждают даже ссылки на тех авторитетнейших корифеев криминалистической науки, которые к правоприменению имели крайне отдаленное отношение (если верить источникам, Н.С. Таганцев участвовал в качестве защитника всего в одном уголовном деле). Успех последних, по всей видимости, связан пусть и со смутным, но все же каким-то представлением о принципах. В конце концов, изучая право, изучаем его именно мы, а не наш опыт в данной сфере. Все изучаемые слова и термины мы примеряем под себя.

Итак, как было только что сказано, принципы проявляют себя при столкновении возможности с веществом, в результате чего безликое вещество приобретает структуру. То, что появилось в результате столкновения, не является непосредственной реализацией всей гомогенной полипотентной возможности. Например, встречаясь со своим родителем, человек независимо от возраста может начать играть социальную роль ребенка (дать родителям возможность «поучить себя жизни», проявить с их стороны нежные чувства и т.д.); входя во взаимодействие с работодателем – играет роль подчиненного («ты начальник – я дурак»), в отношениях с продавцом становится покупателем; обращаясь с компьютером становиться «юзером»; с домашним питомцем – хозяином, и т.д. до бесконечности. Во всех перечисленных и неперечисленных отношениях с другими вещами он не целокупен и не раскрывает себя полностью. Однако, будучи наедине с самим собой, человек никуда не исчезает, он, до следующего взаимодействия с очередной личностью, превращается в гомогенную полипотентную возможность. Впрочем, даже будучи в формальных отношениях с кем-либо из перечисленных контрагентов взаимоотношений, человек остается самим собой – индивидом. Именно поэтому он, несмотря на связывающие его с другим лицом отношения подчинения, зависимости или доминирования, может сказать, что «дело в принципе» и, например, разрешить ссору между своим и чужим ребенком в пользу последнего. Однако, с учетом уже сказанного ранее о точке обзора, на действительно принципиальной основе этот вопрос решится, только если эта самая точка обзора находится в нем самом, в его самости, а не в социуме или другом лице. Если точка обзора окажется в социуме, так сказать, в поле социальной игры, примеренных под себя социальных ролей, которые являются лишь представлением о реальности и потому виртуальны, случится то, что мудрые люди определили следующим образом: принципиальность – высшая степень беспринципности. Поскольку же общество существует лишь в наших головах как виртуальная структура, то помещение точки обзора в социум является лишь способом отказа от своей самости (от принципов) и направлено на прикрытие подлинных интенций лица. Если вступающий в отношения человек точку обзора помещает в социальную составляющую (в личность, а не в индивида) другого человека, это окажется банальной манипуляцией, заискиванием или человекоугодием, и от действительной принципиальности опять не останется следа.

Возможность, таким образом, адаптируется к тому, что появляется, а сама адаптированность служит способом явления возможности. В данном случае принципы, о которых мы будем говорить, проявятся только в отношениях, но, опять же, существуют независимо от них как структура возможности, как единый Принцип. Поэтому во что бы то ни стало следует отделить Принцип от овеществленных принципов и принципов опредмеченных.

 

Овеществление и опредмечивание принципа

 

При соприкосновении возможности с веществом Принцип овеществляется, при этом сам в себе он не претерпевает никаких изменений. Однако овеществленный принцип теряет существенную часть своих свойств и характеристик, прекращает быть нефактуальным процессом, превращаясь в состояние. Осостоянившийся принцип от реального, живого принципа отличается так же, как непроявленный фотографический негатив отличается от самого принципа фотографирования (метафора).

Когда вещь существует в сфере возможности и не вступает в отношение с другой вещью, принцип существует как структура возможности. Если вещь всплывает в нашем сознании, она всегда это делает в каком-то контексте, который овеществляет принцип и помогает нам ощутить бытие вещи. Овеществляясь в различных сферах, принцип создает возможность проводить аналогии.

После того, как мы даем принципу конкретное название, он опредмечивается. Если вновь обратится к метафоре с фотографией, то опредмеченным принципом окажется проявленный негатив или фотография. Поэтому, когда называются конкретные принципы, речь будет идти не о самом Принципе (как уже было сказано, определить Принцип невозможно), а о его проявлении в мире знаков.

Рассмотрим опредмеченные принципы.

 

Принципы центра и отношения

 

Еще древние мыслители, например, Демокрит, говорили о наличии неделимых частиц (атомов), из которых состоит весь видимый мир. Святая инквизиция в Средние века сделала многое для того, чтобы естествоиспытатели перестали употреблять слово «атом», поэтому последним пришлось пойти на хитрость и использовать другие обозначения, например, слово «корпускула». Спустя еще какое-то время ученые убедились в том, что и атомы (корпускулы) делимы. Изучение строения атома показало, что он состоит из различных частиц: кроме атома водорода, точнее, его изотопа – протия, состоящего из одного протона и одного электрона, атомы химических элементов состоят из протонов и нейтронов (в совокупности образующих ядро атома), а также как будто находящихся на какой-то орбите вокруг этих ядер электронов. Далее было открыто еще огромное количество различных элементарных частиц, которые опять оказались не такими уж элементарными. В 1960-х «появился» кварк, оказавшийся примерно в 20 тысяч раз меньше протона. В XXIвеке физики все увереннее стали говорить, что и кварки также придется «дробить».

Есть ли конец такой редукции? По всей видимости, нет. Дело вовсе не в том, что материальный мир содержит или не содержит какие-то наименьшие частицы сущего, до них можно копать и копать. Дело только в том, что мы не можем понять материальный мир вне каких-то представляемых частиц. Предположим, пройдет какое-то время, и ученые найдут частицы, из которых состоят те частицы, из которых состоят… кварки. Однако, они все равно останутся для нашего сознания частицами, а любая частица должна иметь какую-то представляемую нашим сознанием внешнюю характеристику. Но ведь что-то же должно придавать эту самую внешнюю характеристику частицы, так сказать, изнутри. А «изнутри» – это снова деление. И так до бесконечности.

Таким образом, мы снова видим, что за пределами возможности познания мир является ничем со странными свойствами. Информация вне потенциально информируемого – ничто. Для того чтобы как-то познать вещь, нам необходимо войти с ней в отношение, а у нее, в свою очередь, также должна быть тенденция к взаимодействию, она должна быть конгруэнтна нашим гносеологическим системам.

Следовательно, в практическом отношении бессмысленно искать какую-то глубокую истину и глубокую реальность. Критерием достаточности углубления является возможность ответить на вопросы «Зачем?» и «Как?», его-то и принято называть аппроксимацией (вспомним рассуждения о длине береговой линии, зависящей исключительно от длины отрезка, с помощью которого производится измерение, поэтому для измерения берется та длина отрезка, которая обеспечивает решение практических задач). Кондитеру, готовящему яблочный пирог, вовсе не обязательно знать особенности влияния на организм человека аскорбиновой кислоты, ему достаточно сделать продукт вкусным и аппетитно выглядящим. Теперь, перекидывая мост на криминологическую сферу, можно утвердительно заявить, что тому же правоприменителю нет никакого дела до какой-то там «общественной опасности», как «истинной природы» преступления. Применяющий уголовно-правовую норму преследует свои сугубо индивидуальные цели и для их достижения (не важно, по каким мотивам) он готов установить наличие или отсутствие формального нарушения закона. Такой подход к фигуре правоприменителя является единственно адекватным.

Найти общие интересы правоприменителя и общества можно только через установление причинения деятелем вреда конкретному лицу, с которым этот самый деятель вступил в непосредственное отношение. Поскольку общественные отношения, если они оторваны от реальных вещей (индивидов), – пустая и виртуальная структура, существующая исключительно в наших головах, то и вред им, общественным отношениям, никаким образом причинен быть не может. Там, где не причиняется вред конкретному лицу, никакой реальной опасности нет, есть лишь наше представление об опасности, находящееся в поле вероятности, а не возможности.

Так что же такое центр?

Центр представляет собой первичную индивидуальность вещи, которую мы часто называем «сутью», «сущностью». Именно он, будучи ничем, содержит всю индивидуальность вещи, проявляющуюся в наличествующих или в будущих отношениях при условии, что ни в одном отношении вся индивидуальность вещи как гомогенная и полипотентная возможность раскрыться не может.

Описать центр, также как найти самую-самую элементарную частицу, невозможно, метафорой чему может послужить цитата из произведения У. Эко: «Маятник говорил мне, что хотя вращается все – земной шар, солнечная система, туманности, черные дыры и любые порождения грандиозной космической эманации, от первых эонов до самой липучей материи, – существует только одна точка, ось, некий шампур, Занебесный Штырь, позволяющий остальному миру обращаться около себя. И теперь я участвовал в этом верховном опыте, я, вращавшийся как все на свете, сообща со всем на свете, удостаивался видеть То, Недвижимое, Крепость, Опору, светоносное явление, которое не телесно и не имеет ни границы, ни формы, ни веса, ни качества, и оно не видит, не слышит, не поддается чувственности и не пребывает ни в месте, ни во времени, ни в пространстве, и оно не душа, не разум, не воображение, не мнение, не число, не порядок, не мера, не сущность, не вечность, оно не тьма и не свет, оно не ложь и не истина»[2]. С точки зрения методологии, центр – это даже не неточка, а некое бытийствующее явление. Все имеет центр – любая вещь, система или процесс.

Но если центр – ничто, если все центры одинаковы, откуда же берется индивидуальная вещь? Вещь появляется в нашем сознании благодаря принципу отношения, вне которых она так и останется ничем. Это как если мы вдруг у себя дома поднимем с пола случайно обнаруженную «пимпочку», она для нас будет этим самым «ничто» до тех пор, пока мы не догадаемся, от чего она «отлетела».

Чем является хобот слона? Даже Р. Киплинг знал, что хобот – это «нос» слона. Откуда у него возникла такая убежденность, ведь если отталкиваться от описаний «нормальных» носов, то хобот совсем на него не похож? Более того, даже если бы мы нос увязали с его главной функцией – служить своего рода каналом для вдыхаемого воздуха, то и здесь бы мы столкнулись с определенной сложностью, поскольку, во-первых, вдыхаемый воздух проходит не только через нос, но и через трахеи и бронхи, во-вторых, слон может какое-то время, например, при насморке, лишиться возможности дышать через него или, в случае с эмбрионом слона, нос еще не начал выполнять свою функцию, но от этого он не перестает быть носом, он не превращается в рот, ухо или еще что-то. Казалось бы, носом можно называть все, что находится ниже линии, проведенной через глаза и выше рта, но ведь не факт – «Земля» не без «уродов». Значит, есть какая-то сущность носа, которую мы как очертания овечек в облаках можем рассмотреть и в клюве попугая, и в свином рыле.

Гёте, помимо всего прочего, был выдающимся ботаником. Он совершенно верно подметил, что правильное определение «листа» состоит не в том, что это плоский «зеленый объект», а определение «стебля» – не в том, что это «вытянутый цилиндрический объект». Гёте строит определения на основе отношений между частями растения:

«Стебель – это то, на чем растут листья».

«Лист – это то, у чего в основании находится почка».

«Стебель – это то, что когда-то было почкой в этом месте»[3].

Поэтому ботаники знают, что малюсенькие косточки у клубники и земляники – плоды-орехи, сама сочная мякоть – не плоды, а разросшиеся цветоложа, клубень картофеля – это стебель, а не корневище, хотя и расположен он под землей.

Если перекинуть мост на исследование человека, то центр – это та самая точка, которая служит оплотом нашего существования, которая отличает нас от других людей. Мы можем измениться и постоянно меняемся (за два года благодаря обмену веществ в организме человека заменяются все молекулы), но наш центр, наша сущность остается неизменной. Это то, что мы по привычке называем индивидуальностью.

 

— Предлагаю вам взять несколько журналов — в пользу детей Германии! По полтиннику штука! 

— Нет, не возьму. 

— Но почему вы отказываетесь? 

— Не хочу. 

— Вы не сочувствуете детям Германии? 

— Сочувствую. 

— А, полтинника жалко?! 

— Нет. 

— Так почему же? 

— Не хочу.

(М. Булгаков, «Собачье сердце»)

 

Центра без отношений не существует, и именно так проявляется взаимосвязь овеществленных принципов. Все, что мы ощущаем, существует лишь благодаря отношениям. Вещь, оказавшаяся там, где никакие отношения с ней оказываются невозможными, не существует. Увидеть можно только то, что находится в каких-то отношениях. Если есть два центра, есть отношение, для которых не требуется наличие какого-то передаточного звена или посредника (так работает Принцип, поэтому, еще раз, вывести его из чего-то или объяснить/описать невозможно, он – сама естьность, естественность).

Важно также уточнить, что существуют отношения, но существуют и результаты отношений. То, что мы воспринимаем, центрами нам никак не кажется. Происходит это только из-за того, что мы видим не центры, а искаженные нашим восприятием результаты отношений центров, точнее, то, что оседает на центры. Перепутав отношения с их результатами в общественных науках мы потеряли самого человека. Типичный пример – теория общественных отношений как одна из теорий объекта преступления. Точка обзора оказалась помещенной в виртуальные общественные отношения, все это усугубилось созданием бесчисленного количества абстракций, одной из которых является пресловутая «общественная опасность», а на таком зыбком фундаменте строить эффективные модели взаимодействия людей друг с другом и их коллективов никак нельзя. Человек как индивид оказался никому не нужен, в итоге ненужными оказались ему и другие индивиды. Коммуникация нарушилась ассоциативным зашумлением. Только когда точка обзора помещается в индивида, в его самое само, а не в личность как результат общественных отношений, возникает настоящий гуманизм. «Звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас» (И. Кант).

Из принципов центра и отношения также вытекает, что изменять личность (то, что нанизано на индивидуальность) нужноне через изменение самого индивида, а через изменение его социального окружения, контекста. «Вместо взгляда на некоторых людей как «плохие яблоки» или как причиняющих другим яблокам вред, критические криминологи видят в обществе «плохую корзину», в которой все больше яблок будет портиться… Решение – только в новой корзине»[4]. Врачи-наркологи при неэффективности традиционных методов лечения наркотической зависимости советуют родителям детей-наркоманов сменить всей семье постоянное место жительства, в идеале – уехать в страну с другими языком и культурой. Работает.

К. Роджерс определил свободу как самосознающий феномен: после того как его ученик В. Келл исследовал множество случаев подростковой преступности, обнаружилось, что поведение подростков не могло быть предсказано на основе обстановки в семье, школьных или социальных переживаний, соседских или культурных влияний, медицинской карты, наследственного фона и др. (привет приверженцам теории личности преступника). Гораздо лучшее предсказание давала степень самопонимания, обнаруживающая с последующим поведением корреляцию 0,84. Причем, как отмечает В. Франкл, самопонимание в данном случае подразумевает самоотстранение[5]. Ю.Г. Марков также говорит о том, что «источник личности следует искать не внутри объекта, а в ее отношениях с другими объектами в окружающей среде»[6].

 

Принципы третьего и целостности

 

Принцип третьего наиболее сложен для усвоения.

В мире существуют все возможные отношения, лишь часть из которых овеществляется. Образование чего бы то ни было невозможно без отношений. Отношение центров рождает третье – новый центр. Это и есть принцип третьего, точнее, один из его овеществленных аспектов. Именно принцип третьего подталкивает нас к употреблению слова «неограниченный»[7]. Примеры: протон и электрон в отношении рождают самый простой атом, человек и пища – аппетит, преступление и наказание – уголовное право, два человека – индивидуальное отношение и т.д.

Однако следует иметь в виду, что принцип третьего «срабатывает» лишь при условии, когда взаимодействуют не две вещи, наполненные содержательностью нашего психологического опыта, а когда во взаимодействие входят именно центры вещей. Так, когда только что приводился пример «рождения» уголовного права из взаимодействия преступления и наказания, имелось в виду взаимодействие центров, сущностей преступления и наказания. Если взять да и произвольно «отщипнуть» от институтов преступления и наказания какие-либо несущностные их части, может появиться вовсе не уголовное право. Например, если в отношения вступит общественная опасность (признак преступления) и изоляция от общества (содержание сразу нескольких видов уголовного наказания), могут получиться совершенно другие новые вещи: 1) институт принудительных мер медицинского характера, 2) преследование по политическим соображениям и даже 3) моральное осуждение.

Именно принцип третьего заставляет нас во время научных изысканий выделять сущностные черты (центры) тех или иных явлений.

Собственно, а почему именно принцип третьего, а не четвертого, пятого и т.д.? Во-первых, дело в том, что для возникновения отношения (третьего) необходимым и достаточным является наличие двух центров. Более того, и это, во-вторых, в данный конкретный момент мы можем установить отношение только между двумя вещами, в том числе между собой и еще одной вещью. Например, когда мы из-за кафедры во время выступления на научной конференции наблюдаем за почтенной публикой, мы (т.е. первая вещь) в этот момент времени устанавливаем отношение либо со всей аудиторией сразу (вторая вещь), и тогда уже можно навесить на эту публику сущность аудитории (центр второй вещи) какие-то содержательные ярлыки («интеллигентное» сообщество, доброжелательная атмосфера и т.д.), либо же мы находим в группе людей какую-то одну персону и как будто все сообщение адресуем только ей. В этом как раз состоит смысл приглашения на защиту диссертации кого-либо из близких лиц или целой группы поддержки (возрастает вероятность поймать доброжелательный взгляд), данный эффект хорошо известен в бизнесе как портрет клиента, спортсмены хорошо знают цену игры на своей территории и высоко ценят поддержку болельщиков. В общем, независимо от количества собравшихся, отношение существует между двумя центрами – нами и еще какой-то сущностью. Сущностное общение, при котором только и имеет место быть коммуникация, возможно лишь между двумя центрами. Мы этого обычно не замечаем только по причине чрезвычайной процессуальности нашего познания (принцип процесса).

Сказанное очередной раз подчеркивает умозрительность категории «общество», если под ним понимается совокупность индивидов, объединенных какими-либо связями. Мы в каком-то смысле «одновалентны». Связь (здесь и сейчас) у нас может быть только одна, между нами и еще какой-то сущностью, все остальное – иллюзия, возникающая из-за развертки наших представлений в координатах пространства-времени, которые мы договорились покинуть еще во время логического опыта с тремя моделями. Прекратившиееся мгновение назад отношение создает в нашем сознании своего рода шлейф, и нам кажется, что мы одновременно находимся в нескольких отношениях, но это не так.

Кстати, это – еще одно обоснование конфликтности коллектива, состоящего из трех человек: двое смогут войти в отношение, третий «лишний». Однако, конфликтность между людьми возможна лишь в поле содержательности, конфликты могут быть лишь контекстуальными. На уровне сущностных взаимодействий (в отношениях между центрами) конфликты невозможны, ведь центр – ничто, а одно ничто другому ничто противоречить не может. Человек по определению хорош (именно «хорош», а не «хороший» (или «плохой») – исходящие из содержательности оценки), поскольку ему имманентно присуще желание вступить в индивидуальные отношения с другим индивидом, желание наладить коммуникацию и тем самым вызвать к жизни другой центр. Индивиды не конфликтуют, конфликтуют только социальные роли, хотя внешняя острота конфликтов социальных ролей и их последствия меньшими от этого не становятся, вплоть до мировых войн.

Принцип третьего нельзя путать с логическим ассоциированием, когда в знаковой системе выводится третий знак-элемент, как это имеет место в любой типологии и классификации[8]. Принцип третьего отражает реальный механизм рождения нового центра из самого отношения (реально имеющее место отношение становится самостоятельным центром). Логическое мышление склонно к произвольному установлению причинно-следственных связей между явлениями и поэтому выводит пустое «псевдо-третье», не раскрывая при этом сути явления[9] (опять пример с обществом).

Другим аспектом овеществленного принципа третьего является тезис о том, что нечто, вступающее в отношения со мной, будет таким только для меня. Поэтому любое наше отношение с вещью всегда сугубо индивидуально.

Если два индивида вступают в отношения друг с другом, между ними рождается нечто третье. Это тот самый случай, когда два дискутирующих друг с другом человека ощущают незримое присутствие третьего, который как будто всегда готов вклиниться в дискуссию и указать, кто прав, а кто заблуждается. Необходимость наличия независимой судебной власти, способной разрешить правовой конфликт между двумя равноправными сторонами (состязательность процесса) проистекает именно из принципа третьего. Если судебная власть оказывается тенденциозной, то есть готовой защищать содержательные интересы одной из сторон в ущерб интересам другой стороны, из-за нарушения принципа третьего вся гносеологическая конструкция и коммуникация рушатся. Последнее также происходит в случае, когда судья при разрешении спора исходит не из интересов сторон, а собственных интересов (теперь мы знаем цену соломонова решения). Вот почему такую высокую эффективность показывают институты медиации и восстановительного правосудия – ведь там есть место подлинной коммуникации! Задача посредника (медиатора) в данном случае сводится к установлению отношения именно между центрами заинтересованных сторон. А. Мовчан в этой связи весьма точно (если не считать некоторые контекстуальные терминологические противоречия, вытекающие из понятий личности, объекта и пр.) определяет сказанное: «Нормальный современный человек испытывает психологический запрет на насилие в отношении того, кого он признает другой личностью, но не стороннего объекта. Это создает эффект «границы субъективизации»: для того чтобы применять насилие, мы должны перестать видеть в жертве личность, как бы забыть о ее разумности и одушевленности, овеществить ее. Напротив, одушевление потенциальной жертвы, признание ее личностью заставляет нас сопереживать и блокирует насилие… Борьба с насилием не может быть эффективной, если будет локальной, если будет основываться на насилии, если сведется к борьбе с насильниками – как борьба с комарами не может ограничиваться сетками, кремом от комаров и фумигаторами (конечно, и сетки, и крем, и фумигаторы нужны – но не только). И в том, и в другом случае надо осушать болота»[10]

Было бы ошибкой считать существование неких исходных отношений между центрами, то есть наличие нескольких сортов отношений. Любая вещь порождается отношениями со всеми другими вещами. Именно так проявляет себя другой принцип – принцип целостности. Согласно ему все находится в отношениях со всем сразу. Любая вещь в нашем сознании – отражение всего нашего психологического опыта.

Деление и разделение в сущем возникает из-за содержательного отождествления вещи с другой вещью. Принцип отношений показывает, что любое не вызванное необходимостью отождествление – это ошибка нашего мышления. Так возникает агрессия. Ревнивый муж отождествляет себя со своей женой, олигарх – со своей собственностью, радикально настроенный политик – со своей идеологией, завистник – с материальным благополучием своего соседа. Мы приписываем агрессию даже химическим соединениям, например, кислотам, положительно заряженный ион водорода которых (Н+) стремится соединиться с любым отрицательно заряженным ионом наших внутренних сред, разрушая тем самым материю, из которой состоит наш организм. Правда, природе до наших ярлыков нет никакого дела, в ней происходят лишь процессы установления отношений. Лев не убивает зебру во время охоты. Во время поедания жертвы внутренняя среда его организма всего лишь входит в отношение с внутренней средой организма зебры, тем самым обеспечивается относительное постоянство внутренней среды организма хищника. «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать» (И.А. Крылов, басня «Волк и Ягненок»).

Отождествление, представляя собой опредмечивание принципа отношений, связывает вещь «по рукам и ногам», лишая возможности вступить в новые отношения.

В последние десятилетия очень много говорят о зашкаливающем уровне материального расслоения населения. Однако в самом материальном расслоении ничего плохого нет. «Владелец заводов, газет, пароходов» не потребляет свои миллиарды, так сказать, внутрь себя. Если он начнет съедать хотя бы на 50% пищи больше, чем необходимо для жизнеобеспечения его организма, то очень скоро умрет от ожирения и сопутствующих ему заболеваний. Обладая большими деньгами, которые все больше в современном мире имеют безналичную форму – форму банковских счетов, а еще точнее, форму сочетания ноликов и единиц на машинном носителе информации, он, создавая рабочие места, дает возможность заработать своему обслуживающему персоналу (от садовника до финансового консультанта), тем самым служа примером для других, инвестируя деньги в производство или сферу услуг, короче, стимулируя экономический рост и давая возможность зарабатывать на жизнь другим. Проблемы в отдельно взятой стране начинаются лишь тогда, когда деньги зарабатываются нечестным путем, демотивируя остальных людей на развитие, когда капиталы уходят за границу и граждане своей страны все сразу теряют часть общих финансовых ресурсов и т.д., в общем, когда нарушается принцип целостности. Но поскольку целостность нельзя уничтожить, ее можно только нарушить в отдельно взятом месте, в целом для человечества и это не представляет проблемы. Проблема существует только для тех лиц, социальных слоев, стран, которые находятся в зависимости от финансовых вливаний со стороны, не имея при этом возможности осуществить свое право на развитие (зачем, если и так дадут?). Как ни странно, но восстановить «мировую справедливость» можно только одним способом – отказаться от идеологии потребительства и перестать увязывать все проблемы только с материальным достатком.

Еще одним примером нарушения целостности является кампанейщина в противодействии нежелательным социальным явлениям, хотя, по правде говоря, противодействие – это уже нарушение целостности. Так, борясь с преступностью и выделяя на эту борьбу человеческие, организационные, материальные и иные ресурсы, мы, как социум, всегда себя ограничиваем в иных сферах. Равномерное поступательное развитие, о котором давно говорят криминологи, – одно из проявлений (опредмечиваний) принципа целостности.

Можно привести и другие примеры проявлений принципа целостности. Так, находясь в местах не столь отдаленных, ограничивается количество связей человека с внешним миром. Но поскольку количество связей в целом (целостность) остается прежним и, по большому счету, обусловлено ресурсом нашего мозга, в человеке начинают выстраиваться связи внутренние. В результате может произойти взрыв творческих способностей. На этом же моменте основана аскеза и пр.

Принцип целостности показывает, что у нас всегда есть все необходимые ресурсы для чего бы то ни было, и только отождествление с чем-либо сковывает их поиск. Многим современным цивилизованным людям, представителям индустриального общества и общества потребления понять это бывает достаточно сложно, однако понимание и реализация данного постулата способны существенно улучшить качество жизни. Все остальные проблемы решатся как бы сами по себе.

 

Принцип способа существования

 

Это самый простой для уяснения принцип: если что-то существует, оно имеет только присущий ему (этому что-то) способ существования. Сказанное в равной степени относится и к атому, и к человеку, и ко всему остальному. Принцип способа существования вытекает из остальных принципов и их же определяет.

Из него, в свою очередь, следует бессмысленность поиска какого-то пути, смысла жизни (жизнь – это целостность), копирование чужих способов решения собственных проблем и т.д., поскольку каждый человек находится только в своей системе отношений с миром. Любое навязывание извне нарушит и установленные отношения, и не даст войти в индивидуальные отношения с другим центром (нарушение принципа третьего), и тем самым разрушит целостность.

У нас остались еще принципы процесса и развития. Поскольку они довольно сложны и гораздо более многоаспектны, чем вышеприведенные принципы, рассмотрим их в следующей публикации. После рассмотрения принципов процесса и развития мир не должен показаться нам исчадием хаоса, а предстанет перед нами как изумительно красивая и гармоничная структура. 

 




[1]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 127.


[2]Эко У. Маятник Фуко. Роман. / Пер. с итал. И послесловие Е.А. Костюкович. – СПб.: Издательство «Симпозиум», 1999. – С. 12.


[3]См.: Бейтсон Г. Природа и разум. Необходимое единство. – Новосибирск, 2005. – С. 15.


[4]Einstadter W., Henry S. Criminological Theory: An Analyses of Its Underlying Assumption. Fort Worth: Harcourt Brace College Publishers., 1995. – P. 227.


[5] Вознюк А.В.  Педагогическая синергетика: монография. – Житомир: Изд-во ЖГУ им. И. Франко, 2012. – С. 13.


[6]Марков Ю. Г. Функциональный подход в современном научном познании. – Новосибирск: Наука, 1982. – С. 239.


[7] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 151.


[8]См. там же. – С. 127.


[9] См. там же. – С. 135.


[10]Мовчан А. Хрестоматия насилия: от #янебоюсьсказать к #очеммыговорим [Электронный ресурс] URL: https://snob.ru/selected/entry/110824 (дата обращения: 12.07.2016).

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. НОВЫЙ ЯЗЫК: ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ БЕЗДНУ

Начало изложения (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)
 
Предыщуая публикация:  Криминология в человеческом измерении: Новая методология. В ПОИСКАХ НОВОЙ МЕТОДОЛОГИИ
 

Новый язык: переход через бездну

 

«И когда вы откажетесь от меня, я приду к вам!»

Ф. Ницще

 

«Двери счастья отворяются, к сожалению, не внутрь тогда их можно было бы растворить бурным напором, а изнутри, и потому ничего не поделаешь!»

С. Кьеркегор

 

Итак, нам предстоит познакомиться с новым языком. Никакого нового языка в лингвистическом смысле создаваться не будет. Это даже не какое-то «эсперанто», это новый язык мышления, то есть самая настоящая методология. Новый язык отвечает на вопрос о том, как мы должны изучать человека и его поведение.

Сразу следует предупредить, что переключиться на регистр мышления с использованием такого языка может быть сложно только из-за привычки мыслить содержательно, с использованием описаний и абстракций, а если еще точнее, но глубже, из-за того, что мы представления о реальности принимаем за саму реальность, считаем, что наши представления объективны и существуют вне нас такими же, какими мы их себе представляем. Однако исследования нейрофизиологов доказывают, что количество осознаваемых сигналов, поступающих от рецепторов в головной мозг, значительно, на несколько порядков меньше той информации, с которой мозг работает[1]. Мир, который содержится в нашей голове, делаемый, реальность служит не основанием, а поводом для мышления. Мозг додумывает почти все сам. В дикой природе, где главным было выжить, такой подход был единственно приемлемым. Так, сочетание желтых и черных цветов на каком-либо дорожном знаке, на рекламном щите и т.п. привлекает наше внимание потому, что для наших далеких предков данная цветовая палитра означала смертельную опасность – леопарда. Это был единственный путь, который могла предложить нам эволюция. Но такой подход оказывается совершенно неэффективным для познания реальности.

На пути знакомства с новым языком нас постоянно будет подстерегать желание пуститься в языковые игры, соскочить в знаковые (формальные) отношения с миром и тем самым вернуться на круги своя. Если это случится, ни о каком взаимодействии с реальностью говорить опять не придется, мы снова будем видеть, слышать и понимать только самих себя. Именно новый язык, как никакой другой способ мышления, позволяет передать суть понятий, ведь задача коммуникации состоит во взаимопонимании, а не в «объективации» (формализации) суждения.

Уже неоднократно говорилось, что необходимость разработки нового языка обусловлена малоэффективностью означения различных вещей и состояний. Пока дела складываются таким образом, что называние каждого феномена действительности или состояния своим именем приводит всего лишь к символизации бытия. Тогда неизбежен как на дрожжах рост количества терминов и категорий.

Казалось бы, чтобы выйти из терминологических пут, можно идти по пути систематизации, обобщений, создания классов, подклассов и т.д. Но мы уже говорили о том, что это еще больше нас отдалит от работы с реальностью.

Пока что язык означивает состояния вещей, локализует их в координатах пространства и времени, одним словом «осостоянивает» их, делая конгруэнтными нашей картине мира. Состояние вещи не позволяет иметь дело с ней непосредственно, оно – то, что осталось от вещи в координатах пространства и времени, ее тень, то, что в реальности не существует.

Но что же такое реальность?

Реальность не является нам сама по себе, она является нам вещами. Следовательно, реальность – не то, чем она является нам[2]. Все, с чем мы имеем дело в пространстве нашего мышления, существует лишь в нашей голове. Мы почти никогда не имеем дела с реальностью, мы имеем лишь представление о реальности. Задача, таким образом, сводится к улавливанию перехода реальности в представления о ней. Представление о реальности скрывает от нас фактическую реальность.

Психический аппарат человека устроен таким образом, что пытается все поступающие на рецепторы раздражители уложить в понятное и непротиворечивое представление о реальности. Имеющиеся представления о реальности служат своего рода интерпретатором, когда любой новый раздражитель попадает в систему имеющихся представлений и благодаря ей вынужден изменить свою траекторию[3]. Поэтому часть раздражителей просто не замечается, другая часть, наоборот, служит подтверждением имеющихся представлений, еще одна часть искажается, опять же, в угоду сложившимся стереотипам. Например, если я считаю кого-то «падшим» человеком, все его действия я буду склонен интерпретировать как проявления морального разложения, и мне может потребоваться некое интеллектуальное усилие для того, что увидеть в его поведении что-то иное – нейтральное или положительное.

Познать фактическую реальность мы вряд ли сможем, зато мы можем отыскать способ, с помощью которого можно будет создать некую реконструкцию реальности, гораздо больше соответствующую действительности, чем имевшаяся ранее модель. Но надо отдавать себе отчет в том, что любая модель рано или поздно становится представлением о реальности. Следуя по такому пути, мы будем создавать модели, которые будут все адекватнее реальности, но самой реальностью они никогда не станут.

Далее. Мы все время говорим — «предметы», «понятия», «категории» и т.п., но почти никогда не задумываемся, что же это такое. Они в нашей психике существуют исключительно как образы, поэтому мы и мыслим образами, а не словами (знаками), как это долгое время считалось. Однако, как формируется такой образ?

Образ формируется на основе всего предшествующего опыта индивида. Он связан со всей содержащейся в его памяти информацией, со всеми иными существующими образами, без чего невозможно ни ассоциирование, ни толкование, ни дать какое-либо определение. Странно только, что мы почему-то не замечаем, а если и замечаем, то чаще всего не придаем значения тому, что все определения даются через другие категории, а те, в свою очередь, нуждаются в своем определении, и так до тех пор, пока не будет исчерпан весь психологический опыт. Не случайно употребление в дефиниции самого определяемого считается логической ошибкой. Так и хочется вновь напомнить конструкцию состава преступления, в которой каждый из элементов может быть определен только через другие элементы.

Однако, человек – открытая система. В сознание постоянно поступает новая информация, которая изменяет, корректирует, дополняет имеющиеся образы. Поэтому образы динамичны и меняются каждый раз при получении новой информации или каких-то внутренних изменений психики.

То есть, любой образ процессуален. Правда, процессуальность образов у разных людей может быть различна, что обусловлено стереотипностью мышления, возрастом и другими особенностями психики, но он процессуален всегда, пока человек жив. Если что-то и может быть здесь статичным, так это репрезентация образа (в языке, символами), но в таком случае мы опять уже говорим не о мышлении, а о формальных операциях, например, с математическими выражениями. Признать формальные операции, которые мы по жизни называем суждениями, мышлением, сродни тому, чтобы признать калькулятор мыслящей субстанцией. Образы чужды языку, и это – принципиально важный для последующих рассуждений момент[4]. Иное – ошибка, на которой, кстати, погорело хотя бы то же самое нейролингвистическое программирование (НЛП). Впрочем, и не такие умы спотыкались. Даже А. Эйнштейн писал: «Фундаментальным оказывается следующий гносеологический постулат: понятия и суждения имеют смысл лишь постольку, поскольку им можно однозначно сопоставить наблюдаемые факты»[5]. Однако мы продолжаем говорить, что однозначная сопоставимость слова и вещи невозможны.

Тогда наша задача сводится к тому, чтобы создать такие понятийные формы, которые бы, с одной стороны, обладали процессуальностью, а с другой, были бы нефактуальны. Данный подход позволил бы нам, описывая процесс, не отказываться от конкретики мышления.

Возможно ли это сделать, оставаясь на прежних языковых позициях? Нет. Предположим, что мы начнем оперировать преимущественно глаголами и отглагольными существительными: глаголы «исправлять», «предупреждать», «привлекать» хоть и процессуальны, но фактуальны, так как отражают сам факт какого-либо действия. Понятия «предупреждение», «исправление», «восстановление», «совершение», «ресоциализация», «реализация потребности» также нам не помогут, поскольку для действия все равно потребуется пространственно-временной континуум, что придает всем упомянутым понятиям фактуальность. Вот если бы мы смогли одновременно соблюсти требования процессуальности и нефактуальности, это действительно позволило бы нам преодолеть ограничения языка[6].

Из чего же тогда должен состоять новый язык, в чем его новизна?

Любой язык состоит из трех компонентов:

1) знак;

2) обозначаемое;

3) понимание.

Проблема явно не в знаке, он – всего лишь технология выражения понимания. При хорошей технологии, но плохом сырье, результат получается «так себе». Обозначаемое мы не трогаем, ведь мы именно его и познаем (для себя) или выражаем (для других). Остается поработать только с пониманием.

Понимание рассматривается в двух смыслах:

1) как собственно таковое, поэтому не нуждающееся в языке (нам не нужен язык, чтобы почувствовать голод, холод, презрение или восхищение со стороны собеседника и т.п.);

2) понимание как соответствие знака и означаемого. Здесь язык все время стремится как бы догнать понимание, а затем, догнав, исказить его. Причина кроется в том, что с помощью обычного языка точно выразить понятое никогда не удается[7]. То, что мы с помощью языка слов доподлинно передаем информацию своему собеседнику или читателю, является большим заблуждением, возникающим по причине полного понимания сказанного или написанного только для нас самих, но не для тех, кто находится «на другом конце провода». Ведь, с одной стороны, понимание всегда опережает высказывание, а с другой, воспринято («на том конце») может быть только то, для чего подготовлена надлежащая почва. С.Л. Франк по этому поводу высказался так: «Я могу, конечно, „вчувствоваться“ в чужие душевные состояния, но лишь при условии, что я уже знаю, что таковые, а тем самым „чужие души“ или „сознания“ вообще существуют»[8]. Это хорошо видно на примере превратного понимания: «Вы меня не так поняли!», «Я хотел сказать вовсе не это!». Именно отсюда у нас, юристов, получается, что «закон, что дышло…», «хотели как лучше, а получилось как всегда» и вообще многие другие эффекты «испорченного телефона». Поэтому в юриспруденции такое серьезное внимание уделяется толкованию, для этого же созданы конституционные (уставные) суды, издаются руководящие разъяснения официальных органов и т.д. Но, как видим, данные институты слабо влияют на реальное состояние законности. Как ни странно, к счастью, поскольку в противном случае нас ожидала бы полная обструкция, что и случается при тоталитарных режимах.

Следовательно, нам нужно заниматься не толкованием собственных состояний, а введением критериев, которые были бы способны точно отделить объект материального мира, явление, феномен (в общем – вещь) от других. Так мы не теряем соответствие знака и означаемого, сохраняя при этом возможность сохранить собственное понимание. К тому же так мы еще упреждаем искажение означаемого.

Новый язык не должен сводиться к содержательному описанию феноменов, что позволило бы им жить своей жизнью, развиваться и сохранить достоверность их понимания во время коммуникации. Как это сделать?

Еще раз подчеркнем, что отказываться от логики и языка вообще не придется. Они останутся технологией для коммуникации и взаимопонимания. Но мы формулируем логическое обоснование своих позиций не для того, чтобы вывести их из логики, а как раз для того, чтобы отказаться от излишних логических нагромождений, так сказать, чтобы найти в логике отрицательные основания, превратить ее в своего рода реверс для составления на основе имеющихся стереотипов абстрактных представлений о реальности.

 

Возможность

 

А.В. Курпатов и А.Н. Алехин проводят логический опыт, который позволит нам выявить основное противоречие и избавиться от пространственно-временной содержательности.

Они строят три модели, две из которых будут представлять собой мир вещей и мир закономерностей[9].

 


 

1-я модель представляет собой абсолютное ничто. Здесь мы сразу же сталкиваемся с первым базисным противоречием, поскольку говорим о нахождении внутри «ничто», следовательно, называем его и рождаем в языке вещь, которой нет, ведь это «ничто». «Попытаемся задать вопрос о Ничто, – рассуждает М. Хайдеггер. – Что такое Ничто? Уже первый подступ к этому вопросу обнаруживает что-то непривычное. Задавая такой вопрос, мы заранее представляем Ничто как нечто, которое тем или иным образом «есть» – словно некое сущее. Но ведь как раз от сущего Ничто абсолютно отлично. Наш вопрос о Ничто – что и как оно, Ничто, есть – искажает предмет вопроса до его противоположности. Вопрос сам себя лишает собственного предмета»[10].

Поэтому договоримся о том, что название не в счет. В первой модели нет ничего и называть совершенно нечего. Здесь нет ни предметов, ни вещества, ни идей, ни пространства со временем, вообще ничего. Даже дырки от бублика, и той нет.

2-я модель получается, если внесем в первую модель какую-либо вещь – предмет материального мира, человека, идею и т.д. Но вот в чем вопрос: как вещь, помещенная в ничто, может стать чем-то вышеназванным? Скажем, если мы помещаем туда «шар», то как в отсутствие системы координат он там может им стать? Как вещь может стать шаром в отсутствие кубов, пирамид и вообще всех других геометрических фигур? Очевидно, что никакого шара там нет и быть в принципе не может. Это именно мы из ничто делаем нечто («шар») и затем называем этой самой конкретной вещью. Но ведь с ничто нельзя иметь дел, поэтому что-то все-таки есть.

В 3-ю модель поместим еще одну вещь. Опять же, от такой операции в третьей модели пространство и время не появились. Однако в ней появилось некое отношение между вещами, следовательно, появилась возможность (обратите внимание на эту ключевую категорию) отношения между двумя вещами. Уже имея две вещи, можно строить «законы» и «закономерности», чего мы были лишены во второй модели.

Итак, проведенный логический опыт вызывает ряд вопросов:

1) куда в первой модели мы поместили вещь? Если в абсолютное ничто, то разве в него возможно что-либо поместить?

2) почему во второй модели вещь стала именно такой? Что или кто определил такое ее существование?

3) откуда в третьей модели взялось отношение? Что или кто его туда принес?

Данные вопросы как раз являются искомыми сущностными противоречиями. Зачем они нам нужны? Противоречия нужны нам для того, чтобы сделать нечто очевидным. Основная сложность здесь состоит в том, что мы привыкли определять вещи через их описание, противоречие же не может нам дать прямого ответа. Зато оно дает нам больше – позволяет увидеть нам нечто в разломе того, на что указывает логика. «Если мы попытаемся определить мир в целом, то мы должны сравнить его с тем, что миром не является, то есть с Ничто. Получается, что мир в целом определяется через Ничто, но Ничто как таковое никак не может быть определено, а поэтому мир в целом никак не определяется»[11]. Как отмечал А.К Сухотин, «новая теория, призванная спасти науку от парадокса, сама должна быть парадоксальной»[12].

Опыт с тремя моделями также убедительно подтверждает: чтобы что-то существовало, необходима возможность того, что это может существовать. Или: если что-то есть, значит, существует возможность того, что это есть, и это зависит не только от самой вещи, но и другой (вещей), способной (способных) вступить с ней (ними) в отношение. А. Эйнштейн задавался вопросом: «Вы действительно считаете, что Луна существует только когда вы на неё смотрите?»[13]. С позиции новой методологии (мышления) на этот вопрос можно дать такой ответ: Луна существует постольку, поскольку мы имеем с ней дело в пространстве нашего мышления. В ином случае она для нас – ничто, хотя она все равно есть (станет ею, как только мы вступим с ней в отношение).

Возможность сопряжена с вероятностью, но не сводится к ней. Комплекс вероятностей существует благодаря возможности, возможность первична. Вероятность рождается в отношении, то есть во взаимодействии вещи (обладающей возможностью) с другой (другими) вещью (вещами), также обладающими возможностью. Возможность – это пред-существование вещи. Отсюда следует, что возможность вещи первична по отношению к самой вещи и ничем не ограничена. Однако реализация вероятности на содержательном поле ограничивается рядом причин, в том числе из-за реализации другой возможности[14]. Опять же, возможность, сменившись существованием, рождает новую (другую) возможность, и так до бесконечности. Говоря другими словами, все возможности не реализуются, хотя существуют независимо от реализации.

Возможность не может быть как-то измерена, она либо есть, либо ее нет. Вместе с тем реализация возможности на содержательном поле ограничивается целым комплексом причин, например, реализацией уже другой возможности. Так, каждый из нас по окончании школы имел возможность стать ученым, музыкантом, дворником, космонавтом или кем-то еще. Однако из бесчисленной серии возможностей реализованной оказалась какая-то одна. Одна из возможностей, реализовавшись, овеществившись, в какой-то степени ограничила вероятность реализации другой возможности, но не уничтожила саму эту возможность, даже если на содержательном поле свела ее к нулю (с возрастом вероятность стать кем угодно из перечисленных персонажей снижается, но в различной степени: стать дворником мы можем в любом возрасте, пока обладаем физическими возможностями держать в руках метлу или лопату, а вот для космонавта такие требования явно недостаточны, хотя они и не исключают возможности полететь в космос, например, в качестве космонавта-туриста, опять же, если допустит медкомиссия). Таким образом становится очевидным, что возможность, каким бы странным это не показалось, совершенно несодержательна. С точки зрения формальной логики у нас как будто имелась только одна возможность – стать либо тем, либо другим. Но на самом деле у нас были все перечисленные возможности и еще масса других, которые мы просто не рассматриваем. «Здравым умом» это понять невозможно, поэтому часто говорят, что задним числом новая возможность не открывается. Это не так. У нас может не быть вариантов (в пространстве мышления), а возможность есть всегда.

Еще пример. Может ли человек поймать рыбу, которой нет? Естественно, невозможно, поэтому вероятность поимки рыбы равна нулю. Но если рыба в пруду плавает, а у этого человека нет ни удочки, ни сети, а голыми руками рыбу он ловить не научен, то может ли он ее поймать? Это возможно, поскольку есть человек и рыба. Однако вероятность (уже на содержательном поле) успешной рыбалки близка к нулю. Если его все-таки снабдить снастями, вероятность поимки рыбы возрастет. При этом будет реализовываться какая-то одна вероятность из комплекса вероятностей: он может поймать рыбу удочкой, сетями, научится делать это руками или как-то еще. Если ему предоставить приманку и хорошую наживку, с каждым разом вероятность может возрастать.

 

 

 

 

Схема – «возможность», помноженная на «вероятность»[15]

 

Поэтому вероятность представляет собой то, что рождается в отношении, во взаимодействии вещей, возможность которых мы здесь рассматриваем. Только отношение определяет вероятность реализации конкретной возможности и способ этой реализации на содержательном поле.

Возможность, таким образом, это пред-существование вещи, не зависящее от отношений и взаимодействий ее с другими вещами. «Если предметы могут входить в со-бытия, то эта возможность должна быть уже заложена в них… Если можно представить себе объект вне события, то вообразить его вне возможности этого контекста нельзя»[16].

Как было отмечено, возможность первична по отношению к вещи. Из приведенного логического опыта с первыми двумя моделями также очевидно, что раз мы куда-то помещаем вещь (в ничто), значит там уже имелась возможность существования вещи. В первой модели уже была возможность существования вещи из второй модели, поэтому, повторимся, возможность – ничто. Это означает, что вещи нет, но ее пред-существование делает ее возможной.

И еще. Если «возможно» – это «ничто», то она гомогенна и полипотентна, благодаря чему обладает неповторимостью и индивидуальностью. Вступая в отношения с другой возможность (возможностями), она порождает пышущий разнообразием мир. Реализуется эта индивидуальность только во взаимоотношениях с другими вещами.

В чем практическая значимость изложенного для гуманитариев? В одном, но самом важном: как только мы начнем рассматривать человека как гомогенную полипотентную возможность, а не как набор личностных характеристик, мы существенно расширяем спектр возможных реакций на его поведение. У нас и так имеется бесчисленное количество возможностей, но пелена содержательности, всевозможных теорий, школ, концепций, нормативных предписаний и наших собственных стереотипов уже почти не оставляют нам выбора.

Благодаря этому теперь мы оказываемся способны разрешить набивший оскомину спор между детерминистами и индетерминистами, то есть в криминологической плоскости примирить основные постулаты классической и социологической школ.

Оставаясь на детерминистских позициях, нам все время представляется, что у виновного лица не было иного выхода, кроме как совершить преступление, то есть у него была только одна возможность действовать. Для объяснения случившегося мы находим причинные комплексы, характерные черты личности преступника и т.п. Но одна возможность – это не возможность, а необходимость, что с детерминистских позиций обусловливает отношение к преступнику как к жертве обстоятельств.

С другой стороны, сказать, что человек абсолютно свободен в выборе варианта поведения, также нельзя. Люди ведут себя в соответствии с выученной социальной ролью, теми возможностями, которые имеются в его психике, и в этом плане могут выбирать только тот вариант поведения, который окажется для них, согласно их же психологическому опыту, единственно приемлемым.

Вероятность совершения преступления (как одного из вариантов поведения) снижается по мере расширения спектра возможностей личности. Следовательно, в криминологическом отношении основная задача общества состоит в социальной адаптации индивида, а та, в свою очередь, сводится к обучению как можно большему количеству способов удовлетворения различных потребностей. Поэтому преступление – это не поведение, а способ организации поведения. Впрочем, сказанное справедливо не только для криминологии.

Если мы рассматриваем человека как Нечто, мы не можем управлять его поведением непосредственно, мы можем управлять лишь вероятностью его поведения. По мере аннигиляции управляемого и управляющих (по мере стремления их к ничто), что проявляется в разотождествлении себя с социальными ролями, увеличивается количество возможностей по управлению поведением, расширяется спектр осознанных возможных реакций на поведение индивида. И почему только многие великие люди такие скромные?

Идентифицируя «Я» человека с чем-то содержательным, мы ограничиваем его возможности. Теория стигмы (Ф. Танненбаум, Э. Сатерленд, Т. Селин и др.) – весьма наглядный пример для подтверждения данного постулата. 

Итак, с чем нам необходимо разобраться в дальнейшем? Нам следует ответить на вопрос, как именно «ничто» может породить такое разнообразие вещей. Нужно будет решить, сводима ли индивидуальность форм и содержаний всех без исключения вещей к каким-то самым общим формам и содержаниям, к инвариантам всех инвариантов. Что-то похожее до нас уже делали наши предки, когда разглядели шар в морском еже, капле воды, человеческом черепе (идеи Платона), то же самое получилось и при появлении числа. Такие попытки предпринимались и предпринимаются постоянно, но только на содержательном поле, благодаря чему существуют типы, классы и категории. Нам же нужно будет все это проделать исходя из высказанных представлений о возможности. Это позволит нам полностью реализовать открыто-системное познание, а инструментом послужит теория принципа – азбука нового языка.




[1]   См.: Рамачандран Вилейанур С. Мозг рассказывает (Что делает нас людьми) [Электронный ресурс] // URL:  psy.wikireading.ru/120798 (дата обращения: 10.01.2017).


[2]См.: Курпатов А.В. Психософический трактат. – С.7.


[3]См.: Курпатов А.В. Методология мышления. Черновик. – «Автор»,  2016 – С. 36.


[4]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 122.


[5]Эйнштейн А. Собрание сочинений в 4-х т. – М.: Наука, 1966. – T. 2. – C. 120.


[6]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 122-123.


[7]См. там же. – С. 122.


[8]  Франк С.Л. Непостижимое. / Сочинения. – М.: Изд-во «Правда», 1990. С. 350.


[9]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 125.


[10]Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. – М.: Республика, 1993. – С. 18.


[11]Сухотин А.К. Парадоксы науки. – М.: Молодая гвардия, 1978.


[12]Вознюк А.В.  Педагогическая синергетика: монография. – Житомир: Изд-во ЖГУ им. И. Франко, 2012. – С. 11.


[13]Абрахам Пайс, Научная деятельность и жизнь Альберта Эйнштейна; Пер. с англ. В.И. и О.И. Мацарских; Под ред. А.А. Логунова. – М.: Наука, 1989.


[14]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 127.


[15]См. там же.


[16]Витгенштейн Л. Философские работы. Часть I. Пер. с нем. / Составл., вступ статья, примеч. М.С. Козловой. Перевод М.С. Козловой и Ю.А. Асеева. – М.: Издательство «Гнозис», 1994. – С. 5, 7.



Криминология в человеческом измерении: Новая методология. В ПОИСКАХ НОВОЙ МЕТОДОЛОГИИ

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. В ПОИСКАХ НОВОЙ МЕТОДОЛОГИИ
Раздел: Личный блог Рыбак_А_З 
19.06.2016 11:36   
Рыбак_А_ЗАвтор: 
Рыбак_А_З


 

 

Начало изложения (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

Предыщуая публикация:  Криминология в человеческом измерении: Новая методология. АНАЛИЗ СУЩЕСТВУЮЩЕЙ МЕТОДОЛОГИИ


В поисках новой методологии

 

Что ж, критический анализ имеющейся методологии, мягко говоря, не вселяет оптимизма. Гуманитарное знание так и не обрело прочного методологического фундамента. И если бы только гуманитарное! По меткому выражению А.Н. Алехина, «мир застыл в напряженной усталости, и человек обреченно ожидает своей участи, не пытаясь даже и не смея уже ни понять, ни представить себе, что «на самом деле» происходит в этом огромном нагромождении событий. Кажется, что человеческий разум перестал озадачиваться пониманием происходящего, и, перестав понимать, отмахнулся от самой возможности понимания»[1]. В результате в науке все больше внимания уделяется формальным процедурам, «индексам цитирования», количеству публикаций и т.п., рассуждения на ученых советах все чаще становятся банальными, прогнозы наивными и почти никогда не сбывающимися, а единственным жизнеутверждающим явлением на собраниях научной общественности становится ирония.

Кажется, что в самих механизмах мышления людей происходит что-то «не то». Социологи отмечают увеличение разрыва между «умными» и «глупыми», резкое снижение качества образования, которое явно не поспевает за происходящими в реальности изменениями. Возникает такое ощущение, что после получения диплома выпускнику, чтобы он что-то знал, нужно заново поступать на первый курс университета. Не отсюда ли раскручивающаяся концепция «непрерывного образования»?

Имея в загашнике огромное количество установленных закономерностей, мы многое можем объяснить и описать, найти массу причин всему происходящему. Правда, почти всегда задним числом, постфактум. Увы, но единственное, что еще объединяет людей и подталкивает к включению в интеллектуальную дискуссию – последние новости в СМИ, на лентах соцсетей и т.д. И то, не потому, что они вызывают какой-то сугубо научный интерес, а всего лишь благодаря информационному вбросу.

Справедливости ради следует отметить, что на подобные проблемы внимание стали обращать намного раньше. Вопрос о достоверности имеющихся знаний давно поднимался в истории философии и науки, что сформировалось в самостоятельное направление поиска – «философию науки», «методологию». На этом пути достигнуто было очень много. Однако, оставаясь на традиционных противопоставлениях «сознания» и «материи», «человека» и «общества», – дальше критики и алармизма продвинуться невозможно, хотя и это было необходимо для вскрытия ряда сущностных противоречий. Но подобный анализ осуществлялся обычно в рамках философии, «предметников» же эти проблемы интересовали мало, обычно только с формальной стороны, на уровне заполнения рубрики «Методология и методика исследования» во введениях и авторефератах своих диссертационных исследований. В этой рубрике диссертанты последовательно перечисляют всеобщие, общенаучные и частнонаучные методы исследования, примененные методики, упоминают теории, послужившие фундаментом для проведенных исследований, с перечислением большого количества имен авторитетных ученых. При этом методологический фундамент этих самых стройных, строгих и аксиоматичных положений редко когда перепроверяется, что, говоря словами классика, заставляет «вновь и вновь натыкаться на эти общие вопросы» (В.И. Ленин). Так что же находится в основании всех оснований?

Прописанный В.И. Лениным и вообще большинством мыслящих людей путь – «от простого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике – вот истинный путь познания» – не только до сих пор является основой основ почти всех исследований, но и имплицитно содержится в подавляющем большинстве наших умопостроений. Ссылки на то, что мир объективен, то есть существует вне человека и независимо от него, верны, но уже явно недостаточны.

По-настоящему ситуация начала меняться сравнительно недавно, когда благодаря развитию техники стало возможным изучать не только структуры головного мозга, наблюдать его функции «на приборной доске», но и то, как он на самом деле «отражает», что ранее было скрыто от философов. Нейрофизиология помогла сместить акцент с вопроса «что» познает человек к вопросу «как» он это делает. А ведь это основной вопрос методологии. О какой технологичности мышления можно говорить, если мы не знаем, как человек взаимодействует с миром? Мы стоим на подступе к тому, чтобы понять, как можно мыслить эффективно, что является непременным условием эффективной деятельности, каких бы вещей эта самая деятельность не касалась[2]. Теперь мы стоим на пороге того, чтобы не только научиться эффективно думать, но и, наконец, отыскать долгожданную «практическую значимость» мышления.

Длительное время основание всех методологических оснований было принято искать в философии. До сих пор в большинстве учебников криминологии диалектика провозглашается всеобщим методом познания, в свет выходят различные «философии уголовного права»[3], а на первых страницах монографий, диссертаций, части научных статей авторы стремятся в качестве «печки» использовать различные философские концепты. И это несмотря на то, что никаких достоверных объяснений содержащимся в недрах философии обоснованиям найдено не было.

Появление в конце XIX столетия психологии также не исправило ситуацию в методологическом отношении. Да, психике в методологиях гуманитарных исследований, в том числе в науках криминального цикла, стало уделяться более пристальное внимание, но дальше различных типологий и классификаций дело не пошло. Подумать только, но в том же уголовном праве конструкции основных форм вины за полтора столетия почти не изменились, и это несмотря на то, что психология уже давно обрела статус фундаментальной академической науки! В ряде междисциплинарных работ по уголовному праву и психологии[4] последняя до сих пор не проявила никакого критического интереса ко многим уголовно-правовым конструктам, тем самым показывая свое даже не прикладное, а обслуживающее значение. Автору настоящего труда нигде не удалось найти психологические обоснование необходимости применения уголовного наказания, основным моментам («сознание», «воля») вины и многого другого. Да, в уголовном законодательстве появилось много эффективных институтов, но скорее по наитию, чем на прочном методологическом фундаменте.

Впрочем, теперь немного стало проясняться, почему такое происходило и происходит. Философия и психология декларировали абстрактные и условно-гипотетические предметы своего исследования: философы искали «истину», а психологи занимались «психикой», причем ни один философ ни разу не смог назвать критерия «истины», и ни один психолог до сих пор не сможет сказать, где начинаются и где заканчиваются границы «психики». В результате на исходе ХХ века названные умозрительные фикции стали покидать поле боя, ведь практическая полезность философских и психологических исследований в плане влияния на социальную практику оказалась ничтожна. По крайней мере, философские и психологические исследования на практике очень мало востребованы[5]. Иначе и быть не могло, поскольку изучать «функцию», игнорируя «орган», бессмысленно.

В итоге, как метко отмечает А.В. Курпатов, перед нами уже не кризис, а именно конец философии и психологии. Когда все прогрессивное человечество засвидетельствовало «конец истории», окончательный крах всех ценностей, активно развивающаяся нейрофизиология (нейропсихология) «постучала снизу» и неожиданно показала выход из этого сложнейшего тупика[6].

Положение дел в гуманитарных науках в ближайшее время должно неизбежно и кардинально измениться. Уже сейчас становится очевидно, что любой, кто стремится управлять поведением человека, – и криминолог здесь, безусловно, не исключение, – но не знающий, на каких принципах работает человеческий мозг, будет напоминать врача, который, имея на руках современные диагностические приборы, продолжает ставить диагнозы посредством пальпации пульса[7]. Бесчисленное количество концептов, на которых держится методология гуманитарных наук, скоро просто отпадет и будет представлять интерес лишь в качестве музейных экспонатов. Тем не менее, паниковать по этому поводу вовсе не стоит, ведь новая методология не дискредитирует установленные закономерности и другие заслуживающие внимания знания, она даст больше – создаст карту исследуемой нами реальности. Даже если и придется от чего-то отказаться раз и навсегда, сопротивляться этому будет совершенно бессмысленно.

Вместе с тем, если что-то ранее не было известно, это не означает, что не было известно ничего. Ряд замечательных научных прозрений все-таки произошел в рядах философов и психологов.

Об ограниченности закрыто-системного познания заговорили давно. Первыми из философов, кто бросили ему прямой вызов, оказались экзистенциалисты, которые отказались от закономерностей. Но свято место пусто не бывает, и на смену закономерностям приходят «допущения», возникающие откровенно интуитивно и чувственно. Экзистенциализм провозглашает невозможность объективного и рассудочного познания, предлагая взамен весьма умозрительный концепт «экзистенции», при этом даже не удосуживаясь определить его. Впрочем, отказ от определений – один из постулатов экзистенциализма. Если говорить о сфере социально-гуманитарных наук, то такой подход приводит к угрозе релятивизации научного знания, содержание которого теперь может быть определено не природой как суть предметом любого научного изыскания, а конкретно-историческими условиями и социальным контекстом.

И все-таки, именно благодаря экзистенциализму появляется то, что обладает колоссальным потенциалом и что отсутствует в закономерностном познании. На авансцену научного познания выходит Человек как самоценность. Во главе научного поиска оказывается именно он, а главным становится антропологический вопрос: «Что есть человек?»[8].

Физики, как им и положено, первыми взялись за внедрение нового принципа познания. Открытия в области квантовой механики привели к тому, что «пришлось вообще отказаться от объективного – в ньютоновском смысле – описания природы»[9]. «Если в наше время можно говорить о картине природы, складывающейся в точных науках, речь, по сути дела, идет уже не о картине природы, а о картине наших отношений к природе. Старое разделение мира на объективный ход событий в пространстве и времени, с одной стороны, и душу, в которой отражаются эти события, — с другой, иначе говоря, картезианское различение res cogitans и res extensa уже не может служить отправной точкой в понимании современной науки»[10].

Данный подход окончательно развязал руки исследователям, ведь отказ от окончательной истины привел к отказу от истины вообще, поэтому для познания в целом не стало никаких препятствий. Позволено стало даже отказываться от четкого и ясного формулирования познанного, а это помогло уже освободиться от пут понятийной и знаковой систем. Правда, не без последствий, о чем свидетельствует драматическая судьба того же психоанализа (З. Фрейд).

Особенно интересным для обществознания оказалось такое живое понятие экзистенциализма, как понятие «Я – Ты», авторство которого приписывают М. Буберу: «Ни одиночка как таковой, ни совокупность как таковая не являются фундаментальными фактами человеческой экзистенции. То и другое, рассматриваемое само по себе, – всего лишь мощные абстракции. Одиночка есть факт экзистенции постольку, поскольку он вступает в жизненное отношение с другим одиночкой; совокупность есть факт экзистенции лишь постольку, поскольку она слагается из жизненных отношений человеческих единиц. Фундаментальным фактом человеческой экзистенции является „человек с человеком“… Она коренится в том, что существо мыслит другое как другое, как именно это, определенное, иное существо, чтобы соединиться с ним в сфере, простирающейся за пределы их собственных сфер. Эту сферу, возникающую с тех пор, как человек стал человеком, я называю сферой Между (des Zwischen). Реализуя себя в весьма различной степени, эта искомая величина тем не менее является первичной категорией человеческой действительности. Вот откуда должно выйти истинное Третье. Особое видение мира, на котором основано понятие „Между“, обретается там, где отношения между человеческими личностями локализованы не во внутренней жизни индивидов (как это обычно бывает) и не в объемлющем и определяющем их мире всеобщего, но, по сути дела, между ними. „Между“ – не вспомогательная конструкция, но истинное место и носитель межчеловеческого события»[11]. Данная цитата сама по себе не передает всей глубины и значения понятия «Я – Ты», но ведь это только начало. Самое главное здесь состоит в том, что познание чего бы то ни было возможно исключительно через отношение. Отношения между вещами обретают значение не менее важное, чем сами вещи, более того, подчеркивается, что вне отношений ничего познано быть не может. Причем под «вещью» как объектом познания в методологическом смысле правомерно понимать и человека. Как отмечают А.В. Курпатов и А.Н. Алехин применительно к анализу творчества М. Бубера, «отношения – это то, что есть везде, где что-то есть; отношения по сути своей аналогичны друг другу, а человек – феноменальный носитель яркой манифестации этого принципа»[12].

Наконец, благодаря экзистенциализму пространство и время превращаются из арены, на которой разворачивается бытие, в реальности, распределенные между отдельными людьми, то есть не люди находятся в пространственно-временном континууме, а у каждого индивида имеется свой собственный пространственно-временной континуум. Разумеется, сказанное следует понимать не в сугубо физическом, а в методологическом смысле. По этому поводу С. Эспиноза писал: «„Я“ существует не само по себе, а в окружении других, которые с тем же правом могут говорить о своем времени и своем пространстве. Пространство и время – реальности, распределенные между людьми. Потому лучше сказать, что человек не существует, а сосуществует с себе подобными в том сплетении связей, из которых выткана любая человеческая жизнь… Пространственно-временное измерение – единственная дверь, через которую человеческая личность может выйти в мир своего существования. Для каждой жизни в отдельности оно представляется чем-то физическим, которое, хотим мы того или нет, навязывает нам свою реальность и заставляет с ним считаться… Пространство и время – координаты, образующие человеческое „где“. Без пространства и времени невозможно развитие человеческой личности»[13]. Так провозглашается право каждого человека свидетельствовать истину от самого себя, право на неприкосновенность его мировоззрения.

В сфере криминологических исследований такой методологический плюрализм не просто привел к появлению большого числа теорий различного толка, но и фактически узаконил право любого криминологического исследования претендовать на самостоятельное направление. Поэтому идея «сколько криминологов – столько и криминологий» выглядит адекватным отражением реального состояния дел в этой науке. Более того, криминология вышла из уголовного права и распространилась довольно далеко, вплоть до мировоззренческих аспектов, за что в некоторых ипостасях даже стала называться философией уголовного права. В известном смысле она стала выполнять роль своеобразной культуральной практики, приступила к изучению явлений, которые в юридическом смысле не могут быть названы преступными или вообще противоправными. Но что дальше?

 

Основания новой методологии

 

Итак, закономерностный, то есть закрыто-системный, подход нас не устраивает по причине того, что он работает в зоне вероятностей на основе закона больших чисел. Зная причинные комплексы, мы можем рассчитать вероятность развития системы в том или ином направлении, но что стоит такое решение, когда оно касается конкретной вещи, конкретного человека, ведь правоприменение по определению индивидуально определено? Как предотвратить совершение преступления со стороны конкретного лица или уберечь конкретного индивида от посягательства на его права и свободы?

Очевидно, что для таких конкретных случаев закономерности оказываются бессмыслицей, и нам необходим подход, основанный не на теории вероятности, а на теории возможности. Только он способен обеспечить технологичность и практическую значимость наших знаний.

Дальнейшее изложение во многом будет опираться на несодержательный подход, основанный в работе А.В. Курпатова и А.Н. Алехина «Философия психологии. Новая методология»[14]. Необходимость применения именно несодержательного подхода вызвана тем, что открыто-системный подход возможен только в структуре несодержательных понятий, ибо содержание топит наши знания в путах языка и понятий, малосущественных деталях, сводит к банальному описанию и последующим абстракциям. Именно несодержательный подход позволяет описать любые системы так, что они могут впустить в себя любой новый опыт, помогает отойти от работы со знаками и перейти к работе с конкретными вещами.

Для этого нам необходимо обратиться к феномену противоречия.

 

Противоречие

 

Любые оформляемые на сегодняшний день результаты криминологических исследований, которые могут найти отражение в законодательстве, обречены на основанное на ограниченном детерминизме закрыто-системное познание, поскольку что бы ни исследовалось, оно, упрощенно говоря, представляет собой ответы на вопросы «Что?» (преступление, преступник, преступность) и «Почему?» (криминогенная среда, дефекты ценностно-нормативной ориентации и потребностно-мотивационной сферы, социальные противоречия, конфликт культур и т.п.). Однако направлений научных исследований, которые позволили бы ответить на вопросы «Зачем?» и «Как?» (исходя из «Зачем?»), не так много, по крайней мере, они не находят достойного воплощения в правотворческой и правоприменительной сферах, да и вряд ли с учетом используемого инструментария могут найти такое воплощение.

Справедливости ради следует сказать, что некоторые криминологические концепции совершенно точно отражают суть диады «преступление – наказание», причем в достаточно смелой интерпретации. Так, рядом исследователей отмечается, что преступники нужны обществу исключительно как «козлы отпущения», что тюрьмы нужны богатым для защиты своей собственности и привилегий, представляют собой разновидность индустрии[15]и т.д. Весьма точным здесь выглядит утверждение А.И. Долговой, определяющей преступность, как «социальное явление, заключающееся в решении частью населения своих проблем с виновным нарушением уголовного запрета»[16]. Но все это представляет собой лишь постмодернистские «штучки», разъяснение по теме, которое бессильно в ответе на вопрос «Как?», ведь любой ответ, начинающийся со слов «Потому что…» или «Для того чтобы…» свидетельствует нам о том, что на самом деле мы отвечаем на вопрос «Почему?», а не «Зачем?». И сейчас, может быть, самое важное: если все же допустить, что представители упомянутых направлений действительно отвечали на вопрос «Зачем?», причем отвечали по существу, возможно, верно, то все равно открытым остается другой вопрос – о том, как они это делали? Вряд ли эти упомянутые персоналии проводили, например, какой-нибудь опрос представителей органов власти, а те именно так и отвечали на него: «Да, мы пишем и принимаем законы, чтобы отдельных индивидов приносить в жертву ради успокоения общественности, из собственных корыстных намерений, да и тюрьмы пустовать не должны». До таких откровений дело пока не дошло. Не дошло к сожалению, поскольку если бы имело место хотя бы смутное осознание оного, ситуация наверняка изменилась бы. А пока благими намерениями дорога выстилается в ад. Так будет продолжаться до тех пор, пока представители гуманистического направления не смогут доказать технологичность и эффективность мышления, с помощью которого они пришли к подобным выводам. Ссылки на опыт других государств не убеждают, поскольку всегда есть противоположные примеры, из-за которых любой гуманистический дискурс превращается в игру с нулевой суммой.

Проблема, как уже неоднократно подчеркивалось, в языке, который служит знаковым отражением содержательных элементов человеческого мышления. Язык просто не может работать с реальностью, точнее, его реальностью являются лишь знаки. Вместо того, чтобы «подцепить» реальность, логико-семантическое мышление, получая ответы на вопрос «Что?» по нескольким пунктам, довольно произвольно пытается объединить их в систему. Произвольно оно это делает потому, что наше мышление весьма склонно бороться со всякими противоречиями. Оно незаметно для своего носителя замазывает их, а там, где такой замазки не хватает, конструирует недостающие детали, находит объяснение любым, казалось бы, неразрешимым парадоксам, лишь бы не озадачиваться, поскольку противоречие рождает почти никогда не осознаваемую тревогу[17]. По такому принципу происходит любое описание, так же возникает диалектика, иногда «формально истинная» (например, парная категория «преступление-наказание»), иногда «историогенная» (например, динамика преступности), что также ничего не меняет, поскольку описательный характер никуда не исчезает, а сущность явлений так и остается нераскрытой. Мышление, избегающее противоречий, уподобляется уже упомянутому при анализе философии Гегеля перемножению различных чисел: результат заранее предопределен, даже когда кажется неожиданным для исследователя. В этом отношении афоризм «открытие можно сделать, только если чего-то не прочитал» довольно точно отражает состояние современной гуманитарной науки. Пока мы остаемся на данных позициях, количество аргументов будет всегда равно количеству контраргументов.

Итак, логика не «копает» познаваемое, а «строит» себя на нем[18]. С помощью языка она создает метауровени реальности, затем еще метамета- и т.д. уровни реальности, которые к самой реальности никакого отношения не имеют. В результате те же законодатели и правоприменители имеют дело не с явлениями реальности, а их знаковыми отражениями, при том что сами эти явления уже могут измениться до неузнаваемости. Когда-то взяточничество считалось одним из самых опасных проявлений коррупции. С тех пор многое изменилось. В нынешних условиях, когда информация, а сегодня может уже даже возможность получить ее в любой момент, представляет куда более ценный ресурс, чем пачка наличных купюр. Взяточничество скорее представляет собой пародию на коррупцию. Но по сложившемуся некогда стереотипу до сих пор, когда речь заходит о борьбе с коррупцией, в первую очередь интересуются количеством «посадок» за взятки, «берут» проблему количеством раскрытых преступлений и привлеченных к уголовной ответственности. Или другой пример. Человек в момент совершения насильственного преступления проявил свои худшие качества. С точки зрения законности он должен понести уголовную ответственность. Однако к моменту начала отбытия наказания он раскаялся или, наоборот, начал бравировать содеянным, что, конечно же, как-то могло быть учтено в приговоре. Но разве кто-то может определить, какой точный срок наказания потребуется для исправления виновного, и возможно ли оно в принципе. Так и хочется опять поделить всех преступников на две категории: 1) те, которые никогда не должны попадать в тюрьму, и 2) те, которые никогда не должны выходить из тюрьмы, – диалектика во всем своем великолепии.

Избегая противоречий, наши отношения с миром навсегда окажутся формальными. Это снимает озадаченность, но ничуть не приближает к познанию реальности.

Далее. Язык обозначает состояние, ведь если есть «если», то должно быть и «то». Поэтому язык не может обойтись без временной системы координат, он обречен на объяснения и рождение прогнозов. Даже обозначаемые глаголами и деепричастиями явления реальности мы невольно превращаем в состояния. Реальность же насквозь процессуальна. Состояние всегда либо в прошлом, либо в будущем. Истинное настоящее – это не состояние, а своего рода математическая точка на «шкале времени», при том что никакой шкалы-то нет. Следовательно, язык обозначает то, чего в реальности нет, и в привычном понимании он не может быть основой для познания. На этот счет О. Розеншток-Хюсси отмечает:«Мы найдем либо общий язык, либо – общую погибель. Мы должны открыть единое основание для социального мышления. В противном случае массы обойдутся без нас, махнув рукой на нашу непостижимую разобщенность»[19].

Новая наука должна строиться на противоречиях. Еще Аристотель возвещал, что противоречия должны стать основой настоящей науки. Однако нам необходимо определиться, что же такое противоречие.

Диалектика пытается отождествить противоречие и противоположность. Противоположность она выставляет в качестве необходимости любого познаваемого явления, своего рода обязательного эффекта взаимодополнения, что является самым настоящим допущением: от «день существует потому, что есть ночь» до «преступность растет из-за того, что с нею недостаточно борются» и «экспроприации экспроприаторов». Но кто сказал, что, во-первых, противоположности не могут существовать друг без друга, во-вторых, что противоположности дополняют друг друга до целостности?

Дальнейший шаг, который сделала диалектика, это низведение противоречия до противоположности. Произошло это потому, что противоположность была принята ею в качестве фундаментальной категории, то есть противоречие стало приниматься диалектикой разновидностью противоположности. В результате, если нечто начинало противоречить объявленным аксиомам, оно обретало статус противоположности и не оставалось никакого иного выхода, как объявить между ними непримиримую борьбу, и тогда «кто-кого».

На самом деле, то есть в реальности, никаких противоположностей не существует. Противоположности – это всего лишь две стороны одного и того же качества, две далеко отстоящие друга от друга точки на кривой распределения Гаусса, поэтому любое противоречие между ними всегда будет контекстуально. Например, человек не может быть только преступником или только положительным героем. Он всего лишь проявляет различные качества своей натуры в зависимости от ситуации. Физическая агрессия (насилие) по отношению к более слабому – одно, а на боксерском ринге или в освободительной войне – другое. Корысть в ситуации, когда можно незаметно что-то украсть – еще одно, а понимаемая как предпринимательская жилка, азарт – еще другое. Диалектика склоняется к тому, чтобы столкнуть лбами агрессию и ее противоположность, при этом провозглашая в качестве противоположности что угодно – пассивность, раболепствование, любовь и т.д., вплоть до разворота к другому полюсу –  «еще намного большей агрессии»; точно также она стремится противопоставить корысть чему-то иному, тоже якобы противоположному – альтруизму, расточительности, бесхозности, или, если развернуть дихотомию в другую сторону, «простую» корысть противопоставить уже чудовищной алчности, и т.д. И потом, разве все перечисленные качества и еще масса других не могут встречаться в одном индивиде, причем одновременно?

В языке диалектическая противоположность может быть справедливой, поскольку помогает осознать отсутствие истинных суждений. Но говорить, что подобным образом дела складываются в реальных явлениях или вещах – непростительное допущение. В реальности нет места ни противоположностям, ни противоречиям. Шутки ради можно сказать, что электрону, если бы он как-то умел думать, было бы все равно, что в одном случае он представляется как частица, а в другом – как волна. Он «живет» в своей реальности, оба описания для него ни противоположны, ни противоречивы, он к ним индифферентен.

Опять же, что же такое тогда противоречие? Противоречие возможно только там, где происходит соприкосновение познающего с природой. Оно рождается во время взаимодействия и умирает, как только это взаимодействие прекращается. Его невозможно изучить и уж тем более описать, что постоянно пытается предпринять диалектика[20].

Противоречие открывает систему, сталкивает познающего с реальностью. Понимание того, что провозглашенные в УК РФ цели наказания на самом деле не достигаются при невозможности на данном историческом этапе отказаться от наказания, способно гораздо лучше вскрыть сущность наказания, чем самые подробные описания и целей наказания, и различных пенитенциарных систем. Познание явлений не содержательно, а в противоречии с другими явлениями служит самым мощным оружием против агностицизма. Поэтому новая методология должна быть основана на противоречиях, а не на логике и диалектике, которые полностью лишены реального содержания и имеют с реальностью исключительно формальную связь. Возможно, что ставшее афоризмом выражение А. Эйнштейна «Есть только две бесконечные вещи: Вселенная и глупость. Хотя насчёт Вселенной я не вполне уверен», передает гораздо больше смысла, чем написанное выше, ведь оно таит в себе то самое искомое противоречие.

Чтобы реализовать замышляемое, необходим новый язык, основанный на несодержательных принципах мышления, с которым мы и познакомимся в дальнейшем.




[1] Курпатов А. Методология мышления. Черновик. – Трактат, 2016. – С. 7.


[2] См. там же. – С. 9-10.


[3] См., например: Философия уголовного права / Сост., ред. И вступ. статья докт. юрид. наук, проф. Ю.В. Голика. – СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2004. – 348 с.


[4] См., например: Ситковская О.Д. Психология уголовной ответственности. – М.: Издательство НОРМА, 1998. – 285 с.; Скляров С.В. Вина и мотивы преступного поведения. – СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2004. – 326 с.


[5] См.: Курпатов А. Методология мышления. Черновик. – Трактат, 2016. – С. 15.


[6] См. там же. – С. 16.


[7] См. там же.


[8] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 67.


[9] Гейзенберг В. Шаги за горизонт. – М.: Прогресс, 1987. – С. 192.


[10] Там же. – С. 303-304.


[11]  Бубер М. Два образа веры. – М.: Республика, 1995. С. 230.


[12] Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 69.


[13]Эспиноза А.С. Кто есть человек? Философская антропология // Это человек: Антология. – М.: Высш. шк., 1995. – С. 98–99.


[14] Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 113-122.


[15] См.: Зак Ф. Экономические подходы в уголовной политике // Уголовное право. – 1999. – №1. – С.98-99; Кристи Н. Борьба с преступностью как индустрия: Вперед к ГУЛАГ’у западного образца. М., 2001.


[16] Долгова А.И. Преступность, ее организованность и криминальное общество. – М.: Российская криминологическая ассоциация, 2003. – С.7.


[17] См.: Канеман Д., Словик П., Тверски А. Принятие решений в неопределенности: Правила и предубеждения. – Харьков: Гуманитарный центр, 2005. – 632 с.


[18] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 69.


[19] Розеншток-Хюсси О. Речь и действительность. – М.: Лабиринт, 1994. – С. 13.


[20] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 121.


Криминология в человеческом измерении: Новая методология. АНАЛИЗ СУЩЕСТВУЮЩЕЙ МЕТОДОЛОГИИ

Предыдущая публикация здесь

Анализ существующей методологии

 

Человек бреется бритвой, которую держит в правой руке.

Он смотрит в зеркало и видит, что в зеркале его отражение бреется левой рукой.

Он говорит «О! Левое и правое поменялись местами.

Почему же не поменялись местами верх и низ?»

Г. Бейтсон, «Разум и природа. Неизбежное единство»

 

Универсальные методы познания (логика и математика)

 

В научной методологии обычно уделяется недостаточное внимание тому, что можно назвать универсальными методами познания, присущими человеческому познанию в целом – как научному, так и практическому. Основными универсальными методами являются логические, которые основываются на применении в процессе исследования формальной логики. Полагаю, что к ним следует отнести логику и основанную на ней (логике) математику.

Логика. Для простоты изложения позволим себе отождествить логические и формально-логические методы. К ним относятся:

– анализ и синтез;

– абстрагирование;

– обобщение;

– индукция и дедукция;

– аналогия;

– моделирование и др.

Вкратце остановимся на них.

Все указанные логические приемы работают лишь в области закрытых систем, порожденных нашим восприятием реальности. Ничего из перечисленного в реальности не существует. Анализ (разделение) и синтез (установление отношений между разделенными частями) являются фундаментальными мыслительными актами, без которых невозможно логическое мышление. Однако это всегда привнесение в реальность искусственного, которое неизбежно вносит искажения в наше понимание мира.

Данный процесс имеет надежный физиологический фундамент и поэтому трудно осознаваем. Восприятие окружающей действительности возможно лишь при условии, когда некоторые качества одного и того же явления становятся очевидными. Поэтому мы весьма склонны к тому, чтобы мыслить дихотомиями. Но одно дело «светло – темно», «громко – тихо», «жарко – холодно», «недосол – пересол», и совершенно другое – «добро – зло», «справедливо – несправедливо», «гуманно – бесчеловечно». Дихотомии, имея физиологический фундамент, склоняют человека к нахождению соответствующей точки обзора между полюсами качеств. Так выстраивается индивидуальная система координат каждого из нас, однако необходимо иметь в виду, что таких точек обзора и систем координат столько же, сколько и людей. Поэтому наши результаты познания никогда не будут полностью соответствовать друг другу.

Мы сильно заблуждаемся, когда думаем, будто обладаем способностью знать психическое отношение другого человека к той или иной вещи, в том числе к нам самим, без прямого сообщения с его стороны. Подспудно мы все это понимаем, что приводит нас к поиску некоего компромисса, который принято именовать объективностью. Но опыт каждого из нас настолько уникален, что все договоренности в данном отношении могут существовать лишь на абстрактном уровне, то есть вне реальности. Об абстрагировании уже говорилось в предыдущей публикации.

Без дихотомий невозможно выделение объекта из пространственно-временного континуума, а, следовательно, и логическое мышление. Становясь на путь логики, мы начинаем оперировать не собственно объектами, а лишь их качествами, знаками (не «плеромой», а «креатурой» по К.Г. Юнгу). Именно логика также делает возможным установление причинно-следственных связей, причем выбор связываемых элементов чаще всего производится произвольно и неосознанно. Нет ни одного формального критерия, по которому в реальности можно было бы отделить причины от условий. Такое выделение возможно лишь в контекстуальном языковом поле («основанием уголовной ответственности является совершение деяния…» (ст. 8 УК РФ), но никак не в реальности.

Сам же механизм причинно-следственно означивания разворачивается по одному из двух сценариев:

1)               временная последовательность по принципу «раньше-позже». Да, одного лишь временного разрыва для констатации наличия причинной связи вроде как недостаточно. Поэтому алгоритм установления причинности, например, между теми же общественно опасным деянием и общественно опасными последствиями предполагает еще, чтобы именно это деяние обусловило наступление этих последствий. То есть, не будь деяния, последствия не наступили бы. Но, простите, не пахнет ли здесь мистификацией, ибо «если бы, да кабы» – это как гадание на кофейной гуще (напомню, что наша задача – достоверность результатов познания). Что касается последнего признака причинно-следственного отношения – «связь между общественно опасным деянием и общественно опасными последствиями должна быть не случайной, а необходимой», – то он уже в чистом виде субъективен. Как опять насчет достоверности? И это рассмотрено только на одном из самых простых примеров, которые иногда в практическом воплощении вообще не вызывают проблем (выстрел в голову – смерть). Кстати, как раз именно в таких случаях учение о причинно-следственной связи требуется меньше всего. А если дело коснется причинных комплексов преступности? Вроде как уже давно установлена связь между бедностью и преступностью, но кто учел, что чем богаче человек, тем легче ему «отмазаться» от проблем с законом? И все ли вредные для общества деяния т.н. белых воротничков подпадают под статьи уголовных кодексов?;

2)               сходство (умозрение) имеет самое прямое отношение к обобщению, индукции, дедукции и аналогии. Как уже было сказано, социально-гуманитарные науки во многом позаимствовали методологию естественных наук. Так, М.В. Ломоносов открыл закон сохранения вещества, затем экстраполировал его на закон сохранения энергии, что вскоре позволило всем без разбора говорить о существовании некоего «всеобщего закона природы». Но что значит эта закономерность для обществознания? Действительно ли есть нечто подобное «закону кармы» (как он понимается в буддизме), когда любой наш поступок получит соответствующий отклик со стороны, и нам, так сказать, воздастся по заслугам? Как отмечают А.В. Курпатов и А.Н. Алехин, даже неверующий человек признает наличие «божьего провидения», если кто-то, по его мнению, виновный («плохой») оказывается пред лицом страдания и неразрешимых проблем. «Есть все-таки Бог, есть! Он видит, Он все видит!»[1]. Но стоит рассмотреть конкретную ситуацию, как окажется, что любое «воздаяние» – чистая случайность, совпадение бесчисленного количества факторов (условий). Это тем более очевидно, когда дело касается нас самих. Обычно в таких случаях мы объясняем все тем, что «не повезло» или сработал какой-то «закон подлости». Данную механистичность физического мира, в том числе законы инерции, экономии, энтропии, более того, даже дарвиновскую систему естественного отбора, бессмысленно экстраполировать на человека и сферу социальных отношений вообще, поскольку человек – открытая система, для которой любое равновесие всегда будет иллюзией. Если и существует какой-то «фактор успешности», то его имеет смысл увязывать со степенью открытости гносеологического аппарата человека новому опыту, что обычно проявляется в его способности к приспособлению к постоянно изменяющейся реальности.

Итак, возвращаемся к логике в целом.

Логика, оперируя уже не самими означенными объектами, а только лишь их тенями (знаками), способна создавать многоэтажные логические конструкции (логические уровни по Б. Расселу). Следуя по такому сценарию, она уже не работает с реальностью, а строит себя на ней. На этом основаны все классификации, типологии и пр. Если после создания логических конструкций что-то меняется в самих объектах, логика, не разрушив имеющуюся конструкцию, уже просто не сможет данных изменений учесть. Она так и будет ходить по кругу объяснений (логических), замазывая появляющиеся противоречия новыми вполне обоснованными (логичными) объяснениями. Или два противоречащих друг другу факта она объединяет одним общим наименованием, опять создавая более высокий логический уровень. Показательный пример – преступник, который объясняет совершение кражи тем, что «хочешь жить – умей вертеться». Таким образом, логика создает не реальность, а псевдореальность.

Попытки приспособить реальность под свои лекала вызовут лишь напряженные отношения с ней, что будет только увеличивать разрыв между познающим и познаваемым, и приведет к ошибкам. Чтобы снять данное напряжение, сделать непонятное понятным, найти точку опоры, мы очень часто пускаемся в объяснения, привнося свое собственное видение сути дела, свои смыслы и закономерности. Технологии анализа, синтеза, абстрагирования и обобщения предназначены исключительно для этого, что никак не влияет на саму реальность.

Объяснение строится на описании. Однако в самом процессе описания значительная часть информации отбрасывается. Чистое описание должно содержать указание не только на все факты, которые свойственны описываемому явлению, но и на все связи, существующие между ними. На самом деле в описание попадает весьма незначительная часть того, что могло бы быть воспринято. Это подтвердит любой следователь или оперативник, хотя бы раз проводивший осмотр места происшествия. Объяснение не содержит какой-то качественно иной информации по сравнению с той, которая имеется в описании, и не дает никакого выигрыша в понимании, помимо того, что уже отразилось при описании[2]. Более того, само описание невозможно без объяснения, – объяснения того, что должно в это описание попасть. В конечном итоге объяснение может вообще обойтись без реальных вещей, для него достаточно означивания, поэтому даже при вполне скромном описании объяснений может быть много. Здесь мы опять возвращаемся к соотношению эмпирического и теоретического уровней познания.

Принято считать, что чем более точное описание и объяснение произведены, тем лучше. Говоря другими словами, построенная на закономерностях наука стремится создать такую карту, которая в наибольшей степени соответствовала бы местности (стремление к Абсолютной истине). Для этого используются различные инструменты и приборы, которые все глубже и глубже дают нам всмотреться в то, «что же там». Парадокс, однако, состоит в том, что чем глубже мы во все это всматриваемся, тем меньше мы начинаем понимать, а истина в этом смысле оказывается недостижимой. И проблема здесь вовсе не в неразвитости технологий, а в том, что наше описание, так называемая научная картина мира, всегда будет состоять из слов, картин и цифр, в общем, знаков, тогда как описываемые научным языком объекты будут всегда состоять из плоти, крови и процессов.

Эту мысль обычно иллюстрируют следующим образом. Предположим, что у нас есть ряд чисел. При этом существует предпосылка (гипотеза), что он упорядочен:

 

2, 4, 6, 8, 10

 

Если человека спросить, каким будет следующее число в этом ряду, он наверняка ответит, что это будет «12». Однако если следующее число будет 27, то сразу становится очевидным противоречие.

 

2, 4, 6, 8, 10, 27

 

Что обычно делает исследователь в этой ситуации? Он начинает исследовать ряд чисел для того, чтобы получить более общую закономерность. И вот очередная «победа»:

 

2, 4, 6, 8, 10, 27, 2, 4, 6, 8, 10, 28, 2, 4, 6, 8, 10, 29, 2, 4, 6, 8, 10...

 

Если теперь попросить познающего отгадать следующее число, он, вероятнее всего, ответит: «30». При этом он в своем ответе будет опираться на так называемую «бритву Оккама» («предпочтение следует отдавать простейшей из всех предпосылок, согласующихся с фактами»).

Задача закрыто-системного мышления сводится к тому, чтобы наиболее простым языком объяснить окружающий человека мир. И тот, кто при описании использует наименьшее количество символов (вспомним, к примеру, Е=мс2), считается лучшим ученым. 

Однако, никогда не известно, каким будет следующий факт. Нам, для того чтобы сделать жизнь объяснимой, следует предпочесть простой ответ и принять уверенность в том, что последовательность упорядочена. Но следующий факт всегда может вывести нас на более высокий уровень сложности. Именно поэтому научный прогноз (предсказание) не может быть абсолютно достоверным, поэтому наука никогда не сможет доказать никакого обобщения таким образом, чтобы прийти к окончательной истине. Как уже неоднократно говорилось, применяющая закрыто-системный подход наука оказывается лишь способом восприятия и извлечения из воспринятого того, что можно назвать закономерностью.

Альфред Кожибски на этот счет утверждал, что познание людей ограничено, во-первых, структурой их нервной системы и, во-вторых, структурой их языка. Люди не могут напрямую переживать мир, и взаимодействуют с ним только посредством «абстракций» (невербальных впечатлений или сведений, полученных центральной нервной системой, и вербальных индикаторов, выраженных в языке). Знаменитое выражение А. Кожибски «карта не есть территория» предполагает, что наше восприятие и наш язык всегда обманчивы в отношении «фактов», с которыми нам приходится взаимодействовать. Структура нашей нервной системы не соответствует тому, что происходит в действительности. Поэтому он настаивал на более осознанном подходе к вопросу несоответствия нашего описания реальности, наших гипотез и теорий о реальности и самой реальности[3].

Основоположник генеративной лингвистики Ноам Хомский разработал учение о глубинной и поверхностной структуре языка[4]. Его основная идея состоит в том, что когда мы говорим, никто из нас не дает полное описание мыслей, стоящих за словами, и если бы мы попытались полностью описать наши мысли, мы никогда не закончили бы говорить просто потому, что вербальное описание не может рассказать об опыте все. Внутренняя репрезентация индивидуального опыта неисчерпаема, поэтому мы вынуждены сокращать описание. Благодаря Н. Хомскому в лингвистике существуют понятия «глубинной структуры» и «поверхностной структуры». Глубинная структура неосознаваема, поскольку некоторая ее часть располагается на уровнях, предшествующих словам и мыслям, некоторая – вообще за пределами того, что можно описать словами. В итоге поверхностные структуры (слова) не могут полностью передать информацию от одного субъекта другому. Язык также невозможен без представления непрерывных процессов как процессов законченных, его сущность состоит в изменении процесса глубинной структуры (деяние, движение и т.д.) в статическое событие поверхностной структуры (это явление называется номинализацией). Для того чтобы в целях восстановления коммуникативной функции права бросить вызов номинализациям, нужно направить процесс в обратную сторону – деноминализации, так сказать, превратить «вещь» в процесс. Деноминализация помогает законодателю и правореализатору соединиться с опытом таким способом, который позволит ему осознать свою роль в процессе. Это сложно, но возможно.

Далее. Наше восприятие ограничено порогом. То, что выше или ниже порога нашего восприятия, находится вне способа нашего существования, и не может быть познано. Изобретение телескопа, микроскопа, точных средств измерения расстояния и времени представляют собой не более чем продолжения наших несовершенных органов чувств, но сами они органами наших чувств не становятся. Электронный микроскоп, с помощью которого можно разглядывать атомы, по замыслу конструктора сделан так, что мы можем видеть лишь отражения этих частиц, но сами частицы мы увидеть не можем. Поэтому «на самом деле» они могут быть вовсе не такими, какими мы их себе увидели и представили через окуляр микроскопа; мы никогда и не узнаем, какие они «на самом деле». Таким образом, истина опять подменяется возможностями нашего с вами восприятия. Причем нельзя думать, что это справедливо только для естественных наук. Человек – не меньшая загадка, чем объекты микромира, а учитывая диссипативность (например, несоответствие стимула реакции: зарплаты трудовым усилиям) системы «человек», его можно отнести к самым неустойчивым объектам во Вселенной из всех, которые нам когда-либо были известны.

Не преследуя иной цели, кроме как размножения логических связей, наука пока что представляет собой такой же способ описания воспринятого, как и искусство, музыка, поэзия, только в ней вместо авангарда, рока или ямба стилем и размером является отображение закономерностей. С помощью чего они отражаются – формулами, словами, знаками, линиями, – вопрос исключительно эстетический. Правда, с одной оговоркой: искусство, музыка и поэзия нередко являют нам примеры открытых систем. Возможно, именно в связи с этим обществознание в последние годы все больше предпочитает научно-публицистический стиль изложения, избегая сухого языка логики. Но есть такая публицистика, которая вскрывает противоречия, открывает систему и вызывает в этой связи катарсис, а есть и такая, которая пеленой из красивых словес эти самые противоречия замазывает, нередко довольно четко высвечивая невротические, то есть вызванные попыткой избегания реальности, потребности автора. В последнем случае достоверность окончательно уходит в туман. «Не верю!», – говорил на этот счет Константин Станиславский. На этом «погорела» вся русская религиозная философия (самый яркий пример – Н. Бердяев), не избежали соблазна также экзистенциализм и феноменология[5].

Так, что же, следует полностью отказаться от логического мышления? Нет, конечно же. Но об ограниченности логических приемов в познании реальности следует знать и хотя бы избегать излишних нагромождений.

Забегая далеко вперед можно сказать, что именно логика позволяет выявить фундаментальные гносеологические категории (например, принципы центра и отношения), на которых строится новая методология. Правда, это уже не та логика, к которой мы привыкли, это примологика, которая первична по отношению ко всякому содержанию[6].

Математика. Математика все чаще используется в социально-гуманитарном познании, что более чем обоснованно. Математика – это язык специальных символов. Благодаря возможности одинаковой их интерпретации, она является весьма эффективным средством коммуникации.

Альберт Эйнштейн говорил, что невозможно понять, каким образом эта абстрактная наука дает такие удивительно точные результаты, предсказывающие физические явления. Тем не менее, возможности использования математического инструментария в социально-гуманитарных науках ограничены. С этим вопросом необходимо как следует разобраться, в противном случае неизбежны просчеты.

Математика – очень эффективный способ реконструкции реальности, но она – всего лишь инструмент. В реальности, которую сама математика описывает, никакой математики не существует.

Математика основана на логике. Даже упомянутый только что А. Эйнштейн писал: «Положения математики покоятся не на реальных объектах, а исключительно на объектах нашего воображения. В самом деле, нет ничего удивительного в том, что можно прийти к логически согласованным выводам, если сначала пришли к соглашению относительно основных положений (аксиом), а также относительно тех приемов, при помощи которых из этих основных положений выводятся другие теоремы»[7].  Именно поэтому математика очень эффективна только для закрытых систем, которые содержат ограниченное количество констант и переменных.

В середине ХХ столетия английский математик Л.Ф. Ричардсон исследовал возможное влияние длины государственной границы на вероятность военных действий между Испанией и Португалией и заметил, что португальцы насчитали длину границы в 987 км, а испанцы сообщили о 1214 км. Данное противоречие положило начало «проблеме береговой линии»[8]. Длину береговой линии любого участка суши измерить сложно в связи с нерегулярностью самой линии. Основная проблема свелась к тому, что нет никаких формальных критериев длины отрезка, с помощью которых можно было начать измерение, и это при условии, что каждый конец сегмента должен быть на границе. Сумма сегментов оказалась обратно пропорциональной длине береговой линии. Собственно, сразу же после этого пришлось отказаться от понятия береговой «линии», ибо в реальности никаких линий не было. Вырисовался очевидный факт: уменьшение длины измеряемого отрезка (так называемая «аппроксимация» – от лат. proxima – ближайшая или приближение – научный метод, состоящий в замене одних объектов другими, в каком-то смысле близкими к исходным, но более простыми) устремляет общую длину побережья к бесконечности.

Что интересно, данный вывод был экстраполирован на другие геометрические фигуры, в частности, на окружность. Ученые долго ломали голову над тем, почему число «пи» именно такое, какое оно есть. Ответ оказывается обескураживающим: числа «пи» в реальности не существует. Отношение длины окружности к ее диаметру в современной математике вычисляется исключительно путем вписывания в окружность правильного многоугольника и через параметры только этого многоугольника. Чем больше углов (опять аппроксимация), тем более точными получаются расчеты. Понятно, что сколько бы углов ни было в многоугольнике, в окружность он не превратится. Поэтому «точность» числа «пи» определяется исключительно произвольно, а реальности до этого нет никакого дела, поскольку только человеку может придти в голову делить длину окружности на какой-то там диаметр.

Окружность в каком-то смысле (при вычислении числа «пи») – это специфическая аппроксимация, попытка согласовать данные действительной реальности с возможностью их представления нашим психическим аппаратом и интеллектуальной функцией. Кстати, древних египтян в своих расчетах вполне устраивало число «пи», равное трем, а в 1897 году в штате Индиана (США) был издан билль, законодательно определяющий это число равное 3,2. Математика оказалась куда более иррациональной, чем думалось ранее.

Собственно, теперь уже можно приоткрыть карты и сказать, что новая методология предполагает среди всего прочего радикальную аппроксимацию. Для этого нам следует отказаться от логических нагромождений, в том числе закономерностей, и мыслить в том числе чем-то, что напоминает математические точки, сингулярности, только вне привязки к пространству-времени, иначе создание псевдореальности неизбежно. Физики уже давно используют такие приемы.

А мы пока вернемся к математике. Итак, математика – инструмент, которому следует доверять не больше (но и не меньше), чем логике. В реальной жизни именно это мы и делаем, порой даже не замечая.

Например, ни один архитектор не будет проектировать здание таким образом, чтобы оно «тютелька в тютельку» соответствовало закономерностям, установленным сопроматом. Во-первых, если это здание, то его просто должно быть возможно построить и оно должно подходить человеку по анатомическим и физиологическим параметрам, размеру. Во-вторых, необходимо «уложить» проекцию центра тяжести к земле в периметр основания здания. В-третьих, обязательно нужен запас прочности на случай землетрясений или хотя бы воздействия ветра. В-четвертых, еще следует учесть усталость конструкций, просадку грунта и прочее. Но, самое главное, все эти математические расчеты будут производиться с учетом указанных моментов, и в силу недостатка опыта всегда можно что-то упустить. Поэтому следует учесть еще в-пятых, в-шестых и т.д. на всякий случай. Это самое «на всякий случай» свидетельствует нам о том, что только на одну математику полагаться не стоит.

Сказанное верно для любой сферы. Человек идет в магазин за определенной вещью, но не знает, сколько она стоит. Если он не возьмет денег с запасом или ему банально не повезет, он может ее просто не купить. «Чистая» математика включается лишь при ознакомлении с ценником или при расчете с продавцом, обретая исключительно коммуникативное значение. В открытых системах на одну математику полагаться нельзя.

Следующий пример еще более показателен. Во время Второй мировой войны Абрахам Вальд, румынский математик, сделал очень много для того, чтобы после боевых вылетов пилоты американских бомбардировщиков вернулись домой живыми. В первое время потери были ужасающими. Единственным реальным средством спасения виделось бронирование наиболее уязвимых частей самолета. Но весь увешенный броней самолет не взлетит, к тому же на борт нужно было взять как можно больше бомб. Количество брони оказалось строго лимитировано, нужно было сделать выбор. Проводя систематические осмотры возвращающихся из боев самолетов, очень быстро выяснилось, каким частям самолета доставалось больше всего. Руководство сочло необходимым укреплять только те части самолета, которые оказались самыми простреливаемыми и были похожи на дуршлаг. Однако А. Вальд обратил внимание на то, что жизненно важными для самолетов оказываются не самые простреливаемые участки, а те, с которыми самолеты не возвращались домой. Понятно, что изучить их было нельзя. Тем не менее, намного более эффективным при бронировании оказалось смотреть не туда, где есть дырки от пуль и осколков зенитных снарядов, а туда, где повреждений было меньше[9].

Данный пример также наглядно показывает, что ни в коем случае нельзя обобщать результаты работы какой бы то ни было системы только на основе удачных результатов, дескать, неудачники нам неинтересны. Знакомясь с успехами других стран по преодолению нежелательных социальных явлений или с успехами других людей, мы склонны испытывать оптимизм и воодушевление. Однако это принципиально ошибочный подход, поскольку неудачи других стран и людей оказываются вне поля нашего зрения. Справедливо и противоположное: ошибки сами по себе также вовсе не свидетельствуют о получении необходимого опыта по принципу «удачи без шишек и ушибов не бывает», «опыт приходит с годами», «диссертация должна быть выстрадана» и т.п. Трагедии целых стран или отдельных людей – еще не показатель того, что они в чем-то лучше других, ближе к пониманию «истины». Наказание само по себе или, если говорить более широко, ретроспективная ответственность, понимаемая как кара, никакой вины не искупляет и вообще не снимает ни одной проблемы, приведшей к совершению нежелательного поступка. Но вот издержки всегда налицо. Заявить что-то наподобие «Да, совершил, можете теперь меня наказывать сколько угодно!» может только безответственный человек. Наказание может иметь смысл, только если его понимать как меру безопасности. Исправляет не наказание, а организация (переорганизация) поведения индивида.

Не стоит также преувеличивать значение математики в части планирования человеческого поведения.

В свое время (в 1980-1990-х гг.) многие ученые возлагали большие надежды на применение ЭВМ. Тогда считалось, что в скором времени быстродействие компьютерных процессоров станет настолько большим, что можно будет строить сколь угодно сложные математические модели. На дворе XXIвек, а результаты до сих пор не впечатляют. Самое время задаться вопросом: может ли математическое моделирование с использованием мощных компьютеров оказаться способным определить, совершит человек, например, преступление, или нет?

В 1986 году выходит книга английского ученого-кибернетика Стэффорда Бира «Мозг фирмы»[10]. Вкратце опишем те вычисления, которые он там приводил.

Представим, что в жизни человека присутствует некое количество переменных, которые влияют на принимаемые им решения. С. Бир взял для расчета 300 факторов. Это совсем не много, если учесть, что в это число входят те люди, с которыми данному человеку приходится сталкиваться, та техника (автомобиль, общественный транспорт, компьютер и т.п.), с которыми он имеет дело, книги, которые он читает и т.д.

Ученый задался вопросом: каким должен быть мозг, чтобы учесть взаимное влияние и работу 300 факторов. Такой мозг должен иметь разнообразие (еще один термин), равное 3х1092 битам. Данное число пока мало что нам говорит, поэтому просто запомним его.

Другой кибернетик, Ханс Бремерманн, в 1962 году доказал, что если взять 1 грамм вещества и построить из него мозги с самыми маленькими из возможных нейронами, то за 1 секунду такие мозги окажутся способны обработать почти 2х1047 бит информации[11]. На самом деле таких мозгов ни у кого нет, мозговое вещество человека на порядки «рыхлее». Даже компьютер с подобной плотностью «мозгового вещества» никогда не будет создан, поскольку иначе нарушится принцип неопределенности Гейзенберга, согласно которому при переходе ко все более малым величинам измерительные приборы уже сами начинают изменять измеряемую среду и вносить искажения. Здесь же, при указанной плотности, получается что-то вроде попытки измерить температуру одной молекулы (тогда как температура – это, по сути, средняя квадратичная скорость движения множества молекул). Тем не менее, кибернетики взяли для расчета именно такое идеальное вещество для мозга.

Результаты расчетов показали, что самые идеальные во Вселенной мозги размером с планету Земля  за 10 млрд. лет успеют обработать 1092 бит информации. Это в три раза меньше, чем необходимо для учета взаимосогласованной работы 300 факторов.

Если количество факторов снизить на порядок, до 30 (допустим, общее количество смягчающих и отягчающих обстоятельств, учитываемое при выборе меры наказания, необходимой для исправления виновного), тогда при помощи строгого математического расчета оказывается, что такой супермозг должен быть размером с Луну и производить ему это вычисление предстоит 10 млн. лет.

Данные расчеты показывают, что ни человеческий мозг, ни самый идеальный компьютер не могут составить правильный план действий даже для весьма скромной по количеству связей с внешним миром жизни человека. Когда все начинают действовать по строгим формальным правилам, наступает обструкция («итальянская забастовка») – полное бюрократическое окостенение и смерть системы.

Поэтому математические расчеты не могут быть основанием принимаемых относительно человека и общества решений. Они в лучшем случае, при выверенной методике, могут обладать лишь свойством индикатора изменений системы, «правом совещательного голоса», но не основанием. Решения в отношении открытых систем, основанные исключительно на математике, делают эти системы крайне уязвимыми.

 

Всеобщие методы познания (диалектика и метафизика)

 

Диалектика, изначально понимаемая как спор, за все время своего развития в недрах философии и науки обросла бесчисленным множеством концептов. Пожалуй, самые значимые ее метаморфозы произошли благодаря Г.В.Ф. Гегелю, который впервые противопоставил диалектику метафизике – способу мышления, рассматривающему вещи и явления как неизменные и независимые друг от друга: «Все конечное, вместо того, чтобы быть прочным и окончательным, наоборот, изменчиво и преходяще», ибо, «будучи в себе самом другим, выходит за пределы того, что оно есть непосредственно, и переходит в свою противоположность»[12].

«Все бы ничего», но Гегель допускал тождественность, а кое-где просто отождествлял познание и самопознание, полагая возможным поглощение объекта субъектом через рассудочную деятельность. Чистой воды идеализм. Все развитие мира он сводил к развитию понятия о нем и составляющих его элементов. Это равносильно тому, что у нас имеется только два интеллектуальных объекта, например, числа 2 и 3, и мы начнем их складывать, перемножать, возводить друг друга в степени опять друг друга (квадраты и кубы), брать ряды этих чисел «2, 3, 3, 2, 3, 5 (2+3) 6 (2х3), 8 (два в третьей степени), 9 (три во второй степени), 64, 81 и т.д.» и так до бесконечности производить с ними арифметические действия в расчете на то, что каждый раз, усложняя процедуру и получая все большие числа, мы будем приближаться к более полному познанию реальности.

Вопрос о достоверности им как-то вообще не поднимался, ибо даже в те времена разница между объектом, который был внешним для познающего, и тем объектом, который находился у него в голове, могла быть уловлена без особых затруднений. Чтобы выпутаться из порожденной языковой игры, Гегелю пришлось пуститься в метафизические спекуляции, используя в качестве белых ниток категории «абсолюта», «истины», «свободы» и «примирения». Однако, по меткому выражению историка В. Соловьева, «Гегель утверждает, во-первых, что всякая данная действительность безусловно определяется логическими категориями, а во-вторых, что сами эти категории суть диалектическое саморазвитие понятия такого или чистого понятия самого по себе. Но понятие само по себе, без определенного содержания, есть пустое слово, и саморазвитие такого понятия было бы постоянным творчеством из ничего. Вследствие этого логика Гегеля, при всей глубокой формальной истинности частных своих дедукций и переходов, в целом лишена всякого реального значения, всякого действительного содержания, она есть мышление, в котором ничего не мыслится»[13].

Что ж, производство информации во внутреннем пространстве самого наблюдателя – не более чем изготовление новых, не существующих в реальности интеллектуальных объектов. Сознательное ассоциирование происходит по законам формальной логики, но реальности до нашей логики нет никакого дела, точнее, в нашем сознании возникает мнимая реальность. Когда утрачивается связь с реальностью, ни о каком мышлении в подлинном его значении говорить уже не приходится. Получается уже не мышление, а псевдомышление. Связь с реальностью – залог адекватности. Гегель ее дезавуирует.

Впрочем, Гегель в этом не «виноват». Человек стремится к избеганию случайностей в своей жизни и построению как можно большего количества закономерностей.

Процесс, не являющийся случайным, известен как информация. Однако, после появления на основе имеющейся информации закономерности, первичная информация уже как бы архивируется, становится неактуальной. Г. Бейтсон информацию определил как «различия, которые составляют различие». Если нам уже что-либо известно или мы это можем легко предсказать, как то, например, что завтра мы встанем и позавтракаем, для нас это – уже не информация. И, наоборот, если мы чего-то не знаем или не можем вывести из имеющейся закономерности, например, то, что завтра нас уволят по сокращению штатов, или что акции именно этого предприятия резко взлетят в стоимости вверх, это для нас будет информацией.

Помните строки из стихотворения А.С. Пушкина?:

 

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса

 

Первые строки этого стихотворения для выросшего на русской культуре человека содержат очень мало информации, поскольку они делают оставшуюся часть четверостишья легко предсказуемой. Начиная читать их своему собеседнику, можно заметить согласное кивание, дескать, «да, мне все и так понятно...».

Теперь следующее:

 

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса

Люблю я очень съесть на ужин чай с вареньем

А после выгулять любимого мной пса.

 

Эта шутка над стихотворением классика несет в себе больше информации для отечественного читателя, так как она значительно менее предсказуема. Читатель может узнать, как автор строк предпочитает ужинать, и что у него есть собака, которую он выгуливает по вечерам.

Еще один скачок в увеличении количества информации возникает в следующем варианте:

 

Унылая моя! Любимая собака!

Ты ждешь рифмы, но ее не будет!

 

Непредсказуемость этого «стихотворения» наделяет его еще большей информативностью, чем прекрасные лирические строки Александра Сергеевича. После прочтения этих строк возникает эмоция удивления. Это самая общая концепция того, как мы получаем новый опыт.

Пока система воспринимает или хотя бы готова воспринять новую информацию, она живет, развивается.

Развитие – это процесс упорядочивания системой нового опыта, процесс выбора, определения связности. Связность же выступает как критерий разумности.

Длительное время в экономике было принято считать, что реальным капиталом являются месторождения полезных ископаемых, средства производства, рабочая сила. Некоторые ортодоксы до сих пор полагают, что богатство происходит из земли, труда и капитала. Марксисты еще больше заузили этот перечень, вычеркнув из него капитал. Для них капиталист – это вор, который ничего не производит, а наживается только за счет помещения в процесс накопления богатства искусственной системы бухгалтерского учета, способствующей накоплению прибыли. Как оказалось, ошибаются не только марксисты, но и ортодоксальные экономисты. Дело в том, что ни земля, ни труд, ни даже богатство не способны произвести новое богатство. Например, имея миллиарды, можно легко разориться, если пустить все деньги на поиск и разработку полезных ископаемых там, где их на самом деле нет. Однако, мало толку от знания о том, где залегают полезные ископаемые, если об этом знают все другие участники экономических отношений. Потому как, например, при покупке недр с этими ископаемыми на аукционе выиграет тот, кто сможет назначить максимальную цену. В итоге, одним ничего не достанется, а у победителя аукциона издержки на приобретение участка недр резко снизят размер полученной прибыли. Поэтому подлинным источником богатства является информация, иначе – новый опыт, который исключительно индивидуален. Помните, как встречали первые электрические лампочки Эдисона (на которых он и сколотил состояние):

 

Ну и лампа! Насмех курам!

Пузырек под абажуром.

В середине пузырька - 

Три-четыре волоска.

С.Я. Маршак

Диалектика всего этого не учитывает.

Однако, наибольший «вклад» в развитие философской мысли диалектика привнесла тогда, когда стала использовать категорию «противоположности», по сути, отождествив ее с «противоречием».

Противоположности – это не более чем две крайние стороны одного качества, которые делают это качество заметным[14], причем в сфере социальных отношений отнести то или иное поведение к крайней стороне конкретного качества возможно далеко не всегда. Умышленное причинение смерти другому человеку (убийство) с точки зрения закона считается преступлением, если только дело не касается участия в военных действиях, необходимой обороны или другого правомерного причинения смерти. С точки зрения диалектики убийство представляет собой диалектическое единство противоположных сторон имеющегося контекстуального противоречия. Согласно диалектике, убийство как преступление и убийство как подвиг доказывают отсутствие возможности дать истинное логическое заключение по поводу природы «убийства вообще». Однако ошибкой будет полагать, что в конкретном убийстве по смыслу ст. 105 УК РФ, то есть в реальности, дело обстоит именно таким образом. Сказать, что Чикатило не убивал, а совершал лишь некие «социальные конструкты» – это уже слишком. Истина отсутствует лишь в нашем языке, иначе не было бы приговоров по убийствам, как и награждения героев войны.

Но что на этот счет отмечает И. Кант: «Общий принцип всех аналитических суждений, есть закон противоречия (понимаемого как противоположности – прим. А.Р.). Все аналитические суждения основываются вполне на законе противоречия и по своей природе суть познания a priori, причем все равно – имеют ли понятия, служащие им материей, эмпирический характер или нет. Ибо, так как предикат утвердительного аналитического суждения уже заранее мыслится в понятии субъекта, то он и не может без противоречия быть относительно его отрицаем; точно так же противоположное этого предиката должно необходимо отрицаться относительно субъекта в отрицательном аналитическом суждении, и притом также на основании закона противоречия»[15]. Здесь отчетливо проявляется отождествление противоположности и противоречия, замешанного на оговоренном псевдомышлении.

Действительно, оставаясь на формально-логических позициях, отграничить противоречие от противоположности не представляется возможным: «А» и «не-А» никогда не сойдутся вместе – ни когда они будут «стремиться» к «примирению» (по Гегелю), ни когда противоречия будут углубляться (по Марксу). Но противоречие, в противовес противоположности, существует. Одно дело, дихотомии типа «добро – зло», «хорошо – плохо», «порядок – хаос» и т.п., которые благодаря языку могут получить название противоположностей, и совершенно другое – проблемы с достижением указанных в ч. 2 ст. 43 УК РФ целей наказания при условии невозможности в данный конкретно-исторический момент отказаться от наказания вообще. Именно противоречия, а не надуманные противоположности, позволяют подвергнуть сомнению установленные закономерности, благодаря чему система может открыться, впустив в себя новый опыт.

В рамках диалектики отождествление противоположности с противоречием чуть ли не с неизбежностью привело к созданию своей, диалектической, логики, призванной замазывать все противоречия ради удержания интеллектуальных объектов в одном контекстуальном поле. К диалектическим законам познания окружающего мира (законам диалектики) традиционно относят единство и борьбу противоположностей, взаимный переход количественных и качественных изменений, отрицание отрицания. При этом используются такие философские категории, как количество и качество, необходимость (закономерность) и случайность, внешнее и внутреннее, содержание и форма, причина и следствие; общее, особенное и единичное и др. То же наказание, как полагают, отрицающее в своем существе преступление, после комбинации этих «тезиса» и «антитезиса» способно привести к некоему «синтезу» – «восстановлению социальной справедливости». Гегель на этот счет рассуждает так: «Посредством преступления нечто изменяется, и предмет существует в этом изменении, но это существование есть противоположность себя самого и тем самым в себе ничтожно. Ничтожность состоит в том, что право снято как право. Именно право как абсолютное не может быть снято, следовательно, проявление преступления ничтожно в себе, и эта ничтожность есть сущность преступного действия»[16]. Но что это, как всего лишь не языковая игра, основанная на объяснении? Чего стоит только термин «снято»? И почему наказание с преступлением дополняют друг друга до целостности? Уже давно известно, что существуют иные, не менее эффективные, меры предотвращения преступлений и наведения правопорядка. Ничего из оговоренного Гегелем в реальности нет, а такой подход намного больше напоминает спиритический сеанс, нежели научное мышление.

Этой ошибки в дальнейшем не могли избежать «диаматы», так много сил потратившие на опровержение идеалистической диалектики феноменолога духа.

Отказ от противоречия и замена его противоположностью – это отказ от познания и грубейший методологический просчет. Чего стоят только рассуждения Ф. Энгельса в «Анти-Дюринге» о «судьбе» ячменного зерна: «Возьмем, например, ячменное зерно. Биллионы таких зерен размалываются, развариваются, идут на приготовление пива, а затем потребляются. Но если такое ячменное зерно найдет нормальные для себя условия, если оно попадет на благоприятную почву, то, под влиянием теплоты и влажности, с ним произойдет своеобразное изменение: оно прорастет; зерно, как таковое, перестает существовать, подвергается отрицанию; на его место появляется выросшее из него растение – отрицание зерна». И далее: «То же самое мы видим в математике. Возьмем любую алгебраическую величину, обозначим ее а. Если мы подвергнем ее отрицанию, то получим –а (минус а). Если же мы подвергнем отрицанию это отрицание, помножив –а на –а, то получим +а2, т.е. первоначальную положительную величину, но на более высокой ступени, а именно во второй степени. Здесь тоже не имеет значения, что к тому же самому а2 мы можем прийти и тем путем, что умножим положительное а на само себя и таким образом также получим a2. Ибо отрицание, уже подвергшееся отрицанию, так крепко пребывает в а2, что последнее при всех обстоятельствах имеет два квадратных корня, а именно +а и –а. И эта невозможность отделаться от отрицания, уже подвергшегося отрицанию, от отрицательного корня, содержащегося в квадрате, получает весьма осязательное значение уже в квадратных уравнениях». Потом вся эта схема с феерической легкостью переносится на сферу социальных отношений: «Неравенство вновь превращается в равенство, но не в старое, стихийно сложившееся равенство бессловесных первобытных людей, а в более высокое равенство общественного договора. Угнетатели подвергаются угнетению. Это – отрицание отрицания». Как видим, методологические подходы самых убежденных идеалистов и материалистов в своей сущности ничем не отличаются друг от друга.

Диалектический материализм (марксистская диалектика). Согласно этому философскому учению сознание считается свойством высокоорганизованной, социальной формы движения материи, отражением в мозгу объективного мира. В этой связи настораживают несколько моментов.

Во-первых, апологеты диамата полагают, что движение и развитие материального мира рассматривается как результат действующих в нём самом внутренних противоречий. Отсюда неизбежно происходит уже набившее оскомину отделение (вплоть до противопоставления) «сознания» и «материи», «психики» и «поведения». У них то психика без поведения, то поведение без психики, хотя, вне всяческого сомнения, поведение следует рассматривать исключительно как процесс функционирования психического. Еще М.С. Сеченов писал: «Ясной границы, между заведомо соматическими, то есть телесными, нервными актами и явлениями, которые всеми признаются уже психическими, не существует ни в одном мыслимом отношении»[17].

С другой стороны, В.И. Ленин утверждал: «Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них»[18]. Однако в своем субъективном опыте человек (а для него может существовать только такой опыт) никогда не сталкивается с непосредственным ощущением[19]. Если осознанное ощущение определять как восприятие, то ощущение попросту невозможно, ибо как только оно возникает, оно тут же становится этим самым восприятием, а если не становится таковым, то остается для человека неведомым. Плюс ко всему, воспринятое сразу же занимает то место, которое ему отведено ранее воспринятым. И что после этого остается метафизике? Ничего! Как уже было сказано в предыдущей публикации, чистого частного познания (эмпирического) в рамках имеющейся научной парадигмы не существует.

Заодно проясним момент насчет «объективности». Всё, с чем человек сталкивается в процессе жизнедеятельности, является его опытом. Он не способен контактировать с внешним напрямую, ибо любое внешнее всегда психически опосредовано. Из данного психического вещества сделаны все вещи[20]. Светочувствительные клетки человека способны различать только три цвета – красный, синий и зеленый, но мозг человека способен различать около 5 миллионов оттенков. Чего стоит только «проблема слепого пятна» на сетчатке каждого из нас, которое мозг с успехом «замазывает». Наши рецепторы ежесекундно получают из внешней среды более десяти миллионов бит информации, осознается же в лучшем случае 60-70 (в среднем – 40).

Сказанное не имеет целью опровергнуть «материализм» и уйти в «идеализм», это вообще не имеет никакого отношения к данной дихотомии, поскольку мир существует для человека лишь настолько, насколько он на него реагирует, а объективное отражение невозможно. Для организма нет мира вообще, есть лишь та среда, на которую он реагирует[21]. Л.С. Выготский окончательно расставил все точки над «i»: «Проблема сознания должна быть поставлена и решена психологией в том смысле, что сознание есть взаимодействие, отражение, взаимовозбуждение различных систем рефлексов. Сознательно то, что передается в качестве раздражителя на другие системы и вызывает в них отклик. Сознание всегда эхо, ответный аппарат. Сознание есть только рефлекс рефлексов. Таким образом, сознания как определенной категории, как особого способа бытия не оказывается. Оно оказывается очень сложной структурой поведения, в частности удвоения поведения»[22].

Во-вторых, в рамках материалистической диалектики движение и развитие материального мира признается. Но этого мало, поскольку от процессуальной природы мира не остается и следа, когда о движении и развитии говорится именно как о «результате». В мире нет результатов и состояний, есть лишь бесконечный процесс развития сущего. Любое «осостоянивание» системы тут же неизбежно приводит к ее закрытию для познающего (закрыто-системный подход) и породит массу неразрешимых противоречий.

Так, психологи проводили любопытный эксперимент. В клетку ставили несколько ящиков, часть из которых встречала запущенных туда крыс небольшим электрическим шоком. Однако крысы отнюдь не усвоили, что не следует совать нос в ящики вообще, они усваивают лишь то, что не следует совать нос в те ящики со встроенным в них электрическим шоком, которые они уже исследовали. С точки зрения крысы для нее нежелательно усвоить общий урок (как сказали бы диалектические материалисты, «отразить» мир). Переживание шока при опускании носа в ящик указывает ей, что она правильно поступила, засунув нос в ящик с целью получить информацию о содержащемся в нем шоке. Таким образом, для крысы «цель» исследования состоит не в том, чтобы открыть, что предмет исследования – хорошая вещь, а в том, чтобы получить информацию о предмете исследования[23]. Говоря другими словами, крыса исследовала ящики для того, чтобы узнать о более эффективном способе удовлетворения пищевой потребности в настоящем и, возможно, в будущем (моделирование), а не для того, чтобы дать оценку познанным вещам. Точно так же поступает преступник, избирая наиболее эффективный способ реализации задуманного. Для крысы удар током не был своеобразной «карой», также и для человека, вставшего на преступный путь, реальная угроза наказанием (например, знание о наличии камеры видеонаблюдения, охранной сигнализации, препятствующих эффективному достижению поставленной цели) эффективна только в плане изменения его частных действий (например, не совершать кражу определенным способом, в определенное время, у определенного лица и т.п.). Однако данного факта еще не понимают не только не все юристы, но и некоторые психологи[24]. Интересную мысль в этой связи высказал А.А. Тер-Акопов: «Ориентировка на отягчающие (квалифицирующие) обстоятельства – тупиковый путь развития уголовного законодательства, поскольку перечень таких обстоятельств беспределен: ими могут быть в каждом случае разные ситуации, используемые преступником для достижения своих целей»[25].

В динамике открытой системы человека наказание играет роль своеобразного пугала, шарахаясь которого можно выбрать другой способ удовлетворения потребности. Этого не так уж и мало, но при двух условиях: 1) угроза наказания воспринимается как реальная, чего чрезвычайно сложно добиться, если отсутствуют физические препятствия к совершению преступления и 2) существует альтернативный способ удовлетворения актуализированной потребности.

Исторический «метод», исторический подход, историзм. Чтобы не пускаться в долгие рассуждения по поводу достоверности исторического метода, остановимся только на проблеме роли личности в истории. Тем более, что вышеизложенные рассуждения о диалектике в полной мере можно распространить на исторический метод, а само понимание роли личности в истории при желании легко можно развить до понимания роли различных факторов в развитии любой системы – от социума в целом до отдельного человека.

Итак, по вопросу о роли личности истории до сих пор встречаются прямо противоположные суждения:

1. Исторический процесс является закономерным, поэтому отдельные личности не могут влиять на ход истории. В развитии человечества действуют определенные объективные закономерности, определяющие историческую миссию отдельных цивилизаций (например, западной и восточной), государств, стран, народов, групп людей и, естественно, индивидов. Сознание, воля и поведение человека не возникают ниоткуда, они есть продукт исторически обусловленный.

Действительно, человек появляется на свет, развивается и действует в определенных условиях социальной среды: экономических, политических, культурных, экологических и др. Поэтому его мышление вроде как целиком задается этими условиями. Помещение индивидуума в другой социально-культурный контекст меняет и его поведение, и это – научно доказанный факт. Как говорится, «с кем поведешься, от того и наберешься».

Согласно такому подходу, если человек прикладывает какие-либо усилия для изменения хода истории, то со временем они все равно нивелируются. То есть, максимальная роль личности в истории – ускорение или замедление исторических закономерностей, которые после «отхода человека от дел» все равно возьмут свое и элиминируют (сгладят) все приложенные усилия.

Такой подход характерен как раз для марксистов – апологетов диалектико-материалистического направления. В своей работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельс пытался доказать, что существуют определенные исторические закономерности существования и развития человеческого общества. Он выделил несколько этапов развития общества, назвав их общественно-экономическими формациями: первобытнообщинный строй – рабовладельческий строй – феодализм – капитализм – коммунизм. Поэтому, по мнению марксистов, от отдельного человека ничего не зависит, и он всегда будет лишь винтиком в механизме истории (общества, государства). Но тогда становится совершенно непонятным, зачем В.И. Ленин организовал социалистическую революцию, ведь человечество было обречено на естественный переход от одной формации к другой?

2. Если определенные закономерности развития общества и существуют, то представляют из себя не «колею», а скорее «правила игры», которые обязательны для всех субъектов-игроков (от цивилизаций до индивидуумов). Для каждого исторического факта существует свое соотношение объективного и субъективного, которое обусловлено как самой личностью, так и окружающим ее контекстом. Приверженцы данного направления идут дальше в своих суждениях и для установления роли личности в истории предлагают ответить на два главных вопроса:

а) является ли конкретный исторический факт объективным или субъективным? Если исторический факт объективен, то роль личности в конкретной истории «нулевая»;

б) если конкретный исторический факт порожден поведением человека (субъективен), то под воздействием чего именно – объективных процессов или субъективных факторов – оказались порожденными действия человека?

Сторонники такого направления уделяют очень большое внимание роли случая в истории. Закономерность, по их мнению, – это то, что вызывается объективными факторами, случайность – это стечение обстоятельств, которые никак друг с другом не связаны.

На уровне абстракций, вроде бы, все понятно. Однако при более внимательном рассмотрении оказывается, что проблема никуда не ушла и вопрос вернулся. Почему? Потому, что невозможно представить себе существование универсального способа, посредством которого, во-первых, факты можно было бы «раскидать» на объективные и субъективные, во-вторых, отделить закономерность от случайности, ибо последние деления субъективны всегда.

А может быть, вообще отступиться от вопроса о роли личности в истории?

В рамках диалектического подхода ни историки, ни иные гуманитарии не считают возможным обойти этот вопрос стороной. Привлекая знания, накопленные в других науках, например, в психологии и педагогике, они рассуждают так. На становление человеческой личности влияют по крайней мере 3 фактора: наследственность (объективна), среда (объективно-субъективна) и воспитание (объективно-субъективно). То есть, становление человеческой личности вполне закономерно и причинно обусловлено. Но люди рождаются и воспитываются в различных условиях. Например, при монархиях наследственность и воспитание короля играли существенную роль, что сказывалось на ситуации в мире. На этот счет можно привести любопытный исторический факт.

В очередной войне за австрийское наследство французские войска одержали победу, и у Франции были все возможности добиться от Австрии уступки большого куска территории нынешней Бельгии. Однако Людовик XV этого не сделал, поскольку считал унизительным для себя торговаться подобно купцу. Поэтому Аахенский мир не дал Франции ровным счетом ничего. Историки предполагают, что если бы на месте Людовика XV был другой король или если бы он получил иное воспитание, то территория Франции с тех пор могла бы быть иной, а это изменило бы ход развития истории, по крайней мере, истории Европы.

За другими примерами нет необходимости ходить далеко. Давайте представим себе, как бы изменился ход истории, если бы в гитлеровской Германии была изобретена атомная бомба? А если бы у Советского Союза не было маршала Г.К. Жукова?

Уверен, что данные вопросы ставить бессмысленно, поскольку просчитать цепочку развития тех событий, которых не было, невозможно.

Можно также услышать мнение о том, что роль личности в истории зависит от самой личности, то есть на ход истории может оказать влияние только тот человек, который занимает активную жизненную позицию, который своим трудом, возможно, даже борьбой вносит вклад в развитие определенной сферы, тем самым влияя на ход истории. Однако это не так, поскольку бездействие тоже может быть активным и сознательным (игнорирование выборов в органы власти, забастовка, неоказание помощи другому человеку, халатность и т.д.).

Полагаю, что спор о роли личности в истории уходит своими корнями в основной вопрос философии: что первично – сознание или материя? То бишь, вопрос о курице и яйце.

Действительно, волей-неволей человек, который задумывается о роли личности в истории, пытается сделать историческое предсказание. Опять же, как насчет достоверности? Как мы знаем, история не знает сослагательного наклонения – «что было бы, если бы....». Раз этого не случилось, значит никакие «бы» не имеют значения. «История учит нас тому, что ничему не учит», – это не красивая метафора, а реальность. Сегодня все больше представителей социальных наук склоняются к тому, что никаких социальных законов не существует. Имеются лишь некоторые установленные закономерности, истинность которых лишь вероятностна, поскольку зависит от контекста. А так как контекст всегда уникален, то все социальные науки в лучшем случае – достоверные описания, на которых основаны обобщения. Вот и К. Маркс ошибся с местом социалистической революции, предсказывая ее более скорое свершение в Германии и невозможность оной в России.

Безусловно, есть люди, олицетворяющие определенные эпохи. Им приписывается определенная роль в истории. Но роль личности в истории – это не вопрос науки, и никогда им не будет по определению. Когда наука постфактум начинает заниматься предсказанием, о достоверности можно забыть. С этим вопросом «прекрасно справляются» лишь лирики, мистики и чародеи. Но с предсказаниями все просто: среди всех их предсказаний мы отбираем именно те, которые считаем «сбывшимися».

Как отмечает Ю.Н. Арзамаскин, «тенденции носят научный характер лишь тогда, когда, во-первых, они очевидны, во-вторых, из них вытекают выводы, в-третьих, на их основе можно выработать «что делать», то есть обосновать практические рекомендации»[26]. История – это не наука, а «политика, опрокинутая в прошлое»[27]. Если сказать не так радикально, то она куда ближе к риторике, чем к науке.

 ***

Наша задача теперь сводится к тому, чтобы ответить на вопрос о том, что именно в этих методах работает (если работает), а по возможности еще сказать почему. Поэтому следующая публикация будет посвящена уже непосредственно поиску новой методологии.

Продолжение следует...




[1]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 113.


[2]См.: Бейтсон Г. Природа и разум. Необходимое единство. – Новосибирск: Институт семейной терапии, 2005. – С. 69-70.


[3]Korzybski A. Manhood of Humanity. (Foreword by Edward Kasner, notes by M. Kendig) –Institute of General Semantics, 1950. Hardcover.


[4]Хомский Н. Язык и мышление. – М., 1972.


[5] Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 231.


[6]Там же. – С. 280.


[7]Эйнштейн А. Собрание сочинений в 4? х т. – М.: Наука, 1966. – T. 2. – С. 83.


[8] См.: Ashford, Oliver M., Charnock, H., Drazin, P. G., Hunt, J. C. R. Fractals // The Collected Papers of Lewis Fry Richardson / под ред. Ashford, Oliver M.. – Cambridge University Press, 1993. – P. 45-46.


[9] См.: Ellenberg, J. How Not to be Wrong: The Hidden Maths of Everyday Life. – Penguin Books Limited, 2014.


Читать дальше...

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (продолжение)

Начало изложения (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (продолжение)

 

Наука

 

Развитие научных представлений весьма сложно периодизировать. В этом отношении эволюция науки также непоследовательна и противоречива, как и эволюция других мировоззренческих систем (религии и философии). С точки зрения сегодняшних представлений о преступном передовые идеи возникают в различных странах в самые разные времена. Не случайно добротность исторического очерка развития тех или иных институтов в значительной мере определяется шириной временного охвата: «Уже в трудах Платона встречается утверждение о том, что…», «Даже в эпоху Средневековья существовало понимание…» и т.п, – так выше вероятность отыскания предпосылок развития взятого для анализа учения. Но до сих пор неясно, на чем должна основываться периодизация любой науки – на интуитивных прозрениях гениев своего времени либо на периодах развития общества, когда оно становилось готовым применить принципиально новые подходы, о чем нередко свидетельствовали одинаковые «случайные» открытия, делаемые почти одновременно и независимо от друг от друга. К слову сказать, ссылки на трактат Ч. Беккария «О преступлениях и наказаниях», в отличие от мириадов томов более новой литературы, до сих пор считаются признаком хорошего тона, а само произведение остается настольной книгой многих представителей наук криминального цикла. Сколько еще должно вырасти поколений юристов, чтобы несложные идеи этого просветителя совершили скачок из сферы теоретической в социальную практику?

Как видим, время здесь – плохой проводник. История сохранила не так много, как иногда кажется. Из глубины веков до нас дошли сведения далеко не обо всех мыслителях, сохранилась лишь весьма незначительная часть артефактов, поэтому наука, также как история отдельной страны, имеет непредсказуемое прошлое. Тот же Платон оказался всего лишь одним из первых философов, труды которого достались нам не в кратких отрывках из сочинений его современников и последователей, а почти полностью.

К тому же попытки ответить на вопрос о роли личности в истории в принципе не могут увенчаться успехом, ибо каждый раз в таком случае мы постфактум будем делать прогнозы, а история, как известно, не терпит сослагательного наклонения.

С другой стороны, если что-то неизвестно, то это не означает, что неизвестно ничего. В конце концов, можем ведь мы выделить эпоху Античности, Средних веков, Возрождения, просветительно-гуманистическое направление, модерн и постмодерн? Поэтому говорить об обобщенных этапах (эпохах) развития науки нам вполне по силам.

То, что будет сказано дальше, постоянно перекликается с изложенным ранее очерком развития взглядов на преступное в других мировоззренческих системах. В этом нет ничего удивительного, если постоянно иметь в виду, что наука со своим инструментарием не может выпасть из контекста социальной практики, ведь она всегда остается дитем конкретной эпохи. Данное обстоятельство также помогает нам под особым углом зрения относиться к текстам дошедших до наших дней источников, ибо нередко первоначально заложенный смысл ретушируется или попросту утрачивается, а великие откровения с высоты нашего времени кажутся пустыми банальностями. Впрочем, именно последнее обстоятельство помогает предпринять рекурсивный подход к анализу имеющихся парадигм.

Итак, как было сказано, становление научного мышления обусловлено эволюцией человеческого познания. В доантичную эпоху человек еще не выделял себя из мира вещей, он находился в состоянии совершеннейшей целостности и единства бытия. В таких условиях концепты представления, значения и смысла многих вещей, за редкими исключениями (например, «колесо»), сформированы быть не могут. Это означало также невозможность развития каких-либо идей, ведь идеи – это всегда выделение чего-либо из целостного бытия, противопоставление, как нынче принято говорить, субъекта познания его объекту. Любопытно, но у некоторых народов, до недавнего времени пребывавших или до сих пор пребывающих в первобытном состоянии, концепция «Я» оказалась не сформированной[1]. Таково раннее детство человеческой цивилизации (опять онтогенез–филогенез).

Но постепенно в сознании людей начали происходить изменения. Так, например, необходимость в установлении точных границ земельных участков потребовала серьезного математического знания: вслед за геометрией появляется алгебра, и вот квадрат и куб числа становятся востребованными во многих сферах общественного бытия. Конечно, первые успехи на этом поприще еще во многом были замешаны на мифологическом мировосприятии. Для пифагорейцев простые числа не были лишь материалом для четырех арифметических действий, они имели глубокий сакральный смысл. «Три кита», «четыре стихии», «четыре стороны света»…[2].

Все это оставляло преднаучному знанию открыто-системность, позволяющую вбирать в себя новый опыт и, как следствие, сделать первые открытия в математике, астрономии, физике. Именно тогда математика, точнее, универсальность ее языка, заложила потрясающие успехи в области естественных наук. Это сейчас «Начала Евклида» кажутся скучным изложением элементарных сведений о числах, прямых линиях, лучах, плоскостях, геометрических фигурах и т.п. Это теперь уже детей учат видеть шар в яблоке, капле воды, морском камне, человеческой голове и считать их, а в группах звезд распознавать созвездия. Тогда же разглядеть все это в мире, где не было ни катетов, ни гипотенуз, ни шаров, даже прямых, а было только неразделенное бытие, – означало переход к совершенно иному типу мышления. Однако смерть мифа была предрешена[3].

Неверным было бы думать, что миф умер естественной смертью. Психическая сфера постепенно подготавливалась к этому. По мере распространения описанной ситуации в среде мыслителей их гносеологический аппарат становится все более закрытым. Развитие письменности (линейного мышления) и грамотности подтолкнуло человека к обретению навыка общения с самим собой – рефлексии. В «Диалогах» Платона уже четко просматривается, что дискуссия происходит в голове автора[4]. Там он сам ставит вопросы и сам на них отвечает. Чтобы создать подобное произведение, необходимо было еще стать самому себе «внешним рецензентом». Внутренняя работа и «мысленные эксперименты» постепенно приходят на смену открытости и спонтанности, а мир стал делиться на внутренний и внешний. Постепенно человек стал учиться жить и думать по отдельности для себя и для других. Так подспудно он стал подходить к различению объектного бытия и идеального мира, все большее значение в методологии познания придавая последнему.

В чем состояла принципиальная новизна такого рода мышления? В рамках новой парадигмы во главу одного угла была поставлена противоположность, а по другую сторону образовалась концепция «Я». Говоря другими словами, возникла система ««я» – противоположность». Человек вычленил себя из мира вещей, появилось противопоставление «субъекта» «объекту». Стало принято считать, что мыслитель, если он претендует на приближение к истине, может и должен стремиться к тому, чтобы смотреть на объект своего исследования незамутненным взглядом, «объективно». Благодаря этому люди получили мощный инструмент критериального, то есть оценочного, описания мира, используя который они стали вскрывать невидимые глазу закономерности.

Плодами нового мышления в первую очередь стали прорывы в области естествознания, ведь именно оно оказалось призвано обеспечить удовлетворение витальных людских потребностей. Великие географические открытия, развитие мореходной навигации, механика и т.д. систематически возвышали самомнение человека, приравнивая его к Богу и постепенно водружая на трон природного царства. Учения Н. Коперника, Г. Галилея, И. Ньютона не могли не породить веру в наличие скрытых закономерностей в сфере не только естественных, но и общественных наук. В наиболее явственном виде впоследствии закрыто-системный, почти механистический, подход стал представлен в научно-философских системах Т. Мора, Ш. Монтескье, Г. Гроция, Ж.-Ж. Руссо, И. Бентама, Ч. Ломброзо и мн.др.

Кульминацией народившейся парадигмы закрыто-системного мышления оказалось XVIII столетие. Р. Декарт создал самую настоящую «систему координат» для современной науки. В его философии картезианский дуализм (противопоставление «я» и всего остального) возводится в Абсолют. Как замечает наш современник, В. Хесле, «в «Я» Декарт нашел тот абсолютный фундамент, который был нужен ему для обоснования метафизики как науки. Особое значение «Я» состоит в том, что только в «Я» нельзя усомниться, потому что оно – сомневающаяся инстанция: ото всего можно абстрагироваться, только не от того, что является условием возможности абстрагирования»[5].

Благодаря Р. Декарту системный подход был абсолютизирован настолько, что в его справедливости не могли усомниться представители даже общественных наук. В обществознании все модели стало принято выстраивать на противоположностях, дуальностях, а закрытые системы знания стали плодиться одна за другой. Вот что по этому поводу писал сам автор метода радикального сомнения: «Я замечаю в себе некую способность суждения, которую наверняка получил от Бога. А поскольку обманывать меня он не желает, способность суждения дана мне таковой, что если я буду правильно пользоваться ею, то никогда не смогу ошибаться»[6]. Чем не предтеча классической школы права с ее свободой воли?

Даже релятивистская физика сделала все возможное, чтобы приспособиться к его системе отсчета: физический мир был поделен на две системы – наблюдаемую и наблюдающую, где только наблюдаемой «было позволено» быть описанной в терминах вероятностей, тогда как сам наблюдатель оставался точкой отсчета в системе абсолютных координат пространства и времени[7].

Практика, во все времена признаваемая критерием истины, также оказалась не настолько сильна, чтобы поставить под сомнение указанное допущение. Мало кто хочет считать себя от природы плохим (инстинкт самосохранения), ведь иначе вся эта гносеологическая конструкция рушится. Не менее естественно проецировать собственную «хорошесть» на других.

Впрочем, были и те, у которых складывалось иное мнение о сущности человека. Пожалуй, наибольшей остроты спор об истинной природе человека (греховной или божественной) достиг в свое время между Ж.-Ж. Руссо и Т. Гоббсом в их заочной полемике. Ж.-Ж. Руссо полагал, что человек по сути является дружелюбным, альтруистичным и добрым[8], а Гоббс настаивал на том, что все люди от природы агрессивны, порочны и эгоистичны, видел естественным состоянием человечества «войну всех против всех», категорически отвергал наличие особой мыслящей субстанции, полагая, что последняя имеет исключительно материальную природу[9]. Кто из них оказался прав, а кто нет, рассудило, как всегда, время.

Закрытая система представлений о человеке Руссо не осталась без внимания прогрессивной общественности. Жан Поль Марат развивал учение Руссо и говорил, что для возвращения к мирной и счастливой жизни человечества достаточно будет отрубить всего лишь сто голов. Впечатленный идеями Руссо, М. Робеспьер стал одним из вождей Французской революции, призывая за свержение правящей элиты путем массовых и жестоких репрессий. Ж.-П. Марат говорил всего о ста головах, но во время Французской революции на гильотину попало около 40 тыс. человек, среди которых был и сам Робеспьер. Якобинцы (соратники Робеспьера) отлавливали на улицах беременных аристократок, вскрывали им животы, вынимали из утробы плоды, а затем нанизывали их на штыки своих винтовок и дефилировали по Парижу, шумно распевая революционные песни. Дворянских мальчиков связывали между собой локтями, а затем ставили в нескольких метрах от пушки и стреляли ядрами в эту толпу прямой наводкой. А однажды агрессивно настроенная толпа набросилась на одного царедворца, разорвала его на куски и… съела[10]. Таким образом, несмотря на вопиющие примеры из реальной жизни, заложенная Р. Декартом парадигма не спешила ретироваться ни из естественных наук, ни из обществознания.

Человеколюбивая, но закрытая, построенная на крайних допущениях и неизменности человеческого начала, теория Руссо привела к нечеловеческой жестокости. Учение же Гоббса совсем нечеловеколюбиво, цинично и нелицеприятно, однако, имея процессуальную по своей сути природу (общество постоянно должно поддерживать индивида в том, чтобы он оставался в рамках приемлемого поведения), оно позволяло войти в себя новому опыту. Именно из учения Гоббса, изложенного им в «Левиафане», всемирно известный моралист Адам Смит впоследствии вывел теорию так называемой «невидимой руки», которая должна организовать эгоистов на достижение всеобщего блага, согласно ей же собственная выгода достижима лишь через удовлетворение чьей-то потребности[11]. Открытые системы периодически показывают свою удивительную жизнеспособность, но их появление в тот период было скорее исключением, чем правилом.

XIX век с еще большим размахом порождает идеи переустройства общества, ведь естественнонаучный инструментарий совершенствовался день ото дня, а устоять перед соблазном использовать соответствующую методологию, так сказать, по аналогии, гуманитариям было не под силу. Собственно, именно в этот период зарождается криминология, корневая система которой питалась и до сих пор питается парадигмами других наук.

В то время достижения естественных наук «на ура» подхватываются теми, кто занимался проблемами преступного поведения. С чисто биологической точки зрения к фигуре преступника подходит френолог Галль[12], впоследствии идею наличия врожденного преступника разработал итальянский тюремный врач Ч. Ломброзо[13]. В одной из своих работ он так описывает свое прозрение: «Внезапно, однажды утром мрачного декабрьского дня, я обнаружил на черепе каторжника целую серию ненормальностей…, аналогичную тем, которые имеются у низших позвоночных. При виде этих странных ненормальностей – как будто бы ясный свет озарил темную равнину до самого горизонта – я осознал, что проблема сущности и происхождения преступников была разрешена для меня»[14]. Нетрудно заметить в этом учении влияние теории эволюции Ч. Дарвина. И хотя уже совсем скоро Ломброзо признает, что прирожденный преступник – только один из типов, да к тому же оппоненты[15] и ученики[16] самого итальянского профессора быстро низвергли криминальную антропологию, свое дело она сделала. Убедив некоторую часть общественности в наличии врожденных преступных качеств как проявления «недоразвитости» отдельных людей и целых народов, антропологи внесли свой вклад в развитие обществознания, причем последствия его оказались куда более трагичными, чем это могли предположить основатели.

Несколько позже успехи генетики открыли перспективы для выдвижения гипотез о врожденной склонности к преступному поведению (эндокринная обусловленность преступного поведения[17], хромосомные теории[18] и т.п.), продолжая поддерживать теоретический фундамент клинической криминологии. Правда, как оказалось, многие из них не выдерживали критики с точки зрения применяемых методик. Близкими по духу оказались психолого-психиатрические концепции, усматривающие причины преступного поведения в умственной отсталости преступников (Годдард[19] и др.).

Что касается социологического направления криминологии, то его методология принципиально не отличалась от антропологического. Не случайно очень часто их объединяют в единую антрополого-социлогическую доктрину. Разница между ними лишь в смещении точки обзора: если первые ее помещают в физические и близкие им параметры человека, то вторые в наличие неких социально значимых черт, совокупность которых принято именовать личностью.

XX век также не привел к открытию собственно социальных законов. Все это столетие успехи физиков продолжают ворожить умы гуманитариев. Так, второе начало термодинамики с его «энтропия замкнутой системы стремится к максимуму», выросшее впоследствии в теорию хаоса, служит матрицей для описания множества социальных процессов. При этом почему-то забывается о применимости указанных тезисов именно к замкнутым системам, человек же, вне всяческого сомнения, к таковым не относится.

Не оправдались надежды, возлагаемые на этологию. Признать наличие у человека тех или иных животных инстинктов – еще не значит оправдать любые его формы. Ведь эти генетические программы отбиралась эволюцией только для дикого стада приматов, а не для цивилизованных людей. То же самое можно сказать применительно к так называемым генетическим теориям, объясняющим преступное поведение.

Успехи в области междисциплинарных исследований и интегративный подход, на первый взгляд, способны были дать нечто новое. Но та же кибернетика, возникшая на стыке математики, физики и биологии, и экстраполировав себя на все, что можно, – от создания ЧИПов до некоторых психологических школ (НЛП), для гуманитарного знания выродилась в замкнутую самодостаточную систему, особую социальную технологию манипулирования человеческим сознанием и практику ее применения, призванную обслуживать бизнес, политические амбиции и гипертрофированное Эго некоторых не совсем здоровых людей, что ни на йоту не улучшило само качество человеческой жизни.

Но в ХХ веке рационализм получает серию нокаутирующих ударов и становится очевидно банкротство прежней методологии. В области точных наук ученые стали рассуждать о категориях, которые совершенно невозможно понять, исходя из обыденных представлений о реальности («искривление пространства-времени», «квантовая нелокальность» и т.д.), а гуманитарии стали говорить о проявлениях человеческой природы, которые никак не укладывались в представления о нашей разумности (бессознательное З. Фрейда). Постепенно стало приходить понимание того, что не все существующее можно непосредственно воспринять через наши органы чувств и рассмотреть сквозь призму разумности. Как и следовало ожидать, лучшие умы снова обратили свой взор в сторону философии. Стресс оказался настолько сильным, что до сих пор ученые предпочитают ограничиваться обтекаемыми формулировками и формальными уточнениями, о чем свидетельствуют «принципы дополнительности» Н. Бора и «неопределенности» В. Гейзенберга, – двух, пожалуй, самых великих пессимистов от науки ХХ века. Новая реальность оказалась жестока, человечество было не готово отказаться от представлений о самом себе «как «мере всех вещей», «царе природы» и апостоле «объективности»»[20].

Несмотря на очевидные успехи, науке так и не удалось окончательно утвердиться на победном троне целостного мировоззрения. Разрушив сначала религию с ее дихотомией «я» и «Бог», добравшись до философии и разделив все науки на естественные (тяготеющие к «материализму») и социально-гуманитарные (тяготеющие к «идеализму»), она сама дала трещину на дихотомии теории и практики[21].

В полной мере это относится и к криминологии. Популярным стал тезис «корреляция против причинности», который почему-то отдает вопросом-поговоркой: «Можно коня подвести к водопою, но как заставить его напиться?», а еще напоминает загадку «Где порвется цепь, все звенья которой одинаковой прочности?». Действительно, накопив колоссальный объем данных о детерминантах преступного, точнее, ответив худо-бедно на вопрос «Кто виноват?», она до сих пор не знает «Что делать?».

Рекорд по популярности бьют «теория хаоса», «стратегия сокращения вреда», которые еще больше спутали карты; уже давно говорят о кризисе уголовного наказания, что служит лучшим свидетельством капитуляции перед реальностью. Научное сообщество в истерике.

В чем ошибка?

 

Парадигма современной науки

 

Отождествление науки с поиском «законов природы»,

по-видимому, является самой оригинальной

концепцией западной науки

Илья Пригожин

 

Принято считать, что существуют две формы научного познания – теоретическое и эмпирическое. Слово theoria в переводе с греческого означает «наблюдение, рассматривание, исследование», а emperia – «опыт». Если остаться на чисто этимологических позициях, то между этими двумя категориями существует принципиальная разница, можно даже сказать, непроходимая пропасть, ведь, одно дело, «непосредственно» наблюдать, воспринимать объект исследования (эмпирика), и совершенно другое, накопив «эмпирический материал», подвергнуть его систематизации (теория).

Резонно возникает вопрос о том, что положено в основу деления этих форм познания. Рассматривая исключительно их сущностные черты, легко можно убедиться, что эмпирика сосредоточена на частных преставлениях об элементах, тогда как теория все эти частные представления пытается собрать в систему, что впоследствии позволяет отмахнуться от знания непознанных частностей[22]. Как говорится, «знание некоторых принципов заменяет незнание многих фактов» (Ларошфуко). Очевидно, что такой подход возможен лишь при условии, когда некая частность, точнее, ее отсутствие, не может разрушить представлений об общих принципах существования уже познанных, собранных в систему частностей. Таким образом, разница между эмпирическим и теоретическим – это разница между суммой и системой. В очень наглядном виде соотношение эмпирии и теории просматривается на примере Периодической системы химических элементов Д.И. Менделеева, когда ячейки для неизвестных химических элементов уже существуют, и остается дождаться лишь их обнаружения «в пробирке». Или, как еще иначе говорят, «если немного подождать, эмпирика сама появится».

Однако, все дело в том, что т.н. эмпирическое научное познание также насквозь системно. Любой объект, которым мы мыслим (интеллектуальный объект), взять, к примеру, преступление, находится в бесчисленном количестве отношений с другими интеллектуальными объектами. Все мы знаем, насколько бессмысленной может быть вырванная из контекста фраза. Но ведь сам контекст – это состояние, образ, который представляет собой развернутую в координатах пространства, времени, модальности (цвет, звук, запах и т.д.) и его интенсивности вещь, то есть опять же этот самый интеллектуальный объект. Раз уж для примера взята категория «преступление», то ее, с точки зрения дифференциации наук, можно рассматривать как минимум в криминологическом и уголовно-правовом аспектах. А сколько существует разновидностей преступлений?! Но и это еще не все. Каждое единичное, реально совершенное, преступление немыслимо вне конкретного контекста. Самое интересное, что не существует никакого формального критерия, с помощью которого можно абсолютно точно определить, какой контекст из их огромного множества может оказаться более важным для уяснения анализируемого понятия, чем все остальные.

Поэтому следующий вопрос: есть ли вообще в таком случае понятие преступления, может ли оно быть познано единственно верным, то есть частным, образом, эмпирически? Ответ очевиден, нет. Любое анализируемое понятие предполагает изучение кроме него самого еще бэкграунда, в котором мы его воспринимаем. Каждое мыслимое понятие соотносится с другими понятиями, каждая вещь может быть познана только через другие вещи.

Но на этом игры нашего разума не заканчиваются. Оказывается, что в противопоставлении «Я» объекту, а это, напомню, положено в основу методологии классической науки, чистое системное познание также оказывается невозможным.

Как уже было когда-то замечено, прагматически настроенная наука занимается «кусочничеством», то есть из объекта своего познания вычленяет т.н. «предмет». В примере с преступлением речь идет о поведении человека (человек – объект, преступное поведение – предмет). Причем, если стоять на позиции классической школы уголовного права, а по сути конструкция состава преступления вне ее немыслима, само преступление – это поведение не просто вменяемого человеческого существа, а ни много ни мало есть результат свободного волеизъявления адресата уголовно-правового предписания. Так создается своеобразная языковая среда, которая строит частные, удобные для практического применения, системы. В конечном итоге получается тавтология, которая работает сама на себя: Nullum crimen sine poena, nulla poena sine lege, nullum crimen sine poena legali. Но всегда остается вопрос: ради кого или чего эта система существует? Не ради ли самой себя?

Стоит ли после этого удивляться, что целью такого научного познания является выяснение отношений в мире изучаемых вещей («кусков» объекта), то есть закономерностей? Интеракция системного и частного подходов продолжается, для поддержания созданной закономерности происходит выделение предмета из объекта, то есть выявление принадлежностей вещей к той или иной закономерности, и наоборот.

Если все сказанное попытаться уложить в семантические конструкции, то выходит, что эмпирия ставит вопрос «Что?», а системный подход вопрос «Почему?».

Как только мы предпринимаем частный подход в исследовании вещи, всякая ее принадлежность к объективному или субъективному, материальному или идеальному утрачивает смысл, ибо ответов на вопрос «Что?» может быть столько же, сколько контекстов, а последние существуют лишь исключительно в сознании наблюдающего (субъекта).

С другой стороны, изучение отдельно взятой вещи, как было сказано выше, невозможно вне системы окружающих ее связей. Нету дня – нет и ночи, а убийство как юридическая категория не существует вне смежных составов преступлений или хотя бы одного из них, как и преступление без непреступного, преступность без «непреступности». Таким образом, любое понятие – это уже закономерность.

Так возникает совершенно новый мир – мир закономерностей, который, если опять говорить применительно к криминологии, для своего существования не нуждается в «реальных преступлениях». Абстрактные логические связи создают уверенность в существовании или отсутствии «чего-либо». Так еще возникает метауровень – производный уровень существования вещей без самих вещей.

Собственно, сама конструкция состава преступления соткана целиком лишь из логических связей между его элементами, где одно без другого (других) выведены быть не могут. Не случайно все методики квалификации преступлений, основанные на последовательном учете определенных элементов состава преступления, являются всего лишь умозрительными конструкциями[23]. «Абсолютному алгоритмизированию, – отмечает А. Толкаченко, – усмотрение не поддается»[24].

Ну и что? В чем проблема?

Проблема в том, что системный научный подход не справляется со своей задачей по следующим причинам.

1. Чтобы частным образом познанные вещи собрать в систему, а затем найти принадлежность тех или иных вещей к созданной системе, нам необходимо соотнести ее с принадлежностями самого познающего.

В реально существующих системах количество взаимосвязей между ее элементами может быть колоссальным, да и качество связей разнится.

Но что это за частное научное познание, которое не может обойтись без системного познания, исходящего от самого познающего? Почему-то сейчас, при написании этих строк, вспомнилась попытка раскидать т.н. компетенции из ФГОС (будь они неладны!) между дисциплинами учебного плана.

2. Для появления системы необходимо некое множество вещей, познанных частным образом, причем никогда нельзя быть уверенным в достаточности имеющегося эмпирического материала для того, чтобы создать «правильную» закономерность. Поэтому любая системность при таком раскладе весьма условна. Особенно явно эта ущербность обнаруживается при введении нового состава преступления или усиления санкции по статье УК РФ, когда поводом для криминализации служит «резонансное событие».

3. Возникнув, закономерность начинает жить уже своей жизнью, и ей как бы становятся совершенно безразличны те изменения, которые происходят в самих вещах, новый опыт в нее уже не может войти. С другой стороны, закономерность предполагает существование несуществующих вещей. «Если Вы еще не сидите, то это не Ваша заслуга, а наша недоработка». Круг замкнулся. Как тут снова не вспомнить концепцию опасного состояния Э. Ферри? На этот счет В.С. Овчинский отмечает: «Мог ли предполагать Э. Ферри, что «более справедливый общественный строй» приведет не к исчезновению уголовного правосудия как политического принуждения», а к появлению Освенцима и Бухенвальда у немецких национал-социалистов и гулаговских лагерей у советских социалистов? Также не мог предполагать социалист Э. Ферри, что его «самый передовой и справедливый» уголовный кодекс будет служить инструментом осуществления фашистского террора у итальянских национал-социалистов»[25].

Причем, чем больше нового опыта, тем в меньшей степени имеющаяся закономерность отражает реальность, а в крайней формулировке это выглядит так: самая лучшая закономерность появляется тогда, когда никаких изменений в реально существующей системе не происходит. Но кому нужна такая закономерность? Закономерность хороша для мертвых.

Вот, человек, совершил преступление и получил соответствующий ярлык, стигму. К моменту рассмотрения в отношении него дела судом, он уже сто раз успел пожалеть о содеянном и… столько же раз оправдать свой поступок. До осуждения и после него он будет уже другим, с новым психологическим опытом. Пребывание «в местах не столь отдаленных» породит другой опыт. И так далее. Может ли какая-либо закономерность учесть все эти изменения?

Именно это позволяет говорить о закрытости такого научного познания, поэтому оно должно называться не системным, а закрыто-системным[26]. Открыто-системному познанию в двухуровневой модели «вещи – закономерность» просто не находится места. Г. Буркхард по этому поводу замечает: «Открытый в будущее мир становится (через введение систем и конструкций, которым можно обучать) снова закрытым, не успев еще открыться»[27]. Кто-то из известных юристов сказал: «Один шаг законодателя делает ненужными тысячи томов научных работ».

Итак, закрыто-системное познание формирует мнимую реальность[28], где вместо объектов одни лишь их тени.

4. Основой закрытого системно-научного познания являются знаки, которые не могут отразить процессуальной природы мира и бесчисленного множества отношений между вещами. А без знаков невозможно существование логики, ведь сама логика представляет собой законы взаимодействия знаков:

Платон: «Следующее высказывание Сократа будет ложным».

Сократ: «То, что сказал Платон, истинно».

Но ведь жизнь постоянно заставляет нас разрубать эти гордиевы узлы, занимать определенную точку обзора. Тогда в приведенном примере одна из частей выражения становится уже ненужной. Поэтому, чтобы что-то мыслилось, приходится отказываться от логики. Достаточно вспомнить приведенное выше рассуждение об алгоритме квалификации преступлений через логические связи между его элементами.

Логическое мышление закладывается в нас еще в детстве. Родившись, ребенок слышит произносимые окружающими людьми звуки. По мере развития некоторые из них он слышит чаще других. Чуть позже он уже просто повторяет за взрослыми какие-то слова, еще совершенно не понимая их смысла («абырвалг»), ведь чтобы понять смысл слов, нужно знать много самих слов. Постепенно ребенок научается использовать слова в соответствующих местах, и только, когда он узнает очень много слов, главное из которых очень простое – это слово «я», начнется другой этап: он будет ими пользоваться, пытаясь через словесное выражение интересов удовлетворить собственные потребности[29]. Как отмечает по этому поводу Л.И. Божович, «в указанный период (кризис трех лет – прим. А.Р.) происходит переход ребенка от существа, уже ставшего субъектом (то есть сделавшего первый шаг на пути формирования личности), к существу, осознающему себя как субъекта, иначе говоря, к возникновению того системного новообразования, которое принято связывать с появлением слова «Я»»[30]. Но после этого еще очень долго ребенок будет считать слова свойствами вещей, хотя до конца этот процесс редко у кого доходит, особенно если дело касается нас самих и нашей идентичности (наше собственное имя, понятия родины и Родины, отношения с родителями и т.д.).

Логические связи между элементами закрытой системы качественно однородны. Система государственных органов, механизм государства и механизм правового регулирования – сложные, но закрытые системы. Конечно, можно всеми силами постараться удержать в голове все количество формальных связей между ними, но куда деваться от связей неформальных? Разве после этого можно полагаться на прогнозируемые результаты? Ведь именно неформальные связи делают возможным беззаконие и безнаказанность при замечательном законодательстве. С отдельным человеком дело обстоит еще сложнее, поскольку подавляющая часть элементов этой открытой системы скрыта от наших глаз и ушей и просто не может быть исследована. Да что там говорить, если задуматься, почти все судьбоносные для человека события оказываются чистой случайностью, хотя само деление событий на случайные и закономерные исключительно субъективно. А меж тем Аннушка уже пролила масло.

5. Закономерности всегда предполагают произвольность в выборе точек отсчета. Даже в физике тот же ноль по Цельсию не является начальной точкой отсчета, ибо предполагает существование отрицательных значений, а ноль по Кельвину представляет собой всего лишь идею о состоянии вещества, все молекулы которого находятся в неподвижном состоянии. Однако еще никому не удавалось найти тело с температурой абсолютного ноля, поскольку любое измерение неизбежно изменит состояние измеряемой системы (опять принцип неопределенности Гейзенберга).

В этом плане теория систем с ее флуктуациями и точками бифуркации не привнесла ничего принципиально нового. В реальности этого ничего нет. Упомянутые категории существуют лишь как еще одни закономерности, в которые мы как в прокрустово ложе пытаемся уместить реальность. Другое дело, что самой реальности, опять же исходя из нашего способа существования, это ложе иногда подходит по фасону. Но, ей богу, нейтрону при столкновении с ядром атома Урана-235 абсолютно все равно, была ли набрана критическая масса этого вещества, чтобы началась цепная реакция. Это имеет значение только для способа существования познающего.

В гуманитарных областях ситуация еще более запутанная, поскольку в качестве мерила избираются категории «справедливости – несправедливости», «разумности – неразумности», «добра – зла», «минимальной достаточности», «обоснованности» и т.п. Постоянная игра законодателя с санкциями статей Особенной части УК РФ – прямое подтверждение отсутствия какой-либо точки отсчета в поиске самого главного, как кажется, критерия преступности деяния – его общественной опасности. Потом все эти пертурбации попадают в статистику преступности, точнее, в сухих цифрах расклада совершенных за определенный период преступлений той или иной степени тяжести о них почти всегда забывают.

То же самое можно сказать и об отдельном человеке. Цветовой тест Люшера, проводимый с интервалом в несколько минут, показывает, что за это время психологическое состояние человека может измениться на прямо противоположное – от гармоничного до глубокой депрессии. И как после этого относиться к формулировке, содержащейся в ч. 1 ст. 75 УК РФ: «…и вследствие деятельного раскаяния перестало быть общественно опасным»? Достаточно ознакомиться с несколькими приговорами в отношении одних и тех же лиц (соответственно, вынесенными в разное время), чтобы убедиться в отсутствии каких-либо гарантий исправления вследствие т.н. деятельного раскаяния.

6. Закономерности предполагают использование предметных аналогий. Как уже было сказано, в рамках мышления закономерностями частное познание в чистом виде не существует. Из объекта приходится вычленять предмет исследования, поэтому нет ничего удивительного в том, что мы пытаемся разглядеть аналогичные закономерности в других используемых для познания системах. Оскал животного на своего детеныша кажется нам способом наказать неразумное дитя, смертная казнь – необходимой обороной всего общества от особо опасных преступников, фривольные выпады в адрес отдельных политиков в Сети – приготовление к насильственному свержению конституционного строя, «вор должен сидеть в тюрьме» и т.п. Сам наш язык соткан из аналогий, ведь любое слово может быть использовано в самых различных контекстах.

Проецируя себя на окружающий мир, мы также создаем мнимую реальность. Если бы это было не так, то отношение всех людей ко всем вещам было бы одинаковым, а если иметь в виду отдельного человека, то оно никогда в жизни не менялось бы. Но ведь так не бывает.

Именно закономерности приводят к появлению идеологий, а любая идеология – страшная штука. Как отмечает И.А. Погодин: «Подход к человеку, проявляющийся в представлениях о личности как более или менее устойчивой постоянной структуре, чреват возникновением тревоги разной степени выраженности, относящейся к неизбежности разрушения личности. Действительно, если все психические явления выступают формами проявления агрессии, цель которой – трансформация существующего контекста поля, включая и феномены, релевантные личности, тогда личность подвергается постоянному и неизбежному разрушению – в некотором смысле, ежесекундной смерти. Думаю, что именно этот диссонанс, появляющийся при столкновении полевой и индивидуалистической парадигм, порождает страх перед агрессией и сопутствующие попытки каким-либо образом управлять ей. Этому феномену соответствует множество попыток: разделить агрессию на конструктивную и деструктивную, на творческую и аннигиляционную и т.д. В своем экстремуме эти попытки проявляются в культуральных векторах, направленных на искоренение агрессии из повседневной жизни»[31]. Говоря другими словами, любая идеология агрессивна и в крайних своих проявлениях стремится к проникновению во все и во вся. А ведь отказ от идеологии автоматически означает отказ от профилактики преступлений и преступности. Не случайно в периоды защиты «традиционных ценностей» проливается гораздо больше крови, чем когда эти самые ценности игнорируются.

 * * *

В заключение этого раздела необходимо отметить, что закономерности всегда будут спутником познающего человека, по крайней мере, в обозримом будущем. Без них результаты научного поиска не смогут получить своего овеществления. Да что там наука, вся наша жизнь пропитана закономерностями. Л. Витгенштейн в середине XX века обращается к человеку с кажущимися странными вопросами: «Как вы знаете, что у вас есть рука, когда вы ее не видите и не рефлексируете, а сразу отвечаете на поставленный вопрос? Вы только что положили книгу в стол, откуда вы знаете, что она сейчас там?»[32].

Поэтому проблема не в инструменте (закономерности), а в том, как он используется. Любая закономерность – это маленькая (или большая) идеология, а идеология, как уже было сказано, имеет тенденцию к экстраполяции на все сферы жизни человека и общества. Человек для закономерностей или закономерности для человека? – вот главный вопрос, ждущий своего ответа. Следовательно, нам нужно нечто, что лежит за пределами всех закономерностей, а для этого, ни много ни мало, необходимо выйти за пределы пространственно-временных (чувственных) представлений о реальности.

С парадигмой науки разобрались, теперь попробуем осмыслить используемую ею методологию с точки зрения возможностей управления реальностью.

Продолжение здесь

 




[1]Так, у индейца одного племени может одновременно несколько имен, тогда как в других племенах имена с возрастом или важными событиями в жизни меняются.


[2] Даже современных детей «кол» в классном журнале не столько огорчает, сколько изумляет, ведь учитель как бы говорит: «Я здесь бог, и ты в моей полной власти, ты – никто».


[3]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ИД «Нева», 2006. – С. 79.


[4]Платон Диалоги. М.: Мысль1986.— 607 с.


[5]Гении философии нового времени: Лекции в институте философии РАН. – М.: Наука, 1992 . – С. 21-23.


[6]Декарт Р. Размышления о первоначальной философии. Пер. с лат. – СПб: «Абрис-книга», 1995. – С. 49.


[7]Справедливости ради следует отметить, что физикам в последние десятилетия становится все сложнее отмахнуться от подобного допущения. Так, для стороннего наблюдающего за тем, как некто наблюдаемый приближается к черной дыре, последний будет вытягиваться в длину и сужаться в ширину. По мере приближения к горизонту событий скорость наблюдаемого будет становится все меньше, а когда он «уткнется» в горизонт событий, то и вовсе замрет. С точки зрения наблюдателя, путешественника будут медленно убивать растяжение пространства и остановка времени. Но что же будет происходить с точки зрения уже самого наблюдаемого (путешественника)? Ничего особенного не произойдет. Для себя он будет точно такого же телосложения, ход времени для него останется прежним. Возникает вопрос: а что же тогда происходит на самом деле? Ответ: никакого «на самом деле» не существует. Существуют лишь точки обзора наблюдающего и наблюдаемого. Для каждого из них существует своя реальность. Им никогда больше не удастся встретиться и обменяться впечатлениями («исчезновение информации в черной дыре»).


[8]История философии права. Под. Ред. Д.А. Керимова. – СПб.: Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. – С. 146.


[9]Гоббс Т. Избр. произв.: В 2 т. – М., 1964. – Т. 2. – С. 71.


[10] Назаретян А.П. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. – М.: Издательство ЛКИ, 2007. – С. 234-235.


[11] Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов (книги I–III). / Пер. с англ., вводная статья и комментарии Е. М. Майбурда. – М.: Наука, 1993. – 572 с.


[12]Gall. Sur les du cerveau. Т. 1, 1825.


[13]Ломброзо Ч. Новейшие успехи в науке о преступнике. – СПб., 1892.


[14] Radzinowicz L OP. cit. – P. 29.


[15] В 1897 г. выходит книга французского ученого К. Раковского «К вопросу о преступности и дегенерации». Ключевая фраза этого произведения: «Тип прирожденного преступника не обоснован, поскольку те же самые признаки можно обнаружить у нормального индивида». См.: Rakowsky К. De la question de I'Oetlologie du crime et de la degenerescence. – Montpellter, 1897. – P. 25. Опровержению теории Ч. Ломброзо посвятил свой труд уже английский тюремный врач Ч. Горинг: См.: Goring C.B. The English Convict: A Statistical Stady. – L, 1913.


[16]Речь идет о Р. Гарофало и Э. Ферри. См., например: См.: Ферри Э. Уголовная социология. М., 1908. С. 67-69.


[17] См.: Schlapp M.G. Behavior and Gland Disease // Journal of Heredity. – 1924. – № 15. – P. 11; Podolsky E. The chemical brew of criminal behavior // The Journal of criminal law, criminology and police science. – 1955. – V. 45. – №6. – P. 678.


[18] См.: Jacobs P.A. Aggressive Behavior, Mental Subnormality and the XYY Wale // Nature. – 1965. – V. 208. – P. 1351-1352.


[19] См.: Goddard H.H. Feeblemideness: Its Causes and Consequences. – New-York, 1914.


[20]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 85.


[21] Там же. – С. 83.


[22] Там же – С. 92.


[23]См.: Башкатов Н., Горбуза А. Методика квалификации преступлений // Советская юстиция. – 1989. – № 2. – С. 22-24; Благов Е.В. Применение уголовного права (теория и практика). – СПб., 2004. – С. 103-115; Винокуров В. Субъекты правоотношений как способ установления объекта преступления // Уголовное право. – 2010. – № 5. – С. 12.


[24]Толкаченко А. Пределы судебного усмотрения при назначении уголовного наказания // Уголовное право. – 2010. – № 4. – С. 59.


[25]Ферри Э. Уголовная социология / Сост. и предисл. В.С. Овчинского. – М.: ИНФРА-М, 2009. – С. VIII.


[26]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 104.


[27]Буркхард Г. Непонятная чувственность // Это человек: Антология. – М.: Высш. Школа, 1995. – С. 151.


[28] См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. работа. – С. 112.


[29]Выготский Л.С. Мышление и речь. Психологические исследования. – М.: Лабиринт, 1996. – С. 113-114.


[30]Божович Л.И. Избранные психологические труды. Проблемы формирования личности: Под ред. Д.И. Фельдштейна / Вступ. статья Д.И. Фельдштейна. – М.: Международная педагогическая академия, 1995. – С. 81.


[31]Погодин И.А. Аннигиляционный характер психических процессов: гештальт-подход // Психология. Пермь. – 2009. – №18. – С. 32-35.


[32]Витгенштейн Л. Философские работы. Часть 1. — М.: Гнозис, 1994. — C. 323.



 

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

Начало работы (по ссылке): Криминология в человеческом измерении: Новая методология. Введение

 

 ВЗГЛЯДЫ НА ПРЕСТУПНОЕ (ПРЕСТУПНОСТЬ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ПРЕСТУПНИКА) В МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ СИСТЕМАХ (начало)

Общие положения

 

Развитие человечества в числе всего прочего определяется развитием мировоззрения, которое без познания существовать не может. Однако человек очень часто допускает ошибку, проецируя современное мировоззрение на прошлое и будущее. Свой способ мышления мы приписываем людям, жившим в одну из предыдущих эпох[1]. Поэтому давать оценку прошлому и предполагать будущее, исходя из того мировоззрения, которым мы обладаем сегодня, было бы неправильно.

Эволюцию взглядов на преступное (преступность, преступление, преступника) сложно выстроить хронологически. С учетом сказанного выше о сущности методологии гораздо целесообразнее это сделать в привязке к той или иной мировоззренческой системе (религиозной, философской, научной), которые уже поддаются кое-какой хронологии с той непременной оговоркой, что, возникнув когда-то, мировоззренческая система никогда уже не исчезает полностью, а со временем лишь отходит на периферию общественного и индивидуального сознания, как бы маргинализируется. В то же время нельзя сказать, что научное мировоззрение, несмотря на его «продвинутость», окончательно победило. Человеческие предрассудки в любой момент могут выйти на авансцену общественного сознания, причем в худшем своем проявлении. История знает немало примеров, когда сжигались книги, разрушались памятники истории и культуры, и на месте бывших библиотек совершались оккультные шабаши.

Можно долго спорить о том, как та или иная мировоззренческая система отражается на мироощущении человека, на качестве его внутренней жизни. Ее выбор, как говорится, дело вкуса. Даже отдельный человек в течение жизни может совершить не один пассаж из верующего в атеиста и обратно. Ничто также не мешает быть и тем, и другим в зависимости обстоятельств, а в рамках каждой мировоззренческой системы аберрации порой достигают такого размаха, что не сразу то и поймешь, какой способ познания перед нами явлен. Псевдонаука – только один из примеров. Однако «в чистом виде» между этими мировоззренческими системами имеются принципиальные отличия.

На что же следует обратить внимание при исследовании преступного сквозь призму мировоззрения?

Во-первых, необходимо определиться с самим подходом к понятию преступления, то, как оно воспринималось обществом (в массах) и институтами социальной власти, как формулировалось в праве.

Во-вторых, следует охарактеризовать основные способы реагирования на преступления, ибо меры воздействия сразу же раскрывают нам основной подход мировоззренческой системы к сущности преступного, причем не в меньшей степени, чем сама директива на криминализацию деяния.

В-третьих, следует сделать привязку к процедуре познания преступного со стороны институтов общественной власти (юрисдикционных органов). Удивительно, как мало внимания криминология уделяет уголовно-процессуальным аспектам преступного, уголовному процессу вообще как «физиологии» уголовного права.

 

Религия

 

Рассмотреть все особенности познания преступного в рамках религиозной мировоззренческой системы – задача невозможная. Дело здесь даже не в том, что до нас дошла информация не обо всех исторических фактах и артефактах, которые могли бы серьезным образом изменить нашу оценку такого познания в далеком прошлом. Тем более, что можно было бы ограничиться анализом только доживших до наших дней религиозных систем, и то не всех, а оказавших и продолжающих оказывать влияние на умы и настроения большей части человечества, и этого хватило бы с лихвой. Дело в том, что при анализе религиозных воззрений на преступное, особенно это касается ранних мифологий, мы смотрим на происходившее «со своей колокольни». Адекватная оценка здесь не то чтобы невозможна, нет, возможна, но она требует определенного психологического регресса во внутренний мир наших предков, а может и нас самих, когда мы в детстве еще не начали сознавать свое «Я» (соответствие онтогенеза филогенезу).

Другим обстоятельством, осложняющим понимание религиозного восприятия преступного, является то, что религия включает в себя несколько, как минимум два, принципиально отличных друг от друга мировоззрения – мифологическое (языческое) и основанное на вере в единого Бога. Исследователь мифологического мировосприятия А.Ф. Лосев отмечает: «Надо сначала стать на точку зрения (курсив мой – А.Р.) самой мифологии, т.е. стать самому мифическим субъектом. Надо вообразить, что мир, в котором мы живем и существуют все вещи, есть мир мифический, что вообще на свете только и существуют мифы»[2].

Отмеченные трудности не являются непреодолимыми препятствиями в исследовании религиозного понимания преступного. Их нужно учитывать скорее как ориентиры при взгляде на происходившее и происходящее.

Итак, мифология. Первоначальное мировоззрение людей было мифологическим, а религия языческой. Мифологическое мировоззрение открыто-системное, то есть всегда готово было вобрать в себя все то новое, с чем сталкивался человек. Он был буквально растворен в окружающем мире, чувствовал себя и центром, и частью мироздания одновременно. Его концепция «Я», в которой он мог бы противопоставлять себя миру, еще не была сформирована.

События, описываемые в мифе, не нуждаются во временной привязке. Время там вообще не линейно.Мифология даже не нуждается в письменности, более того, письменность, требующая линейного и структурированного мышления, разрушает мифологию.

Процесс установления определенных запретов на то или иное поведение был крайне непоследователен и противоречив. Для обоснования обязательности отдельных социальных норм люди использовали интуицию, эмпирический опыт (запрет на кровосмешение, на каннибализм, на убийство животного-тотема), волю общины или ее главы (ответственность за посягательство на верховную власть, ее представителей и ее собственность), наставления шаманов, жрецов (устанавливалась ответственность за отступление от правил, предписываемых мифологией), желание отомстить обидчику (кровная месть) и т.д.[3] Деления правонарушений на проступки и преступления по отраслям права не существовало, а критериями допустимости поступка был причиняемый вред и соблюдение/несоблюдение табу.

При этом все же нельзя сказать, что, развиваясь даже по такой модели, мифологическая система социальной регуляции в конечном итоге не наполнялась рациональными, то есть обеспечивающими выживаемость группы, нормами, поскольку предписания, не обладающие этим свойством или потерявшие его со временем, естественным образом отмирали, становились пережитками, потеряв социальную ценность и всякую силу[4].

За совершение запрещенных деяний устанавливались различного рода санкции, уже на заре человеческой цивилизации отличавшиеся достаточно большим разнообразием (общественное порицание, членовредительские и телесные наказания, остракизм, смертная казнь)[5]. Причем санкции были преимущественно абсолютно-определенными[6]. По-видимому, подобный факт можно объяснить тем обстоятельством, что «очень рано, практически на бессознательном уровне, наши предки усвоили принцип эквивалентности: обвинение и контробвинение должны быть равноценными… Чувство принципа эквивалентности, – отмечает Т.В. Кашанина, – вероятно, пришло из экономической области, главной чертой которой является обмен товара»[7]. Право носило объективистский характер, т.е. было распространено объективное вменение. Абсолютная определенность санкций в то время, по-видимому, объяснялась также тем, что субъектом правоотношения выступала община (род) как хозяйственная единица, индивидуализировать ответственность которой практически было невозможно. Человек как личность, обладающая сугубо индивидуальными качествами интеллекта и воли, еще не рассматривается в качестве самоценности[8]. Он является лишь частью общины.

Уголовный процесс, основанный на таких средствах доказывания, как поединки, ордалии, испытания огнем, водой и т.п., не предполагал установления материальной истины. Процедура разбирательства начиналась только по волеизъявлению потерпевшей стороны (частно-обвинительный тип процесса). Исход разбирательства зависел от «высших сил» и не вызывал у проигравшей стороны внутреннего возражения (за редкими исключениями).

Прежде чем перейти к характеристике следующего этапа развития религиозного познания, следует обратить внимание на один существенный момент: мифологическое мышление не исчезло. Более того, К. Маркс был не прав в том, что в будущем миф отомрет, что он станет невозможным в век электричества. Скорее, прав Ф.Х. Кессиди, который утверждал обратное, говоря применительно к нашим дням, что мы идем «От логоса к мифу»[9]. К. Ясперс писал, что «миф чарует, вступать в его сферу благо»[10].

Миф имеет огромное значение в онтогенезе. «В середине первого года жизни, – отмечают Д. Бек и К. Кован, – дети начинают понимать, что люди (и животные) являются разумными существами, а не просто объектами. Это именно та ступень развития, которую, к великому сожалению, пропускают многие молодые преступники (и серийные убийцы!)»[11]. В мифе имеется четкое разделение на «своих» и «чужих».

Что касается филогенеза, то важнейшим симптомом актуализации мифологического сознания является смешение легенд и достоверных фактов. Лидеры в таком обществе получают настолько сильную власть над людьми, что никакие логические доводы, факты или даже человеческая порядочность не в силах разорвать эти узы. Склонные к конкуренции индивидуалисты представляют для общества угрозу, а высшей добродетелью становится самопожертвование. Если что-то отбирают у старейшины или вождя клана, то это воспринимается как то, что отбирают у всех, поэтому все должны разделить эмоциональные переживания утраты. Унижение «чужими» одного «своего» означает унижение всей группы, что приводит к появлению кровной мести на всех уровнях, включая межгосударственный. Повышенное внимание уделяется церемониям и ритуалам, это придает уверенность в непрерывности времени и подчеркивает связь с предками. Вождь становится центральной фигурой в системе управления, но шаманы и чародеи могут обладать такой же властью, как вождь. Слова и символы наделяются такой же силой влияния, как и материальные вещи. Многие патриоты готовы погибнуть в неравном бою за кусок ткани, а осквернение флага карается более сурово, чем общеуголовные преступления[12].

Мир язычника мог быть объяснен весьма простым описанием, для его познания достаточно было лишь созерцания. Миф сам по себе психологически приятен, поэтому он силен всегда.

Мифологическое миропонимание было повсеместным вплоть до времен античности[13], включая существенную часть этого периода, но до тех пор, пока прежняя система обеспечивала развитие общества. Обычное право «появляется раньше государства, способствует, а иногда и противодействует его образованию»[14].

Мифология не предназначалась для того, чтобы изменять мир, она априори не способна на это, поэтому не выдержала и не выдерживает испытания прагматизмом. Именно поэтому второй этап в развитии религии был предрешен.

Государство, если оно претендовало на то, чтобы стать сильным и централизованным, требовало своего идеологического утверждения и санкционирования «свыше». Каркас религиозной конструкции должен был стать предельно простым. Объявление иудеями Иеговы сначала лучшим из богов, а затем и вовсе единственным, только укрепляло веру, ибо, чем проще, тем меньше кривотолков. Во главе системы права – вечный закон, Божественный разум, управляющий миром. Сомнение в компетентности законодателя принципиально недопустимо[15].

Просто так, не зная ради чего, человек страдать не готов. Поэтому вполне понятно появление конструкта Ада и Рая. И хотя они не доступны человеку в ощущениях здесь и сейчас, главное, что они в принципе познаваемы, их можно, соответственно, бояться и хотеть. С этих позиций лучшее время позади, впереди только конец истории. Между сотворением мира и концом простая жизнь, которая с точки зрения этой доктрины должна была обрести «смысл». Всемирная история заключена между грехопадением и Страшным судом – двумя катастрофами, которые отражали замысел Бога – наказание за первопроступок. Закон служит своеобразным испытанием людской воли к правде; призванию лучших к юридическому государству; отделению законопослушных от правонарушителей («пшеницы от плевел») и окончательное справедливое воздаяние каждому по заслугам (Августин Блаженный). Земной путь – приготовление к загробной жизни (Фома Аквинский)[16].

Следующее, что характеризует монотеизм, это наличие еще одной дихотомии – «добро-зло». Вся реальность теперь стала представлять собой борьбу сил «света» и «тьмы». Несмотря на то, что практика жизни для «простых смертных» была удручающей, для них всегда существовала перспектива улучшения «жилищных условий».

Эффективность религии многократно усиливалась отсутствием описания Рая (в отличие от Ада, в описании которого были хоть какие-то «намеки»), поэтому каждый сам мог нарисовать в своей голове образ «светлого будущего». Причем всемилостивый Господь всегда готов был дать последний шанс на искупление грехов даже самому страшному грешнику.

Жизнь человека в рамках религиозной доктрины не могла ничего стоить, он для социальной системы оставался «объектом», а не «субъектом».

Монотеизм также решает вопрос о сущности человека, которая в нем слеплена «по образу и подобию». Получает довольно четкое развитие концепция «Я». Только в VI-V вв. до н.э. появляются люди, которые могли читать тексты и понимать их «про себя», то есть без воспроизведения на слух[17].

В результате возникает парадокс: раз каждый сотворен по образу и подобию Бога, почему бы не начать ощущать себя Богом? Соблюдение некоторых религиозных заповедей и предписаний (все соблюсти никто в принципе не мог, отсюда концепция изначальной греховности человека) легитимировало внутри себя эти ощущения и давало право говорить от Его имени. Поэтому всякое инакомыслие могло быть квалифицировано как ересь.

Как же превращение религии в монотеизм отразилось на подходах к понятию преступного?

Во-первых, появляется само понятие преступления, которое теперь не сводится лишь к причинению конкретного вида вреда (физического или имущественного). Это стало возможным только при образовании конструкта человеческой индивидуальности. Человек вкусил запретный плод познания «добра» и «зла», за что был изгнан из мифологического Рая. Хотя в исламе нет понятия первородного греха, но в обеих мировых религиях (христианстве и исламе) вся ответственность за содеянное индивидом целиком лежала на нем. «Тот, кто творит добро, (поступает) лишь на пользу себе. Тот, кто творит зло, (поступает) во вред себе» (Коран. Сура 41 «Разъяснены», аят 46). Так в праве появляется принцип личной ответственности, который вовсе не торопится повсеместно соблюдаться на практике. Значительная часть диспозиций уголовно-правовых норм еще казуальны, что с неизбежностью влекло применение уголовного закона по аналогии.

Во-вторых, отношение к преступлению было как ко греху. Следовательно, наказание рассматривалось как способ прижизненного искупления греха. Вопрос компенсации избыточного применения наказания решается с изящной простотой: все «излишки» зачтутся Всевышним. Наказание оставалось сориентированным на устрашение потенциальных преступников (публичность исполнения), пресечение повторности преступлений (смертная казнь и членовредительские наказания). Цель исправления даже не предполагалась, поскольку преступные свойства человека усматривались в его дьявольской сущности. Эту сущность посредством наказания и следовало изгнать. Бог заранее предвидит все, что произойдет с каждым, но это вовсе не означает, что все происходит без воли человека. Даже самые добродетельные не могли рассчитывать на спасение, поскольку Бог, сотворив все души одновременно, некоторым, независимо от их личных усилий, уготована вечная жизнь, остальным – гибель. Приговор станет известен лишь во время Судного дня (Августин Блаженный)[18].

Что касается письменной фиксации основных мировоззренческих установок, то идеи Ветхого завета (400-200 гг. до н.э.) ярко показывали, как должно относиться общество к нарушителям ряда запретов (заповедей). И пусть Библия не была правовым источником, ясно одно, в обществе все более утверждается идея справедливости (соразмерности) как принцип реагирования на причиненное зло. В те времена распределительный аспект справедливости предстает перед нами в виде принципа талиона («око за око, зуб за зуб»). Наказание с этих позиций уже не выглядит слепой реакцией государства на совершенное преступление (табу), что было характерно для периода язычества. Оно должно зависеть не только от характера деяния, вида правонарушения, но и от размера причиненного вреда. В те времена люди стали понимать, что если дух человека невиновен, то и его деяние не может считаться преступным. Уже прочно укореняется сознание того, что более тяжелые преступления должны влечь за собой и более строгое наказание.

Тем не менее, появление еще задолго до Рождества Христова Ветхого завета не означало мгновенного распространения влияния его положений на все сферы общественной жизни, в том числе и на правовую. Более того, с появлением и распространением христианства и ислама даже происходит регресс, и «эпоха терпимости, такая характерная для того же раннего христианства, постепенно полностью уходит в прошлое»[19].

Однако именно в недрах канонического (церковного) права спустя многие века, во времена Средневековья, детализировалось понятие вины, стало проводиться разграничение между умыслом и неосторожностью, причем было выделено несколько видов умысла (по степени преднамеренности). Понятие вины напрямую вытекало из понятия греха.

Обстоятельства, характеризующие личность вне связи с преступлением, учитывались правоприменителем того времени подспудно, безо всякого обоснования и субъективно. Их установление не только не было предметом доказывания по уголовному делу, но и вообще, как правило, не имело какого-либо значения для уголовного права того времени. Как отмечает профессор П.Н. Панченко, «государство было еще не настолько сильным, чтобы в достаточной степени обеспечивать неотвратимость наказания, а поэтому оно как бы «отыгрывалось» на тех, кто «попался». Обычно это были люди, которые каялись в содеянном и сами же являлись для уготованной над ними экзекуции. До «покаянную голову меч не сечет» было еще далеко»[20]. Поэтому даже деятельное раскаяние не учитывалось в качестве критерия наказуемости.

В-третьих, со становлением личностного начала совершенствовались приемы убеждения. Субъект познания помещается в человека, который на основе свода определенных в законе принципов и правил принимает решение о виновности или невиновности преступников.

Для того чтобы индивидуализировать санкцию, нужны очень надежные средства и способы доказывания. Обвинительный уголовный процесс, основанный на таких средствах доказывания как поединки, ордалии, испытания огнем, водой и т.п., постепенно сменяется инквизиционным (розыскным) и состязательным, для которых в качестве цели процесса доказывания выступает уже установление материальной истины. Инквизиционный процесс на первое место ставил публичное начало (уголовное преследование преступников становится обязанностью церковной и государственной администрации) и рассматривал человеческую личность лишь как средство установления материальной истины по уголовному делу. Истина ставится выше человека. Но именно подавление человеческой личности мешало установлению истины и было причиной обилия судебных ошибок[21].

Самое важное обстоятельство, которое характеризует инквизиционный процесс, – это его активное познавательное начало. Однако, поскольку средства доказывания оставались довольно примитивными («признание вины – царица доказательств», формальная теория оценки доказательств), подсудимый не мог быть признан субъектом уголовного процесса. Он считался лишь особо рода вещью, из которой следовало добывать показания. Доказательствам придавалась заранее установленная сила: показания мужчины могли считаться более достоверными, чем показания женщины; показания священника более достоверными по сравнению с показаниями мирянина; показания дворянина – показания простолюдина; показания ребенка – показания взрослого и т.д.

Осуществляющий дознание инквизитор был и обвинителем, и защитником, и судебной инстанцией, то есть уголовно-процессуальные функции не были разделены.

Интересно отметить, что поначалу в рамках канонического направления (XI-XIIвв.) отвергается необходимость применения смертной казни, в качестве главной цели наказания провозглашается исправление преступника, а идея возмездия отходит на второй план. Сначала канонисты полагали, что даже религию нельзя охранять казнями, но впоследствии в случае совершения тяжких преступлений они признали возможность ее делегирования светской власти. Главное, что можно выделить в учении канонистов, состояло в стремлении положить в основание уголовной ответственности виновность лица – на первый план выдвигался субъективный момент.

В Средние века переворот осевого времени «вывел человека из «утробного», доличностного состояния»[22], лейтмотивом которого стало образование человеческой индивидуальности.

Как показали проведенные историками исследования, отмеченные основные идеи в различное время получили развитие у многих цивилизованных народов. К примеру, в Китае Конфуций создал оригинальную философско-этическую доктрину, стержень которой составляет концепция: «Чего не хочешь себе, того не делай и другим». По-видимому, такой переворот в массовом сознании был вызван смещением ценностных ориентаций, а тот, в свою очередь, военно-политическими факторами (вместо физического уничтожения мерилом успеха стало психологическое подчинение противника[23]), рабовладением (раб постепенно приобретал индивидуальную ценность, а хозяин был заинтересован в сохранении его жизни и здоровья).

У древних греков и китайцев, средневековых арабов и европейцев Нового времени наблюдаются сходные зависимости: по мере того как ослабевает вера в антропоморфных богов, появляется понятие, объясняющее нравственную мотивацию небогобоязненной личности. В этом смысловом поле и располагается значение современного русского слова «совесть», а также его эквивалентов в иных языках[24].

Что касается России, то времена Русской Правды вне всяких сомнений можно отнести к переходному от мифологического к религиозному мировоззрению периоду.

Директивность религии с неизбежностью превращает ее в закрытую систему, поскольку она становится основанной на сплошных неверифицируемых допущениях и дихотомиях. Религия выполняет сугубо прагматические функции, постепенно утрачивает свое эйдетическое значение, ее обряды перестают быть таинством и становятся сухим, не трогающим душу говорением. Ощущения исчезают, остаются одни мысли на вполне прагматичной основе.

Количество людей, посещающих христианские храмы в последние века неуклонно снижается, мусульмане же последовательно показывают верность своим религиозным убеждениям. Довольно распространено убеждение, что «сила» ислама в его молодости, дескать, христианство как минимум на семь веков моложе ислама «со всеми вытекающими». Представляется, что вопрос лежит в другой плоскости. В исламе Аллах не скомпроментирован человеческими слабостями, он целостен. Пророк Мухаммед – это не полубог, а обычный (земной) человек. Таким образом ислам лишает человека возможности почувствовать себя созданным «по образу и подобию», а место человека на земле выглядит гораздо более определенным. Все это исключает возможность проявления нигилистической независимости и повышает психотерапевтический эффект ислама[25].

Но в конечном итоге в силу закрыто-системности религия оказывается неспособной решить вопросы смысла жизни, «бытия и жизни», смерти (отсутствия бессмертия), морали, «правды», «истины» и справедливости, реальности и ценности собственного опыта[26]. Для людей это становится невыносимым испытанием. В поисках ответа на данные вопросы человек возвращается к античной философии.

 

Философия

 

Философия стара как мир, и нет никаких оснований ставить ее на шкале времени после религии. Просто у нее совершенно другая функция – познание действительности не через религиозное чувство, а через язык и логику.

В рамках данного исследования невозможно дать детальный анализ философских систем. Задача более скромная – показать основной вектор развития философской мысли применительно к познанию преступного. Причем задача эта двуединая – рассмотреть процесс развития философской мысли параллельно с философскими методами познания преступного.

Итак, в философии, так же как и в религии, можно выделить период целостности и период закрыто-системного подхода.

Целостностью характеризуется античная философия, в которой еще не было противопоставления «субъекта» «объекту», не было «материализма» и «идеализма». Так, философия Платона представляет собой мир сущностей (идей), которыми наполнено бытие. Государство Платона – «идеальное государство», модель, которая не предполагала развития, поскольку в ней все было целостно и едино.

Именно греческие мыслители V века до н.э. сделали решающий шаг к открытию человеческой личности. Люди стали считать, что поступок может быть добрым или дурным, если у субъекта имеется выбор. Но если с обретением выбора человека теряет Абсолют, то добро и зло опять неразличимы, только теперь обществом это уже переживается как проблема.

Задаче вернуть людям Абсолют посвящено творчество древнегреческих софистов. Сократ заявил о тождестве знания и добродетели. По его мнению, нет ничего сильнее знания, именно оно, а не страсть, управляет человеком; ни один человек не совершает зла сознательно, а кто ошибается в выборе между добром и злом, тот делает это от недостатка знания, поскольку каждый хочет быть счастливым и всегда соизмеряет ближайшее удовольствие или страдание от поступка с последующими удовольствиями и страданиями. По Сократу божество бессубъектно, лишено имени, индивидуальности и собственной воли, а потому речь не идет о трансцендентальном источнике поощрений и наказаний. Божество есть абсолютное Знание, Мудрость, которая смертному недоступна. До V века до нашей эры люди не ведали, что такое совесть, и именно со времен Сократа начинает прослеживаться интимный фактор морального выбора[27]. В итоге происходит величайший прорыв от оглядки на внешних судей к ответственности перед собственным разумом, от богобоязни к совести[28]. Как отмечал К. Ясперс, человек со столь объемным и динамичным интеллектом «может теперь внутренне противопоставлять себя всему миру. Он открыл в себе истоки, позволяющие ему возвыситься над миром и над самим собой»[29]. «И с этой концептуальной высоты, – отмечает А.П. Назаретян, открылась неведомая дотоле инстанция нравственного самоконтроля»[30].

Вслед за Сократом Платон признавал, что человек не может совершать зло сознательно, только по незнанию. Причин незнания несколько, в соответствии с этим он выделял три вида незнания: 1) неведение, случайная, невинная ошибка; 2) незнание, соединенное с нежеланием искать знания или самонадеянным признанием своего неведения знанием; 3) незнание, обусловленное затмением разума аффектом или чувственным вожделением (страстью). По мнению Платона, уголовная ответственность должна наступать только за поступки второй и третьей категорий. При этом он полагает, что преступления, обусловленные затмением разума аффектом, должны наказывать еще мягче, чем совершенные под влиянием чувственного вожделения[31].

В «Законах» древнегреческий философ выступает за утверждение принципа неотвратимости уголовной ответственности: «Вообще никто никогда не должен оставаться безнаказанным за какой бы то ни было проступок, даже если совершивший его бежал за пределы государства». Видами наказания он называл: смертную казнь, тюремное заключение, палочные удары, унизительные места для сидения и стояния или стояние возле святилищ на окраине страны, денежную пеню.

Целью уголовного наказания Платон провозглашает предупреждение совершения преступлений в будущем путем: 1) исправления самого преступника, для которого оно является как бы лекарством, исцеляющим его нравственный недуг; 2) устранения влияния дурного примера для других; 3) избавление государства от опасного, вредного члена. Он полагает, что наказание вообще не должно иметь целью причинить зло преступнику, то есть покарать его, оно должно либо исправлять, либо препятствовать стать еще хуже. Неисправимого преступника допускается казнить.

Наказание носит строго личный характер и не может распространяться на семью преступника. Однако, если у преступника и отец, и дед, и прадед были приговорены к смерти, то правнуков следует подвергнуть изгнанию.

Особо опасными Платон считал преступления против богов, родителей и государства, за которые помимо смерти он предлагает еще и вечные муки[32]. По его мнению, существуют преступники «неизвинимые»: осквернители храмов, изменники, заговорщики, которые желают стать тираном и намеренно проливающие невинную кровь. За убийство в зависимости от характеристики психического отношения к содеянному он предлагает наказания от денежной пени, изгнания до квалифицированной сметной казни (за отцеубийство)[33].

Однако в последующем философия пошла вслед за монотеистической религией и наступил полуторатысячелетний период безвременности.

В Европе философия получила новый импульс к своему развитию в эпоху Возрождения, возвращавшую к софистскому изречению «Человек – мера всех вещей» и заставившую по-новому взглянуть на место человека в системе правовых координат. В немалой степени этому способствовали Великие географические открытия, исследования астрономов, подвергшие сомнению многие догматы церкви, низвергшие геоцентрическую модель мира и, в конечном счете, устоявшуюся монополию церкви на истину. Великие географические открытия, открытия астрономов, повышение уровня жизни и производительности труда привело к появлению целого сословия людей, которые могли позволить себе заниматься философией и естествознанием. В светских кругах назрело «вольнодумство», и о Боге стало модно «рассуждать».

В итоге сформировалось новое мировоззрение, которое можно выразить в трех фундаментальных установках: 1) человек физически и духовно совершенен, занимает привилегированное место в природе и призван стать ее «хозяином и властителем» (Р. Декарт); 2) каждый индивид есть «микрокосм» (Леонардо да Винчи), а потому принадлежность к роду наделяет всей полнотой способностей и прав независимо от этнических, сословных и прочих различий; 3) человеческий разум способен преобразить в лучшую сторону созданный Богом мир (Дж. Манетти)[34].

В недрах религии также была заложена основа для кардинальных изменений. Так, еще в ст. 213 армянского Судебника Мхитара Гоша 1184 г. говорилось: «Хотя прежде и полагалось око за око, зуб за зуб, рука за руку, нога за ногу, рана за рану, удар за удар, но сей закон по милосердию божьему отменен евангельским учением»[35]. В Европе церковная реформация обозначила путь к спасению через социальный прогресс, разум и творческие способности человека.

В отличие от предшествующих этапов развития право становится в значительно большей степени сориентировано на человека. И.И. Карпец не случайно в перечне факторов, влияющих на определение сущности наказания, видел положение личности в обществе[36].

Человечество поняло, что одними лишь мерами принуждения не удается решить те задачи, которые ставились перед уголовным правом. К жизни вызывается необходимость не только и даже не столько воздаяния преступнику за содеянное, сколько создания условий и предпосылок для его исправления, хотя и не представляло, как это можно сделать.

В эпоху Просвещения, в XVI-XVIII вв., появилась масса научных работ, посвященных проблемам уголовного права и наказания. Огромный вклад в развитие уголовного права внесло просветительно-гуманистическое направление. С позиции естественно-правовой доктрины государство предстает как общественный союз, преследующий задачи предупреждения преступлений и исправление преступника, что при назначении наказания предполагало учет данных о личности. В XVII веке происходит «открытие детства», но самое главное, что ребенок стал превращаться в носителя лучшего будущего. В конце концов, для ограничения конфликтности при возрастающей плотности населения необходимы были более совершенные политические, правовые и моральные механизмы социальной регуляции.

Передовые мыслители принялись за исследование психологического опыта, хотя на вопрос о сущности человека они ответить так и не смогли. Принципиально отношение к человеку также не изменилось, точка обзора все еще витала «между небом и землей», в социальных и государственных институтах, а философы устремились в мир иллюзий.

Экзистенциализм. Появление этого философского направления связано с именем датского писателя и теолога Серена Кьеркегора (1813-1855). В переводе с латинского «экзистенция» означает существование[37]. Существование в экзистенциализме является одним из аспектов сущего, который как бы противопоставляется другому аспекту – сущности. Единого определения понятия экзистенции в анализируемом философском направлении нет, более того, с точки зрения экзистенциализма, пожалуй, и быть не могло, ибо любое определение, любая дефиниция – антиэкзистенциальна. «Экзистенциальная философия, – пишет Карл Ясперс, – есть использующее все объективное знание, но выходящее за его пределы мышление, посредством которого человек хочет стать самим собой. Это мышление не познает предметы, а проясняет и выявляет бытие в человеке, который так мыслит». «Экзистенциальное просветление, поскольку оно беспредметно, не дает результата. Ясность сознания содержит требование, но не дает выполнения. В качестве познающих нам приходится удовлетвориться этим. Ибо я не есть то, что я познаю, и не познаю то, что я есть. Вместо того чтобы познать мою экзистенцию, я могу только ввести процесс пояснения»[38].

Возвращаясь к имени С. Кьеркегора, следует отметить, что для него экзистенциализм означал отказ от выраженных в категориях абстракций, использование языка только применительно в отношении конкретных индивидуумов и их конкретного (жизненного) выбора в реальных жизненных ситуациях. Таким образом он пытался защитить христианство от критики со стороны рационалистов, мыслящих в категориях формальной логики.

Самый известный экзистенциалист – Фридрих Ницше (1844-1900). Источник культуры он видел в гармонии двух начал – дионисийского и аполлонийского. Первое – необузданное, опьяняющее, роковое, идущее из самых глубин страсти жизни, возвращающее человека к единству всего со всем; второе – окутывает жизнь «прекрасной кажимостью сновиденческих миров», позволяя мириться с нею. Однако Дионис оказался изгнанным из культуры, а Аполлон выродился в формальную логику, в чем Ф. Ницше видел причины кризиса культуры[39]. Смысл жизни у него в безусловной воле, которая имманентно присуща стремящемуся стать Сверхчеловеком. К ценностям он подходил критически, а именно, оценивал их с позиции соответствия задачам жизни: здоровые ценности прославляют и укрепляют жизнь, упадочные представляют болезнь и распад. Ницше выступал за постоянную переоценку ценностей, как свойственно экзистенциалисту, очень скептически относился к знакам вообще, считая их признаком бессилия и оскудения жизни. Знак статичен, жизнь динамична[40]. Поэтому Ф. Ницше скептически относился к жизнеутверждающей роли права, считая его всего лишь прикрытием для подавления рабов господами. Он считал, что власть, создавая законы и устанавливая ответственность за их нарушение, «отвлекает чувства своих подданных от ближайшего нанесенного такими преступлениями вреда и добивается тем самым прочного эффекта, обратного тому, чего желает всякая месть, не видящая и не признающая ничего, кроме точки зрения потерпевшего, – отныне глаз приноравливается ко все более безличной оценке поступка, даже глаз самого потерпевшего»[41].

Что касается бытия личности, то у Ницше на этот счет четкий аргумент: «Не существует никакого «бытия», скрытого за поступком, действованием, становлением; «деятель» просто присочинен к действию – действие есть все»[42]. Четко проглядывается отношение к преступлению как к социальному конструкту: «Говорить о праве и бесправии самих по себе лишено всякого смысла; сами по себе оскорбление, насилие, эксплуатация, уничтожение не могут, разумеется, быть чем-то «бесправным», поскольку сама жизнь в существенном, именно в основных своих функциях, действует оскорбительно, насильственно, грабительски, разрушительно и была бы просто немыслима без этого характера»[43].

Таким образом, вся философия познания Ф. Ницше пропитана недоверием к «сверхчувственным основаниям», – нигилизмом.

С точки зрения экзистенциалиста понятия законности, справедливости, равенства, гуманизма считаются абстрактными сущностями, которые в реальности не существуют, поэтому они не могут быть применены на практике. Абстрактные категории только вредят правосудию, ибо запутывают конкретные дела. Даже такое определение справедливости, как «компромиссное удовлетворение интересов всех сторон конфликта», не устроило бы чистого экзистенциалиста. Ницшеанец предпочел бы что-то гораздо более осязаемое: «Справедливость – это способ нанести вред своему обидчику, прикрываясь моралью раба».

Неизвестно, был ли Ницше знаком с учением Кьеркегора, но между их философиями наблюдается поразительное сходство. Принципиальная разница между ними состояла прежде всего в том, что при анализе конкретной ситуации Ницше делал упор на волю, а Кьеркегор – на выбор. Так, по Кьеркегору, когда человек принимает решение о выборе того или иного варианта поведения, он опирается исключительно на веру (в человеческую порядочность, в Бога, в науку и т.п.), что поступает правильно, в соответствии со «здравым смыслом». Ницше бы объяснил выбор поступка тем, что человек как биологический организм имеет волю к достижению цели удовлетворить свои животные устремления (как сказали бы сейчас, инстинкты).

Иной была, конечно же, направленность обоих философов: Кьеркегор защищал христианство, Ницше нападал на него.

Еще один экзистенциалист, Ж.-П. Сартр (1905-1980), вслед за Кьеркегором придавал очень большое значение выбору, но в критике абстрактных терминов и абстрактной логики пошел дальше его и Ницше. Сартр считал, что никакой сущности человека без существования как таковой нет, есть лишь «живой момент деятельности, взятый субъективно». То есть, например, говорить о личности преступника вне момента совершения преступления бессмысленно. Называть человека преступником можно только в том случае, если он выполняет уголовно-противоправные действия. Предположение наличия некой сущности преступника – всего лишь свидетельство неправильного использования языка.

В современном праве довольно много экзистенциализма. Чего стоит только пример фразы из приговора: «Учитывая способ преступления, характер и локализацию телесных повреждений, поведение виновного, предшествующее преступлению, а также последующее его поведение, наступившие последствия, суд пришел к выводу, что подсудимый Б. причинил тяжкий вред здоровью Б-вой., выразившийся в причинении телесных повреждений характера тупой закрытой травмы грудной клетки, которые расцениваются как тяжкий вред здоровью по признаку опасности для жизни» [44].

Экзистенциализм держится на постулате о том, что никакое утверждение нельзя доказать полностью, абсолютная доказательность в принципе невозможна. Любой познающий на пути к познанию рано или поздно вынужден остановиться и насытиться «тем, что есть». Вот абстрактный пример. По материалам уголовного дела в отношении А., который подозревается в совершении кражи с незаконным проникновением в жилище, имеется совокупность обвинительных доказательств: 1) при обыске в жилище подозреваемого были обнаружены вещи, пропавшие у потерпевшего Б.; 2) через сутки после пропажи вещей у потерпевшего была задержана сожительница подозреваемого А., которая на улице пыталась реализовать прохожим вещи, пропавшие накануне в потерпевшего; 3) при осмотре места происшествия, жилища потерпевшего Б., были обнаружены отпечатки пальцев и следы обуви подозреваемого А.; 4) свидетель В., соседка по лестничной площадке подозреваемого А., дала показания о том, что за несколько дней до происшествия к ней заходил подозреваемый А., который будучи в состоянии алкогольного опьянения сказал ей о том, что потерпевший Б. слишком хорошо живет и надо бы его «слегка раскулачить» (А. и Б. проживали в одном доме). Так вот, с точки зрения экзистенциалиста это не доказывает вины подозреваемого А. в совершении кражи, поскольку каждое из представленных доказательств может быть опровергнуто: 1) А. купил пропавшие у Б. вещи с рук у случайного знакомого, имени которого не помнит; 2) купленные у случайного прохожего вещи не подошли А. по фасону, и он дал поручение своей сожительнице реализовать их прямо на улице; 3) накануне происшествия А. заходил к Б. попросить в долг денег на выпивку; 4) мало ли, кто кому чего сказал? Конечно же, в этой довольно надуманной истории[45] можно было бы предположить, что каждое из представленных доказательств легко проверяется путем проведения ряда следственных действий, и обеспечить их достоверность процессуальным путем совсем несложно. Но это только расширило бы бездну бездоказательности, ибо всегда можно усомниться в любом доказательстве. Таким образом, любое решение по уголовному (и не только) делу всегда представляет собой допущение относительно достоверности имеющихся доказательств, а доказать что-либо абсолютно невозможно в принципе. Это можно пояснить с помощью такого графика:

Кривая соотношения вероятности невиновности и количества обвинительных доказательств выглядит как гипербола первого порядка с описанием функции y=1/x. Обвинительный приговор выносится при условии, что у (вероятность невиновности) равен 0. Нам нужно найти х (количество обвинительных доказательств) при у=0. Получаем выражение: х=1/0, то есть х=«бесконечность». Итак, все точки над «i» в установлении виновности лица в совершении преступления расставляет «внутреннее убеждение», «вера», «выбор», «воля».

Здесь весьма уместно сослаться на так называемую «теорему о неполноте» К.Ф. Гёделя (1906-1978), согласно которой (упрощенно) любая теорема строится на аксиомах, то есть допущениях, ни доказать, ни опровергнуть которые невозможно[46]. Всегда существует возможность доказать как истинное, так и ложное, а гениальность – это умение с такой же убедительностью опровергнуть только что доказанное. Даже выражение «Земля вращается вокруг Солнца» воспринимается современным образованным человеком как «доказанная» истина, однако для этого необходимо верить в положения астрономии[47].

Феноменология. Э. Гуссерль (1859-1938) считается основателем этого философского направления. Феноменология стремится к беспредпосылочному описанию опыта познающим сознанием с выделением в этом опыте сущностных черт. Главным методическим принципом, критерием действительности для феноменолога является очевидность[48].

В своих базовых посылках Гуссерль оказался даже радикальнее экзистенциалистов, поскольку вообще отверг все концепции «реальности», кроме феноменологической (опытной). Серьезное значение в акте восприятия он придавал творчеству мозга, который по принципу голограммы моментально интерпретирует поступающие через органы чувств ощущения и искажает картину реальности (хотя эта мысль встречается еще у Ницше). Учение Гуссерля оказало очень серьезное влияние на психологию и социологию.

Что касается феноменологической социологии, то здесь, как это и положено наследнице экзистенциализма, отрицается всякая абстрактная (единственная) реальность[49]. Признаются лишь общественные (множественные) реальности, которые задаются установленными правилами игры и ограничены возможностями их осознания нервной системой человека. Целью феноменологической социологии был анализ-реконструкция реальности, возникающей в результате взаимодействия субъектов друг с другом и выявление основополагающих принципов и механизмов конструирования социокультурного пространства.

Довольно интересно такое направление феноменологической социологии, как этнометодология, основоположником которой является Ч. Гарфинкель (1917-2011), ученик А. Шютца. Гарфинкель выдвинул идею, что люди взаимодействуют на основе «здравого смысла», основанного на системе взаимных, т.н. фоновых, ожиданий. Как только происходит нарушение этих самых взаимных ожиданий с одной стороны, другая сторона испытывает гнев, раздражение или другую эмоциональную обеспокоенность. Так, например, если кто-то начинает вести себя в общественном месте неподобающим, но и не противоправным, образом, это может подтолкнуть «потерпевшую сторону» к проявлению агрессии, хотя никакого вреда никому не причиняется. Энтометодология стала применяться в исследовании различных отраслей человеческой деятельности, в том числе юриспруденции[50]. Кроме того, с точки зрения этнометодологии могут быть подвергнуты исследованию такие преступления, как хулиганство, преступления против общественной нравственности и другие деяния, которые квалифицируются как преступления только в силу высокой резонансности самого события.

Право также не оказалось в стороне, появилась даже феноменологическая школа права, к основным представителям которой относят А. Рейнаха, Ф. Кауфмана, Г. Конига, К. Коссио, Н.Н. Алексеева и др. С точки зрения феноменологов права последнее имеет свое, независимое от законодателя, бытие. Отталкиваясь от субъективного идеализма, феноменологи говорили об «эйдосе» права – особом мире бытия правовых сущностей и норм, которые не зависят от общественных отношений, социально-экономического и политического строя общества. Задача законодателя и правоприменителя состоит в угадывании уже готовых правовых сущностей. Это была попытка преодоления неокантианского идеализма, которая господствовала в западном правоведении в начале ХХ века.

Еще один известный феноменолог, голландский социолог Йохан Хёйзинга (1872-1945), изучал игровой элемент в поведении человека. Он говорил о том, что каждый из нас живет по определенным правилам игры, большинство которых мы даже не осознаем и не можем выразить словами. Й. Хейзинга пошел дальше Э. Гуссерля, поскольку отмечал не только то, что мы интерпретируем данные по мере получения, но и быстро и бессознательно их подгоняем к существующим правилам игры и аксиомам, принятым в нашей культуре и субкультуре. Например: «Полицейский на улице избивает человека дубинкой. Наблюдатель А. видит, как Закон и Порядок выполняет свою необходимую функцию, сдерживая насилие контр-насилием. Наблюдатель Б. видит, что у полицейского белая кожа, а у избиваемого человека — черная, и приходит к несколько иным заключениям. Наблюдатель В. прибыл на место раньше и видел, что человек, прежде чем получить первый удар дубинкой, навел на полицейского пистолет. Наблюдатель Г. слышал, как полицейский сказал: «Держись подальше от моей жены», и, таким образом, имеет уже четвертое видение «сути» дела. И так далее...»[51].

 

Методологическое отступление

 

Карта и территория. В 1933 году в США вышла книга польско-американского философа, основателя общей семантики, Альфреда Кожибски, «Наука и здравомыслие»[52], в которой он утверждал, что познание людей ограничено, во-первых, структурой их нервной системы и, во-вторых, структурой их языка. Знаменитое выражение А. Кожибски «карта не есть территория» предполагает, что наше восприятие и наш язык всегда обманчивы в отношении «фактов», с которыми нам приходится взаимодействовать. Структура нашей нервной системы не соответствует тому, что происходит в действительности. Поэтому он настаивал на более осознанном подходе к вопросу несоответствия нашего описания реальности, наших гипотез и теорий о реальности и самой реальности.

Основоположник генеративной лингвистики Ноам Хомский разработал учение о глубинной и поверхностной структуре языка[53]. Его основная идея состоит в том, что когда мы говорим, никто из нас не дает полное описание мыслей, стоящих за словами, и если бы мы попытались полностью описать наши мысли, мы никогда не закончили бы говорить просто потому, что вербальное описание не может рассказать об опыте все. Внутренняя репрезентация индивидуального опыта неисчерпаема, поэтому мы вынуждены сокращать описание. Благодаря Н. Хомскому в лингвистике существуют понятия «глубинной структуры» и «поверхностной структуры» языка. Глубинная структура неосознаваема, поскольку некоторая ее часть располагается на уровнях, предшествующих словам и мыслям, некоторая – вообще за пределами того, что можно описать словами. В итоге поверхностные структуры (слова) не могут полностью передать информацию от одного субъекта другому.

Поразительно, но это тот редкий случай, когда в познании человеческой природы гуманитарии опередили биологов. Нейрофизиологи подтвердили правильность выводов А. Кожибски и Н. Хомского. Было установлено, что в нашем мозгу мысли и воспоминания как таковые нигде не локализованы. Образы предметов и понятий мы собираем (реконструириуем или конструируем с нуля) из архивов памяти, каждый раз создавая не существующий в реальности объект. Поэтому если кто-то в нашем присутствии произносит, например, слово «яблоко», то в сознании возникает собирательный образ яблока, который на самом деле никакого отношения к «реальным яблокам» не имеет. Пройдет время, и при последующем произнесении слова «яблока» в нашем сознании возникнет уже другой образ данного фрукта. Одно дело, яблоко, которое можно попробовать на вкус, почувствовать его консистенцию, плотность, цвет, запах и т.д., совершенно другое дело, когда мы говорим об абстракциях, как то: государство, уголовная ответственность, террористический акт и т.д. Но не это самое главное. Само главное, что мы свои мыслеобразы облекаем в словесную оболочку, чтобы поделиться информацией с окружающими нас людьми, то есть придаем им языковую форму. И когда «на том конце» от нас слышат те же слова, там происходит уже своя репрезентация мыслеобразов, которая никогда не совпадает с нашей. Следовательно, с содержательной точки зрения, когда мы произносим для другого человека какие-то слова, мы общаемся не с нашим визави, а с его образом в нашей голове.

Физикам и многим другим представителям естественных наук повезло в том, что у них есть язык формул – математика. Интеграл одинаково будет понят во всех уголках Земного шара. Что примечательно, в природе никаких чисел и математических выражений не существует. В природе нет геометрических понятий – точки, прямой, луча, гипотенузы, «Земной оси» и т.п. Все это, как сказал бы Платон, идеи. Главное, что представители естественных наук получили в свое пользование универсальный язык общения, что и обусловило их чрезвычайно высокую эффективность – промышленную, а затем и научно-техническую революцию. Как сказал Г. Резерфорд: «Вся наука — или физика, или коллекционирование марок». Даже биология после открытия структуры ДНК и обретения собственной азбуки (аденин, гуанин, цитозин, тимин) начала развиваться семимильными шагами.

Гуманитариям, в том числе юристам-криминологам, повезло меньше. Не имея сродни математике универсального для общения языка, под одной и той же категорией они могут подразумевать совершенно разные вещи. Чего стоят только понятия «общественной опасности», «справедливости», «личности преступника», «оскорбления чувств», «надругательства», «унижение чести и достоинства», «жестокости» и т.д. Часть терминов, не будучи верифицированной, находит отражение в законодательстве. Для устранения разногласий приходится уповать на некую третью сторону, которая бы на основе объективности и беспристрастности смогла установить точку обзора между позициями конфликтующих сторон и вынесла решение. Речь идет о суде и других юрисдикционных органах. Проблема, однако, в том, что эти органы, даже если они и имеют свою собственную точку обзора, почти никогда не могут обосновать ее в своем решении с помощью языка. В противном случае не было бы никакого смысла в более высоких инстанциях. В основной массе приговоров попытка обоснования даже вида и размера назначаемого наказания сводится к шаблонному: «Суд, учитывая характер и степень общественной опасности преступления, личность виновного, в том числе обстоятельства смягчающие и отягчающие наказание, влияние назначенного наказания на исправление осужденного и на условия жизни его семьи…». Если и имеет место некоторая конкретизация критериев назначения наказания через перечисления ряда обстоятельств, открытым остается вопрос: «Как каждое из них конкретно повлияло на назначенное наказание?».

В свое время Э. Ферри предложил свою классификацию фаз развития доказательств виновности. Он, разделив исторический период на четыре этапа, предложил пятый, научный. Первая фаза была названа им первобытной, когда доказательства подчинялись наивному эмпиризму личных впечатлений, а их оценка направлялась почти всегда против преступника. Во второй, религиозной, фазе призывалось вмешательство божества для указания виновника преступления. В третьей фазе, названной легальной, значение доказательств и степень их доказанности устанавливалась самим законом. Четвертая фаза названа сентиментальной, в которой наблюдалась иная крайность, когда при помощи внутреннего убеждения совесть судьи, присяжных заседателей освобождалась, по сути, от обязанности в отношении доказательств обвинения. Предложенная им пятая фаза характеризовалась как последовательной и методической оценкой различных экспериментальных данных самого преступления, так и особенностями исследования индивидуальных и социальных обстоятельств, относящихся к личности подсудимого. При этом исследования не должны ограничиваться моментом совершения преступления, а захватывать предшествующий период его жизни[54]. Однако, при всем уважении к Э. Ферри, «пятая фаза», как впоследствии будет показано, – всего лишь более глубокое развитие фазы четвертой и ничего нового в имеющемся понимании дать не способна.

Точка обзора. Весьма перспективным представляется такое направление эпистемологии[55], как психологизм. Так, А.В. Курпатов и А.Н. Алехин в одной из работ по данному направлению вводят понятие «точки обзора», которое в рассматриваемом (методологическом) отношении выглядит весьма своевременным[56].

Что такое «точка обзора»? Это центр системы познания, которой вне всякого сомнения должен являться человек. «Точка обзора – это прерогатива, а вместе с тем и сковывающий ограничитель процесса человеческого познания… Она определяет прежде всего самого познающего – то, что он есть, каким образом он реализует возможности своего познания, каковы они, как он видоизменяет внешнее, дабы сделать его доступным для себя, для собственного познания… Точка обзора не есть характеристика пространства, она характеризует отношение познающего к познаваемому»[57].

Смысл точки обзора состоит в том, что любые знания могут быть только субъективными. Говоря другими словами, любое познание несет на себе груз личного психологического опыта познающего, поэтому никакого «объективного» знания нет и быть не может. Религиозное, философское, научное и иное познание – это всегда индивидуальное познание, а различаются они только тем, куда смещена «точка обзора» познающего – в весь окружающий мир, в Бога, в стороннего для субъект-объектных отношений наблюдателя или куда-то еще. Даже научное познание, при всех его достоинствах, не может преодолеть ограничений чисто человеческого познания.

Особое звучание в этой связи приобретает категория опыта. Исследователь никогда не начинает познание с чистого листа. Все преподаватели знают, как сложно бывает добиться вовлечения студентов младших курсов в научную деятельность. Дело, конечно же, не в личных качествах, а в отсутствии необходимых базовых знаний. Впрочем, это относится ко всем без исключения сферам познания.

Однако, вопрос о том, насколько достоверны основания получаемого опыта, остается вне поля зрения. Поэтому необходима перепроверка гносеологического основания, то есть сам опыт и его познание должны быть камнем преткновения гносеологии. Здесь как раз и проявляет свое значение точка обзора, ибо ее изменение во всех без исключения случаях приводит к изменению опыта. К примеру, с точки зрения позитивизма преступлением является то, что запрещено уголовным законом под угрозой наказаний (формальный подход – первая точка обзора), а с точки зрения социологического подхода преступление – это то, что причиняет или может причинить вред правоохраняемым ценностям (материальный подход – вторая точка обзора). Надо признать, что оба этих подхода – формальный и материальный – не дополняют друг друга, они существуют сами по себе. Суммирование точек обзора не просто ничего не дает, оно невозможно, поскольку за каждой из них скрыт свой опыт. Как говорится, система – это больше, чем сумма составляющих ее элементов. Так что «два ученых – три мнения» – это не более чем вынужденный компромисс думающих людей. Практического воплощения сумма либо не получит, либо получит, но при первом приближении к изменению реальности начнутся разногласия. В этой связи применение к коллегии присяжных эпитета «толпа» – не такое уж преувеличение[58]. Познание может быть только индивидуальным. С этих позиций можно было бы обсудить институт демократии, точнее, всеобщего избирательного права, и много чего еще, на что мы с легкостью навешиваем ярлыки «объективности».

Отсюда очевидным становится кризис собственно юридической криминологии. Знания, стоящие на разных фундаментах, обречены на недостовер

Криминология в человеческом измерении: Новая методология. Введение

Зачем нужна новая методология?

 

В последнее время наблюдается возрастание интереса к теории научного познания, анализу его результатов. Это не случайно, поскольку пересматривается ценность науки не только как сферы деятельности, но и как мировоззренческой системы в целом. Когда-то у «классического» научного мышления по сравнению с другими типами мировоззрения обнаружилось одно очевидное преимущество: оно однозначно оказалось более достоверным способом познания человеком природы, познания реальности вообще. Почему? Потому что помещение центра тяжести познания внутрь самого человека дало ему возможность верифицировать познаваемые явления. Как говорил Р. Декарт, человек стал «сомневающейся субстанцией». С появлением подлинно научного мышления он начал осознанно, а значит активно, изменять мир под самого себя. Прямая заинтересованность не преминула проявиться вовне, влияние на социальную практику оказалось колоссальным: росли города, дымились трубы, мир стал меняться чрезвычайно быстро. Человек реализовал немыслимые когда-то проекты: побывал на дне океана, вышел в открытый космос, победил некоторые болезни и т.д. В общем, научное мышление дало ему огромные преимущества.

Рене Декарт – великий человек. Но великие умы делают не менее великие ошибки. И дело, разумеется, не только в нем одном. Будучи гением своего времени, он предпринял попытку обосновать витавший среди большей части умов того времени тезис о разделении тела и души, мозга и разума. Заложенная почти четыре века назад традиция привела к разделению наук на науки о res extensa, то есть о материальной субстанции, и науки о собственно человеке как мыслящем существе. Все, что не относилось к сфере разума, стало рассматриваться как существующий по своим закономерностям, действующий на автомате мир (механистичность). Другой, психический, мир представлялся духовной субстанцией, которой может обладать только человек. И эти миры почти несовместимы друг с другом, как несовместимы пространственные и непространственные явления.

Пока наука ограничивала сферу своего познания мезокосмом, точнее, пока человек мог хотя бы приблизительно понять и объяснить реальность в ощущениях, даже если для этого требовались некоторые инструменты, пока для отражения реальности языковые средства были достаточны, казалось бы, ничто не могло ограничить развитие науки и поколебать ее фундамент. Но постепенно в ее недрах стали накапливаться сведения, описать которые наш язык категорически отказывался. Это случилось сразу после того, как ученые предприняли попытку познать «законы» макро- и микромира. Чтобы хоть как-то остаться понятыми, исследователи придумывали различные языковые конструкции: «искривление пространства-времени» (А. Эйнштейн), «принцип неопределенности» (В. Гейзенберг), «принцип дополнительности» (Н. Бор) и т.п. Объяснение было, а понимания и познания до сих пор нет.

Все это примеры из области физики, о которых уже знают старшеклассники, но причем тут криминология?

Дело в том, что проблема криминологии схожая: эта наука зашла в своеобразный гносеологический тупик. Используя современные средства и методики сбора и обработки информации, можно довольно быстро описать преступность или отдельные ее виды, установить закономерности их существования, но эти средства и методики оказываются неспособны эффективно управлять изучаемой реальностью. Кое-что в частных случаях работает, причем работает неплохо, но в целом ситуация сложная: на сегодняшний день криминологи все больше убеждены в том, что преступность не поддается описанию посредством какой-либо закономерности, а самое главное, что все попытки хоть как-то повлиять на нее в глобальном плане не увенчались успехом [1]. Инфляция западного социологизма и крах советской профилактической модели подтверждают сказанное. В результате дело дошло до заявлений о необходимости принципиального отказа от теорий и установления какой-либо истины вообще, что в обществознании даже получило самостоятельное обозначение – «постмодерн» [2].

Криминология – дитя дивергенции наук. С XVIII века количество новых отраслей знания росло как на дрожжах и продолжает расти, рождая все большее количество «узких специалистов». И вот теперь, в эпоху информационного взрыва и конъюнктуры, иногда это даже приветствуется. Но, как говорится, недостатки – это продолжение наших же достоинств. Недостатков несколько.

Во-первых, многие знания умножают скорбь в том смысле, что управлять таким объемом данных и вскрытых закономерностей, оказывается практически невозможно. Особенно явственно трагичность ситуации обнаруживается в тех сферах, которые непосредственным образом влияют на качество человеческой жизни и на нее саму. Вполне возможно, что уголовное право как раз больше всего оказалась под этим самым перекрестным огнем, поскольку его охранительные нормы действуют и применяются в весьма узком контексте, но влияют на человека как целостную систему весьма существенно, вызывая тем самым массу побочных эффектов. Специалисты хорошо знают о пагубных последствиях уголовного наказания не только в отношении виновного, но и его близких, а также всего общества. Это похоже на попытку убить белку в лесу с помощью атомного взрыва. У наказания есть необходимость и свои преимущества, но…

Во-вторых, ученые имеют представление, какие примерно нужно создать условия для того, чтобы повлиять на причинный комплекс как всей преступности, так и отдельных ее видов. Правда, при этом сколько исследователей, столько и причинных комплексов. Но проблема на первый взгляд может показаться надуманной, ведь главное начать, а «война план покажет». Однако увлечение превенцией с неизбежностью приведет к дальнейшему «закручиванию гаек» по всем фронтам, что чревато нарушением сферы личных прав и свобод человека вплоть до тоталитаризма. Развитие цивилизации все больше напоминает сценарий романа Дж. Оруэлла «1984».

В-третьих, современное образование с каждым годом становится все более поверхностным. Постоянное увеличение объема данных с акцентом на их заучивание приводит к неспособности студентов вникать в суть изучаемых явлений. В результате в плане осознанности своего профессионального поведения даже прилежный выпускник после «обкатки» мало чем отличается от дилетанта. По крайней мере, на деле. Впрочем, данная проблема появилась не сегодня. А сегодня мы только поражаемся тому, как можно было так поверить идеалам коммунизма людьми, получившими образование еще до трагических событий Октября 1917 г., когда действительность беззастенчиво свидетельствовала о прямо противоположном. С тех самых пор ничего не изменилось, если не сказать, что ситуация явно ухудшилась.

В-четвертых, увеличение научного материала неизбежно приводит к противоречиям в рамках даже одной и той же науки, а противоречие – это всегда «головная боль», поэтому естественно стремление забыть об одних фактах действительности и закономерностях и преувеличить значение других. В стремлении уйти от выявленных противоречий опять нарождаются новые научные школы, направления и даже целые отрасли знания. В таком хаосе встретить по-настоящему свежую мысль или идею уже почти невозможно. «В этом нет ничего нового!», «Открытие можно сделать, если только чего-то не прочитал», «Мыслей у всех хватает, эмпирики бы побольше», – расхожие фразы на ученых советах.

Нередко одни и те же явления в разных исследованиях называются по-разному, что только снижает вероятность интеграции имеющихся знаний в единые теоретические концепции. На научных конференциях после пленарного заседания уважаемая публика рассасывается по секциям и продолжает «вариться в собственном соку». В результате возникает иллюзия приращения знания, а на деле эффекта почти нет. Междисциплинарные дискуссии – большая редкость. И хотя в последние годы звучат предложения об интегративном подходе, в том числе применительно к криминологии, но открытым остается вопрос: вокруг чего интегрироваться?

Какой бы убедительной ни выглядела та или иная теория, «истина» до сих пор остается нетронутой, несмотря на непрекращающиеся попытки хоть как-то ее установить. Вероятнее всего, поиск ведется в ошибочном направлении. Дальнейшее простое накопление данных в рамках гуманитарных наук вряд ли будет способно переломить ситуацию, ведь объем информации и достоверность данных – вещи разные, можно даже сказать, что они находятся в противоречии друг с другом. С другой стороны, для доказательства правоты всегда достаточно одного аргумента. Следовательно, должна быть установлена очень четкая система проверки достоверности (верификации) полученных сведений.

Означает ли это, что научная картина современной криминологии практически полностью исчерпала себя? Может антисциентистские настроения здесь не так уж беспочвенны? Полагаю, что сдавать криминологию в архив истории, мягко говоря, рановато. Как говорил Л.С. Выготский, «мышление начинается там, где мы сталкиваемся с препятствиями».

Проблему нужно поставить ребром: если не умеем управлять, значит, либо не знаем сущности «объекта» управления, либо управляем не тем, чем следовало бы управлять, либо ошибки кроются в способах (методах) управления.

Представители естественных наук уже прекрасно понимают, что куда бы они ни заглянули, они везде увидят познающего [3]. Поэтому ими предлагается изучать не только «объект», но и инструмент познания, в том числе человека. Представителям же гуманитарных наук, а криминология здесь совсем не исключение, в основной своей массе понимание этого факта дается с трудом. По-видимому, причиной такого положения дел является ограниченность гуманитарной сферы исследования миром средних размерностей, средних величин и скоростей, в котором противоречие между познающим и познаваемым неочевидно. Поэтому, несмотря на все достижения, гуманитарная наука оказывается не так сильна, как могла бы. Вместе с тем П. Файерабенд отмечает: «Процедура, осуществляемая в соответствии с правилами, является научной; процедура, нарушающая эти правила, ненаучна. Эти правила не всегда формулируются явно, поэтому существует мнение, что в своем исследовании ученый руководствуется правилами скорее интуитивно, чем сознательно. Кроме того, утверждается неизменность этих правил. Однако тот факт, что эти правила существуют, что наука своими успехами обязана применению этих правил и что эти правила «рациональны» в некотором безусловном, хотя и расплывчатом смысле, – этот факт не подвергается ни малейшему сомнению» [4]. С этими словами невозможно не согласиться, как и с утверждением Д.А. Керимова о том, что методология – есть мышление, обращенное вовнутрь себя, а  обращение науки к познанию самой себя является характерной тенденцией ее современного поступательного развития[5].

 

Что такое методология?

 

В отечественном правоведении уже давно развилось нигилистическое отношение к осмыслению правовых явлений в философском смысле, а вопросам методологии (гносеологии, эпистемологии) уделяется явно недостаточно внимания. Правоведы будто забыли, что современная парадигма европейского права когда-то была зачата в умах философов.

Сказанное требует определения того, что такое методология вообще.

Э.Г. Юдин выделяет четыре уровня методологического знания:

1) высший уровень – философская методология, определяющая общие принципы познания и категориальный строй науки в целом;

2) уровень общенаучных принципов и форм исследования, специфика которых состоит в относительном безразличии к конкретным типам предметного содержания отдельных наук, вместе с тем обладающим некоторыми «общими чертами процесса научного познания в его достаточно развитых формах;

3) конкретно-научная методология, в которую входит определенная совокупность методов, принципов исследования и процедур, применяемых в той или иной специальной научной дисциплине;

4) методика и техника исследования, представляющие собой «набор процедур, обеспечивающих получение единообразного и достоверного эмпирического материала и его первичную обработку, после которой он только и может включаться в массив наличного знания [6].

Такое представление об уровнях организации методологии приведено здесь только потому, что оно типично. Однако последний из выделяемых уровней представляется излишним по двум основаниям. Во-первых, методики и техники научного исследования в корне отличаются от собственно методологии познания, в противном случае не имело бы смысла выводить саму категорию методологии – учения («логос») о методе. Во-вторых, смешивать предмет исследования (методики и техники) и само исследование абсурдно.

Безусловно, на методологию самое непосредственное влияние оказывают «внешние» по отношению к познавательной деятельности факторы. Для научной методологии это мировоззрение, принятые в науке парадигмы (фундаментальные общетеоретические концепции) и пр. Только вкупе с ними указанные выше уровни методологического знания образуют то, что можно назвать методологией.

Очень важно также отметить, что методология любой науки не создается раз и навсегда. Будучи «живым» понятием она постоянно пополняется подходами различного уровня методологического знания, то есть обладает свойством целостности. Методики и техники могут остаться прежними, а парадигма может в корне измениться, так же как принципиально новый подход к лечению заболевания не отменяет использования традиционных методов диагностики. В то же время методологию нельзя представить только как сумму составляющих ее уровней и категорий, в противном случае она утратит свое систематизирующее значение, ведь система всегда больше, чем сумма составляющих ее элементов.

На основании изложенного методологию можно было бы определить как целостное явление, систематизирующее в себе мировоззрение, общие принципы познания и категории, общенаучные и частнонаучные методы познания.

 

Почему именно криминология?

 

Сказанное выше крайне актуально именно применительно к криминологии, ведь она изучает влияние на человека самых строгих мер государственного принуждения, что в конечном итоге сказывается на качестве жизни каждого из нас.

Предстоит решение довольно сложной задачи, поскольку в современной юридической литературе практически нет исследований, в которых были бы проанализированы процедуры познания человека. В связи с этим возникает вопрос, уместно ли предпринимать попытки такого анализа в привязке только к криминологии?

Такой подход представляется не только возможным, но и необходимым, по крайней мере, по четырем причинам. Во-первых, в общественном сознании право ассоциируется прежде всего с уголовным правом, следовательно, криминология в каком-то роде служит «маленькой» теорией государства и права, не случайно ее относят к теоретико-прикладным наукам. Следовательно, изучение проблемы познания с криминологической точки зрения позволит по-новому взглянуть на существенную часть правовых феноменов.

Во-вторых, криминология активно пользуется той же методологией, которая имеется в арсенале других гуманитарных наук, поэтому нет никаких оснований отрицать обратное – влияние криминологии на другие науки.

В-третьих, не существует методологии самой по себе, методология возникает и развивается в конкретных науках. Многие из ставших общенаучными и частнонаучными методы, сформировавшими современную научную методологию, зародились не в недрах философии, а внутри специальных наук, и криминология в данном отношении ни лучше и ни хуже их. Как отмечал уже упомянутый философ Э.Г. Юдин, «на высших этажах науки, там, где происходит движение в области смысла и теоретических оснований, методология «работает» отнюдь не внешним образом, она не «одалживается» у близких или далеких соседей на время построения теории. Она принципиально непредставима здесь в виде спускаемых откуда-то сверху поучений по поводу того, как надо и как не надо строить теорию. Как показывает опыт развития науки, во всякой значительной научно-теоретической концепции методологические моменты органически сливаются с предметно-содержательными» [7].

В-четвертых, нет никаких оснований считать криминологию исключительно юридической наукой. Криминологию еще можно рассматривать как социологию преступности, как ответвление психолого-психиатрического знания, что мы и видим применительно к опыту ряда других стран [8]. Сказанное выше предполагает новое философское осмысление бытия криминологии.

 

На чем основана новая методология?

 

Она основана на достижениях философии, психологии, психофизиологии, нейрологии, на том, что нынче модно именовать «теорией информации», а точнее на учении о методологии мышления, разработанное представителями различных отраслей знания.

По сути, новая методология основывается на эпистемологии психологического толка, одним из постулатов которой является утверждение о том, что наши знания о реальности объективны в рамках субъективности нашего познания. 

Впервые в рамках криминологии предпринимается попытка осуществить открыто-системный подход, при котором данная наука окажется способной  воспринять любой новый опыт, факт, закономерность.

Исходя из указанного постулата о психологической природе объективного, в рамках новой методологии противопоставление объективного и субъективного оказывается попросту невозможным.

Устраняется также картезианский дуализм, в основе которого противопоставление материального и идеального. Все явления физического и психического миров в гносеологическом плане «наделяются равными правами» и с легкой руки А.В. Курпатова получают общее название «интеллектуальных объектов» или просто «вещей». На первый взгляд это может показаться очень странным, но давайте вспомним, что для многих людей красный сигнал светофора при переходе дороги оказывается не меньшим препятствием, чем бетонная стена. К слову сказать, противопоставление в гносеологии материального и идеального миров – очередная иллюзия.

Самое пристальное внимание уделяется технологичности тех знаний, которые могут быть получены с использованием новой методологии. Познание самой технологии получения знания позволяет обеспечить высокую достоверность получаемой информации.

Отталкиваясь от этого, одновременно предлагается совершенно новый подход к объекту (предмету) криминологического знания. В его основу кладется человек (в самых различных ипостасях – преступника, жертвы, представителя «контрольной группы»).

 

В чем новизна такого подхода?

 

Помещение человека в центр познания – необходимое условие для дальнейшего развития наук, в том числе криминологии.

Во-первых, поскольку гуманитарная сфера – это всегда отношения по типу «человек-человек», онтологическим и гносеологическим фундаментом познания он, человек, и должен стать. Здесь требуется некоторое пояснение.

Как известно, все отрасли научного знания поделены на те, которые изучают окружающую человека среду, и на те, которые изучают внутренний мир человека. Отсюда происходит деление наук на естественные и гуманитарные. Но если применительно к выбору объекта познания к естественным наукам в этом отношении особых претензий нет, то гуманитарные в основной своей массе переключились на изучение чего угодно, только не человека. «Социального» в гуманитарных науках явно больше, чем гуманитарного, возможно именно поэтому их еще называют социально-гуманитарными. Даже психология (от греч. «психе» – душа, и «логос» – учение) до последнего времени была занята социальной адаптацией человека и почти не рассматривала его как индивидуума. Поэтому она потонула в различных теориях личности, типологиях и классификациях, потеряла свой жизнеутверждающий смысл. Она изучала человека, но не служила ему. Попади Диоген в массив современной литературы по гуманитарному знанию, он продолжал бы свое: «Ищу Человека!».

Удивительно, но в трех китах криминологии «преступность – преступление – преступник» сам человек до сих пор отсутствует. Да, учению о личности преступника в криминологии уделено внимание. Да, криминологическая характеристика того или иного вида преступности теперь обязательно включает сведения о «деятелях». В разделах учебников, посвященных механизму совершения преступления, раскрываются вопросы мотивации, принятия решения, исполнения деяния и посткриминального поведения. Но целостный подход к человеку, то есть не только как к «деятелю», «преступнику» и даже жертве, а к индивидууму, в полной мере еще не предпринимался, поскольку сама методология криминологии обрекает ее на получение закрыто-системного знания, а человек – открытая система. Для типичного представителя наук криминального цикла человек, в сущности, остается «черным ящиком», «птицей без перьев», чем угодно, только не индивидуальностью.

Несмотря на сказанное, складывающаяся в последние годы ситуация вселяет оптимизм. Так, Н.П. Мелешко отмечает, что «криминологическая наука все больше склоняется к тому, что причина преступности в человеке, в его духовных, интеллектуальных качествах, которые проявляются в определенных социальных условиях» [9]. В свою очередь Л.В. Кондратюк указывает на то, что «именно преступление, а не преступность как множествен­ная форма преступления является начальным объектом изу­чения и «тайной» криминологии. Поэтому необходимо начи­нать раскрытие метапроблемы преступности не с социоло­гии преступности (чем, собственно, до сего времени и занималась современная криминология), а с антропологии преступления» [10]. Набирающие обороты институты восстановительного правосудия, медиации – лишь первые ласточки в этом вопросе.

Что касается гносеологического «обоснования» человека, то в науке уже давно поднимается проблема возможностей и ограничений познания человека и человеческого познания. До сих пор в криминологии нет четкого ответа на ряд самых фундаментальных вопросов:

1)               в чем сущность преступления и есть ли она вообще;

2)               как (когда) законодатель должен криминализировать (декриминализировать) деяние;

3)               как правоприменитель должен устанавливать наличие признаков преступления в содеянном;

4)               что подталкивает человека к совершению преступления и, соответственно, что удерживает его от этого поступка;

5)               какими должны быть меры предупреждения преступлений в отношении конкретного человека;

6)               каковы возможности наказания и иных мер воздействия в деле предупреждения преступлений и др.

Во-вторых, нередко наука парадоксальным образом противопоставляет себя культуре, религии и философии, которые также являются составными частями того, что в общем можно обозначить как гуманизм. На гуманизм вообще стало модно навешивать всякие ярлыки с «едким душком». Справедливости ради следует сказать, что идеи гуманизма группами некоторых «странных товарищей» действительно используются в конъюнктурных, в том числе политических целях, что бросает тень на весь гуманистический подход. «Гуманизм может стать деструктивным, если он не настоян на самокритике и трезвом скепсисе» [11], – замечает А.П. Назаретян. Но очень часто к гуманизму это ровным счетом не имеет никакого отношения. Гуманизм вперемешку с политиканством, сиюминутной конъюнктурой или еще чем-то похожим, это уже не гуманизм, а нечто другое.

Возродить былую славу и силу гуманитарной науки можно только при одном условии – она должна продолжить добывать достоверные знания о реальности. Для этого необходимо, чтобы она не превращалась далее в хитроумный способ защитить субъективные оценки. Чтобы решить такую задачу, требуется не только гносеологическое, но и такое онтологическое основание, которое оказалось бы способно объединить под собой все обозначенные мировоззренческие системы – религиозную, философскую, научную. В сказанном нет ничего удивительного, ведь стара как мир истина о том, что эффективным оказывается только такой системный подход, который расширяет возможности познания.

Выход видится только в том, чтобы, как бы ни странно прозвучало бы, вернуть человека в лоно познания гуманитарных наук.

В-третьих, целью любой науки должно быть не только познание факта, но и обеспечение достоверности самого познания, а без исследования феномена познания, понимания его структуры это невозможно. Наука – это гносеология, реализованная в отношении к чему-то конкретному; подлинно научным может считаться лишь тот процесс познания, который содержит в себе и акт познания конкретной вещи, и знание механизмов (инструмента) этого познавательного акта [12]. Механизмы мышления - анализ, синтез, обобщение, абстракция, аналогия не соответствуют тем процессам, которые происходят в окружающей человека реальности. Любое исследование с применением традиционных методик познания только еще больше запутает познающего.

Мы привыкли мыслить дихотомиями — «полезно-вредно», «хорошо-плохо», «добро-зло», «опасно-безопасно», бентамовским утилитаризмом и т.п., а между этими крайностями выделяем свою «точку обзора», при этом забывая, что у каждого человека она своя. Поэтому результаты нашего исследования никогда не бывают абсолютно конгруэнтными друг другу. Образующаяся в попытках интеграции «объективность» оценки видится лишь как единственно возможный компромисс, направленный на корректировку собственных систем координат, о которых исследователи даже понятия не имеют. В результате достоверность выводов сильно страдает. Что поделать, но такой подход к этому способу познания предопределен самим способом нашего существования – в пространственно-временном континууме. Однако, как показывают последние исследования в области нейрофизиологии, реальность человека не ограничивается тремя пространственными измерениями и одним временным [13]. Способ нашего существования надевает на реальность одежды «содержательности», что привносит в нее наш психологический опыт. «Привнесение – уже есть разделение, а мы привносим не только формы, но и смыслы, видимые (нами) закономерности, правила и порядок, все, что может произвести мышление из «следов» реальности по своей технологии анализа, синтеза, обобщения, абстракции и т.п. Но реальность от этих наших с ней операций не перестает быть реальностью и существовать по собственным законам», – отмечают А.В. Курпатов и А.Н. Алехин [14].

В-четвертых, впервые в рамках криминологии особое внимание уделяется языку. Как известно, язык и логика – практически синонимичные понятия с той лишь разницей, что логика представляет собой способ мышления, а язык презентует продукт мыслительной деятельности. Но козни языка заключаются в том, что используя его, мы обращаемся не с самими вещами (явлениями материального и идеального миров), а с их именами. Поэтому если внутри вещей происходят какие-то изменения, и это никак не отражается на их названии, то фактически мы будем иметь дело не с реальностью, а с нашими представлениями о ней. Еще хуже будет ситуация, когда эти вещи мы классифицируем на некие группы по формальным признакам. Тем самым мы создаем мета-реальность, которая не имеет никакого отношения ни к природе этих вещей, ни к их взаимодействию. В результате, например, всем известное выражение вызывающего симпатию литературного персонажа «Вор должен сидеть в тюрьме» с легкой руки теоретика заменяется на неотвратимость уголовной ответственности за любое формальное нарушение уголовного закона. И если бы речь шла только о «ворах». Установленный принцип работает безотносительно к «начинке», как говорится, со всеми вытекающими, ведь ничто так не убивает систему, как формализм.

Другим аспектом семантической слабости языка оказывается его неспособность передать процессуальную природу вещей. Язык как бы «осостоянивает» мир, делает его закрыто-системным, то есть неживым. Он пытается все время догнать понимание, но, как только делает это, сразу же пытается наложить на него свою структуру, не учитывая ни произошедших в вещах изменений, ни контекста.

В открытой системе нет подлежащих и сказуемых, нет причинно-следственных связей, так как все связано со всем. Язык позволяет оперировать лишь однородными связями между объектами, но в реальности существует огромное количество качественно и количественно различающихся связей, что и делает возможным преступность при замечательном законодательстве.

Давая объяснение, язык создает иллюзию, которая снимает напряжение от встречи с непонятным. Но такие иллюзии порой обходятся слишком дорого, поскольку утрачивается ценность того, ради кого вся эта каша и заваривается — человека. Дело доходит до того, что целостность государства ставится выше жизни и безопасности его граждан. Стоит только задаться вопросом о том, как целостность государства связана с благополучием его граждан, и пелена слов и надуманных смыслов начинается рассеиваться как туман.

Избавление от семантического шума поможет нам вскрывать такие смысловые категории, как государство, право, преступление, преступник, преступность и т.п. одну за другой как консервные банки.

Итак, во главу угла научной онтологии и гносеологии должен быть поставлен человек, и применительно к криминологии вряд ли могут быть приняты какие-то возражения.

Ставка на познавательные аспекты в научном исследовании никакого отношения к «субъективизму» и «критическому идеализму» не имеет. Наоборот, она более эффективно позволяет решить ряд вполне конкретных задач, оставляя в локусе внимания достоверность получаемых данных. Оставаясь в рамках «старой» методологии вряд ли можно справиться с новыми вызовами реальности. Например, что нужно сказать террористу-смертнику, чтобы он усомнился в правильности принятого решения взорвать себя и других? Или, хотя бы, можно ли здесь вообще что-то сделать? В этом и подобном ему вопросах занимать позицию агностицизма смерти подобно.

Конечно же, криминология не в силах будет решить все те проблемы человека, которое подталкивают его к совершению преступления. Криминологу не хватит времени, чтобы изучить все социальные отношения человека – то бесчисленное количество мыслей и связей, которые он накопил за свою жизнь и еще накопит в дальнейшем. Нужно отказаться от амбиций на получение абсолютно истинного знания. Однако у каждого индивида имеется ресурс, который достаточен для того, чтобы уберечься от вредоносных поступков. Но отыскать его можно только при условии, что в центре познания будет находиться сам человек как открытая система.

Итак, исходя из данного определения методологии следует, что ее первичным уровнем является мировоззрение. С него и начнем.

Продолжение следует.




[1]См.: Гилинский Я.И. Преступность в обществе постмодерна [Электронный ресурс] // Независимая газета. – 09.10.2015. URL: http://www.ng.ru/ideas/2015-10-09/5_criminal.html (дата обращения: 27.01.2016).


[2]См.: Ядов В.А. Современная теоретическая социология. – СПб: Интерсоцис, 2009. – С.20.


[3]В современной физике хорошо известен такой парадокс, который называется «корпускулярно-волновой дуализм»: в зависимости от того, как организован эксперимент, в одном случае можно абсолютно достоверно полагать, что электрон является частицей, а в другом, что он является волной. На уровне представлений о мире, в котором материя дается нам в ощущениях, это противоречие совершенно не поддается логическому объяснению.


[4]Файерабенд П. Избранные труды по методологии науки. – М., 1986. – С. 127.


[5]См.: Керимов Д.А. Методология права. Предмет, функции. Проблемы философии права. – М.: Аванта+, 2001. – С. 6, 20.


[6]Юдин Э.Г. Системный подход и принцип деятельности. Методологические проблемы современной науки. – М.: Наука, 1978. – С. 40-44.


[7] Юдин Э.Г. Указ. работа. – С. 49.


[8]См.: Криминология. Учебник для юридических вузов / Под общей ред. А.И. Долговой. – М.: Издательская группа НОРМА-ИНФРА-М, 1999. – С. 29-32.


[9]Мелешко Н.П. Криминологические проблемы исследования преступности и организации борьбы с ней в современной России // Криминологический взгляд: вчера, сегодня, завтра. – 2010. – № 2(19). – С. 12.


[10] См.: Кондратюк Л.В. Антропология преступления (микрокриминология). – М.: Норма, 2001. – С. VI. Однако и здесь акцент сделан не на особенностях познания человека в различных условиях, а на внешнюю форму выражения такого познания.


[11]Назаретян А.П. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. – М.: Издательство ЛКИ, 2007. – С. 235-236.


[12] Курпатов А.В., Алехин А.Н.Развитие личности (психология и психотерапия). – СПб.: ИД «Нева», 2006. – С. 9.


[13]См., например: Талбот М. Голографическая Вселенная / Перев. с англ. – М., 2004.


[14] Курпатов А.В., Алехин А.Н.Развитие личности (психология и психотерапия). – СПб.: ИД «Нева», 2006. – С. 11.


Криминология в человеческом измерении: новая методология

Удивительная вещь – Интернет. В любой момент ученый может добраться до «подвешенных» в сети работ своих коллег, причем даже тех, которые написаны, когда еще не то, что Интернета, электричества в помине не было! Теперь же в научный оборот вошли такие понятия как «индекс цитирования», «реноме автора», да и обычную репутацию пока никто не отменял. Научная карьера чем-то напоминает правила компьютерной игры типа «Mario», где главное действующее лицо, передвигаясь по лабиринтам, собирает очки и, набрав определенное их количество и дойдя до конца этапа, по задумке программиста перемещается на следующий level[1]. И все повторяется, пока не будет исчерпан алгоритм программы.

Работникам вузов, где сосредоточена основная часть академической науки, хорошо знаком вопрос: «А сколько у Вас публикаций (за этот год, за последние три, пять… лет, всего)?» Вопрос этот может возникать по самым различным поводам: заполнение годового отчета, выход на защиту диссертации, переход на работу в другой вуз, определение размера стимулирующей надбавки и т.п. Впрочем, за рубежом дела обстоят схожим образом.

На первый взгляд, все правильно и «как иначе-то?». На то он и ученый, чтобы на-гора выдавать материал, дать стране и, главное, образовательному учреждению, «угля». В итоге количество мнений по тому или иному значимому для науки вопросу просто зашкаливает, а по некоторым и десяти жизней не хватит, чтобы все их изучить. Сказанное в полной мере относится к юридическим наукам. Криминология со всеми ее учениями-течениями, теориями, школами также не исключение. Увидеть в этом конгломерате новую мысль или идею – редкое удовольствие. Может ли нас устроить такое положение дел? Определенно, нет.

Многие представители самой различной научной общественности в последнее время ощущают какую-то глубочайшую драматичность своего положения, что проявляется в осознании ненужности, невостребованности, исключенности из «большой жизни» общества. Уточним, что здесь речь идет не о самих людях, а о том, чем они по роду своей деятельности занимаются. И дело вовсе не в недостаточном финансировании (когда его хватало?), и не в отсутствии времени (всегда отвлекают думы о «хлебе насущном», бытовых и семейных проблемах), а в более глобальном вопросе. В вопросе, который подобно скальпелю хирурга вскрывает назревший нарыв, и звучит как приговор: «Зачем наука?».

Растущая пропасть между наукой, с одной стороны, и массовым сознанием, – с другой, действительно тревожит. Это очень серьезный парадокс. Так, за последние десятилетия криминология вкупе с другими науками о человеке дала очень много объяснений относительно предмета своего познания. Однако СМИ, даже если и удосуживаются рассказать о научных достижениях, как будто назло дискредитируют полученные выводы, сводят их до уровня «двух притопов, трех прихлопов». Это не случайно, поскольку общество окончательно перестает понимать ценность науки вообще.

Конечно, образованный человек может сделать снисходительную усмешку: уж он-то знает, что к чему, что, к примеру, введение смертной казни не решит проблему преступности, но отсутствие у непосвященных людей элементарной грамотности по этому и подобным вопросам совсем небезобидно. Навешивание на ученых ярлыков по типу принадлежности к какому-то политическому течению – дурной знак. Как говорится, «если вы не интересуетесь политикой, это не означает, что политика не интересуется вами». В конечном итоге ученые могут вымереть как динозавры, и им повезет, если своей смертью.

Но ученые сами «хороши». Очень часто непосредственная оценка достоверности полученных знаний заменяется оценкой их источника. Если источник «авторитетный», если автор чувствует уверенность в своей позиции, то знание просто принимается на веру. Уже 4-5-летние дети убеждены, что взрослые знают больше, чем их сверстники. Если молодой ученый и «возрастной» коллега говорят противоположные вещи, то при одинаковой способности обоих к софистике поверят более «опытному» товарищу. Не менее актуальны до сих пор слова И.П. Павлова, произнесенные в самом начале его Нобелевской лекции: «Русская мысль совершенно не применяет критики метода, т.е. нисколько не проверяет смысла слов, не идет за кулисы слова, не любит смотреть на подлинную действительность. Мы занимаемся коллекционированием слов, а не изучением жизни»[2]. Стоит ли после этого удивляться, что при обсуждении какого-либо вопроса дилетант, имея ничем не подкрепленное собственное мнение, требует воспринимать свои слова как серьезный вызов научной общественности? И хорошо еще, если этот дилетант не наделен правом принятия законов. А если наделен?

Но даже оставшись один на один, далеко не все представители научного сообщества могут сойтись во мнении по самым фундаментальным категориям. Для криминологии это понятия преступности, основания криминализации, личности преступника.

Так в чем же может видеться выход из почти тупикового положения? Ответ однозначен: в методологии, точнее, в ее переосмыслении.

Пожалуй, каждому ученому знакомо чувство неловкости, когда он перечитывает свои ранние труды. Иногда даже возникает ощущение, что этот текст написал кто-то другой, «ранний Я»[3]. А иногда становится просто стыдно за ход своих мыслей и полученные выводы. Как видим, не только «два ученых – три мнения», но и «один ученый – несколько мнений». В то же время, как могло так получиться, что, например, Чезаре Беккариа в 26 лет написал трактат, который сразу же был переведен на 40 языков, задал вектор развития уголовного права на несколько столетий вперед, и до сих пор служит настольной книгой многих представителей наук криминального цикла? В чем причина: в гении автора, в счастье родиться и творить в нужное время в нужном месте, во всем упомянутом и (или) в чем-то еще?

Отвечать на эти вопросы придется по одной простой причине. В эволюционной гонке побеждает тот, кто более адекватно отражает реальность. Наука доказала свое право на жизнь тем, что оказалась самым эффективным способом познания реальности. Если реальность более или менее адекватно познана, появляется возможность управлять ею, а гений – это не тот, кому повезло с генами (пардон за каламбур) и (или) воспитателями, а тот, способ мышления которого более соответствует реальности. Причем именно той реальности, которая по большей части не дана нам непосредственно в ощущениях. Заложенный когда-то таким всеобщим методом познания как диалектика потенциал науки на сегодняшний день почти полностью себя исчерпал, как когда-то в физике исчерпала себя ньютоновская модель реальности.

Поэтому речь в первую очередь должна идти о методологии, как универсальных правилах познания реальности, которые должны работать всегда и во всем. Задача сводится к тому, чтобы совершенно по другому взглянуть на феномен преступности, преступления и личности преступника, и не в привычном для ученого противопоставлении «субъекта» и «объекта» познания, а с точки зрения природы познания. Говоря языком метафоры, нужно еще одно измерение. Криминология нуждается даже не в отказе от прежней методологии, это было бы банальным нигилизмом, а в новом гносеологическом основании, которое позволит совершенно по-другому взглянуть на указанные феномены.

По обозначенной проблеме уже имеются очень серьезные наработки в области философии, психологии, лингвистики и других фундаментальных наук. Весьма перспективным в этом отношении выглядит так называемая «психософия» – это новая методология, которая опирается не на готовые результаты работы психического аппарата человека, то есть не на те положения, которые опосредованы психологическим опытом исследователя, а на изучение самого процесса познания[4]. Нельзя также пропустить мимо положения теории информации, которые завораживают своей глубиной применительно к вопросам познания[5].

Начиная привносить конкретику во все сказанное, следует сказать, что новое гносеологическое основание сводится к превращению криминологии в открытую систему, которая, став гибкой, смогла бы воспринять любой новый опыт. Это можно сделать только при несодержательности конструкций. Опираясь на основные постулаты психософии, криминология для получения достоверной информации смогла бы приобрести такую структуру и логику познания, что различные дебаты по поводу терминов, любые картезианские перевороты в ней оказались бы бессмысленными. Это позволило бы придать ей большую технологичность, которая стала бы не навязанной извне, а естественной. Как говорят сами основатели психософии, «поскольку же нам не дано другого познания, кроме психологического опыта, то есть мы всегда имеем дело с результатами работы психического аппарата, следовательно, познание этого психического аппарата в целом и позволяет обеспечить достоверность познания»[6].

Пока криминология остается закрытой системой. Она, будучи эманацией уголовного права, сама себя закрывает конструктами состава преступления и наказания, рамками ограниченного детерминизма, личностью какого-то эфемерного преступника.

Как создать такую открытую систему? Для этого нужно отталкиваться не от различного рода искусственных нагромождений, например, закономерностей, а от сущностных противоречий. Так, например, преступное и правомерное поведение с сущностной точки зрения ничем не отличаются друг от друга. То же самое можно сказать относительно преступного и непреступного поведения, личности преступника и правопослушного гражданина, и т.д. Диалектика по ошибке превратила эти противоречия в противоположности, которые еще почему-то должны обязательно друг с другом «бороться». Но поскольку сущность противоречий одна, искусственное превращение их в противоположности обрекает исследователя на вечное хождение по кругу, как в вопросе о примате «курицы или яйца». Противоположность – это одна из закономерностей, которая не имеет ничего общего с реальностью. Мыслить противоположностями равносильно тому, чтобы укладывать реальность в прокрустово ложе собственного психологического опыта.

С этим можно было бы еще поспорить, если бы не практика, которая, как известно, является единственным критерием истины. Практика же такова, что сами ученые заявляют: преступность живет по каким-то своим закономерностям и вовсе не собирается оправдывать ожидания «прогнозистов»[7]. Странная постановка вопроса: преступность должна следовать закономерностям, – не правда ли?

Или такой пример: полученная из материалов уголовных дел информация инкрустируется в учебники для иллюстрации каких-либо процессов, но на этом ее ценность заканчивается. В конечном итоге получается так, что исследователи производят информацию не для будущих юристов-практиков, поэтому студенты в ходе учебы узнают очень мало из того, что было бы им полезно для будущей практической деятельности. Например, обучающиеся изучают статистику: «12% насильников являются…». Но никогда у них в кабинете не окажется сотня подозреваемых в изнасиловании, с 12-тью из которых они начнут работать по определенной методике.

Однако выявления одного лишь противоречия для познания будет недостаточно. Необходимо еще отказаться от объяснения противоречия, ведь очевидно же, что объяснение превращает противоречие в противоположность. Объяснение отвергает сущность явления и заставляет исследователя все психические силы направить на выяснение отношений между образующимися противоположностями. При этом само сущее как связующее звено полностью исчезает из поля зрения ученого. В результате исследователь неосознанно прибегает к смене различных точек обзора, он становится похожим на электрон в модели атома Нильса Бора: везде и нигде одновременно. Получается шаткая основа для получения достоверных выводов, ведь утрачивается самый центр тяжести акта познания. Чего стоит только определение общественной опасности преступления через строгость предполагаемого наказания (ст. 15 УК РФ). Телега поставлена впереди лошади. И как после этого можно говорить о какой-то системе уголовного права, ведь системы без центра не существует?

Поскольку не все авторы в процессе познания осознают нахождение локуса своего внимания в той или иной точке обзора, она оказывается у них там, где придется. Безусловно, свое влияние окажут авторитеты, наставники, социальное окружение, культура и даже упомянутый «ранний Я». Определенная точка обзора формирует то, что в науке принято называть школами, направлениями, течениями и т.п. Но все ли равно, какую точку обзора выбрать, лишь бы она совпала у познающих? На этот вопрос ответ отрицательный. Самое достоверное, то есть наиболее соответствующее реальности, знание приобретается тогда, когда точкой обзора является сам человек, точнее его «Я» здесь и сейчас. «Человек – мера всех вещей», – лозунг эпохи Возрождения, подарившей человечеству намного более адекватный взгляд на реальность, чем существовал до этого и, увы, после этого.

Далее. Еще один компонент новой методологии – отказ от содержательности, от «вещественной начинки».

Содержание различных систем различно. Но фокус в том, что когда мы говорим о какой-либо системе, мы тем самым имеем в виду некую конфигурацию составляющих ее элементов: иерархию, взаимовлияние друг на друга и т.п. В результате мы теряем то, что универсально для всех систем, как говорится, за деревьями не видим леса. Отказ от языка в познании не должен нас шокировать. Если задуматься[8], то мы всегда «читаем между строк». Иначе как можно объяснить положение ст. 8 УК РФ о том, что «основанием уголовной ответственности является совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления, предусмотренного настоящим Кодексом», тогда как сам критерий общественной опасности (ст. 15 УК РФ) определяется через наказуемость? На самом деле мы никогда не придерживаемся содержательности. Нужно только набраться смелости признаться в этом и окончательно порвать с «вещественной начинкой».

Разумеется, после этого встает вопрос об идентификации системы. Для этого в начале необходимо выявить несодержательные принципы, которые являются сущностью любой системы. Психософия и теория информации уже сделали это. Собственно, применительно к криминологии это и будет основой для последующего нашего разговора. «Анализ общих тенденций этого целостного феномена по всем его направлениям – религия, философия, наука, психология – показывает, что найти для всех них единые основы – не плод воспаленного сознания, а реальная возможность, поскольку инвариантна их процессуальная динамика, а коли так, то и поиски единого источника – это не утопия, а к тому же еще и жизненная необходимость»[9]. Нам остается только заимствовать так называемые несодержательные принципы, которые в разных сферах овеществляются по-разному, но в своей сути остаются неизменными. Они выявлены на основе так называемых процессуальных паттернов, то есть того, что объединяет все без исключения процессы.

К сожалению, юристы вследствие долгие годы господствовавшего в юриспруденции позитивизма так далеко отошли от положений других фундаментальных наук, что право стало рассматриваться как замкнутая самодостаточная система, как особая социальная технология и практика ее применения, призванная обслуживать политические амбиции, бизнес, предпринимательство, перечеркивает право как духовный феномен[10]. Мы все реже говорим о философии права, предпочитая лишь изредка упоминать невнятное – «философские системы». В итоге различные криминологические учения пытаются ситуативно реагировать на меняющиеся социальные условия, используя те или иные объяснительные модели. И это в лучшем случае. Такое положение дел возможно лишь до тех пор, пока научный мир применяет закрыто-системное познание, базирующееся на вскрытии закономерностей. При появлении факта, не укладывающегося в закономерность, последняя дает трещину. «Маленькая ложь, как известно, рождает большие подозрения».

Глубине познания нет предела, следовательно, нет предела возможностям управления реальностью. Последнее утверждение оптимистично. Как нельзя кстати оказываются слова А.В. Маркова: «Наука не убивает душу. Она ее открывает … А еще – берёт её за ручку и выводит из детского сада со сказочными картинками на стенах в огромный и прекрасный мир реальности»[11].

 

Продолжение следует…

 

С уважением, Алексей Рыбак




[1]Уровень (англ).


[2]Павлов И.П. Об уме вообще, о русском уме в частности // Физиологический журнала им. И.М.Сеченова. – 1999. – №9.


[3]В этом нет ничего удивительного, ведь всего за несколько лет организм человека на молекулярном уровне полностью обновляется. Скорее, обратное свидетельствует о патологии.


[4]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ОлмаМедиаГрупп, 2006. – 448 с.


[5] См., например: Бейтсон Г. Природа и разум. Необходимое единство. – Новосибирск: Институт семейной терапии, 2005. – 188 с.


[6]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 14.


[7]См., например, Гилинский Я.И. Что же делать с преступностью // Российский криминологический взгляд. – 2013. – №3.


[8]Еще одно удивительное прозрение наступает, если вдуматься: «за-думаться», то есть отказаться от дум, субстратом которых является овеществленный язык.


[9]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 20.


[10]См.: Мишина И.Д. Нравственные ценности в праве. Автореф. дисс… канд. юрид. наук. – Екатеринбург, 1999. – С. 4.


[11]Марков А. Эволюция человека. В 2 книгах. Книга 2. Обезьяны, нейроны и душа. – Corpus, 2011. — С. 499.