Базис, надстройка и воровская идеология

По мнению Председателя Конституционного суда РФ, доктора юридических наук, профессора Зорькина В.Д.: «Не надо быть марксистом, чтобы признавать тот факт, что исходным пунктом произошедшей в стране коренной ломки социально-экономической системы стала приватизация так называемой социалистической собственности…Именно неправовой характер приватизации с исторической неизбежностью породил далеко не однозначно легитимную природу собственности и соответствующие ей политико-правовые формы» [1].          

Государственные мошенники «подменили законодательство об именных приватизационных счетах указом президента о ваучерах» и скупили эти ваучеры у обнищавшего населения. Те же жулики провели залоговые аукционы, после которых стратегические предприятия перешли к «узкой группе лиц», эксплуатирующих «природные богатства России в целях быстрого личного обогащения»[2]. Не полностью разворованные тогда «естественные монополии», предприятия ВПК и банки превратились в госкорпорации и акционерные общества, и перешли под контроль земляков, соратников и сослуживцев главы государства.

 

Маркс писал:  «Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни…Совокупность производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическаянадстройка и которому соответствуют формы общественного сознания»[3].  С Марксом и Зорькиным, особенно, не поспоришь.

Экономическая структура общества

В 90-х годах новоиспеченные собственники сначала разграбили, а потом ликвидировали 75 тысяч промыш-ленных предприятий и 29 тысяч сельскохозяйственных организаций, что привело к сокращению более 40 миллионов рабочих мест [4]. «Для большинства населения нормой стала атмосфера выживания, неустроенности и  девиантность поведения. Среди прочих форм выживания наиболее доступными  всегда были  криминальные формы» [5].  Уже к 1996 году в теневой сфере «работало» до 60 млн. чел., а её доля в ВВП составляла 46%. К двухтысячным годам «скрытая деятельность» достигла 60-65% ВВП, половину доходов получали преступные сообщества [6].

По данным В.С. Овчинского, в РСФСР проживало 25 млн. человек, отбывших наказания в местах лишения свободы, и ещё столько же прошло через тюрьмы, СИЗО, ИВС, воспитательные и исправительные колонииза годы «реформ». «Есть города, где половина мужского населения имеет судимость». По оценкам бывшего министра МВД РФ Куликова А.С. существуют «регионы, в которых до 80% населения прямо и косвенно вовлечены в криминальные структуры, господствующие над легальной экономикой».По мнению российских ученых, теневая экономика «пронизала все сферы жизни и деятельности»  и  «охватывает до 80% всех экономических связей»[9,10],  а  коррупционный оборот составляет 25,5 триллионов рублей.

Всемирный банк оценивает нашу теневую сферу только лишь в 48,6% ВВП. Однакоисследования НИИ Академии Генпрокуратуры РФ доказали, что «преступность в прошедшее 10-летие не только не снизилась, но постоянно росла» (статические показатели занижались за счет скрытых и скрываемых преступлений)[7].Так, например,  в благополучной Швеции регистрируется 12 тыс. преступлений на 100 тыс. населения, а в России – в 6 раз меньше. «Если за основу сравнения взять США, то уровень нашей фактической преступности можно оценить цифрой порядка 50 млн. преступлений в год»,  вместо официальных 2-3 млн. преступлений[8].

За четверть века страна стала лидером в торговле людьми и потреблении героина. «Процент населения, вовлеченного в злоупотребление опиатами, в среднем в 5-8 раз превышает соответствующие показатели в европейских странах». Ежегодно из РФ вывозится до 50 тыс. женщин и девочек, что составляет до  1/3 всех жертв торговли  людьми из Центральной и Восточной  Европы [11]. По данным полиции, у нас миллион проституток. В стране производится до 6 миллионов незаконных абортов в год, «действует индустрия, поставляющая абортивный материал для фармакологических и косметологи-ческих целей».

Оборот фальсифицированной и контрафактной продукции по различным товарам составляет в РФ от 30 до 90 %». «В Сибири и на Дальнем Востоке нелегальный экспорт леса, рыбы и других природных ресурсов доходит до 30-50% объемов их использования»[12]. Ситуация с продажей поддельных лекарств «вышла из-под контроля» и «приобрела характер национального бедствия».Объем «теневых» медицинских услуг превышает 182 миллиарда рублей. Когда вмировые цены на «нефть» подскочили в 11,5 раза, и дополнительная  выручка от экспортных поставок превысила триллион долларов США — большая часть денег осела за рубежом.

 

Учитывая масштабы теневой экономики, размеры латентной преступности, а также количество работающих «в черной зоне» иностранных мигрантов — криминальный экономический потенциал может составлять  более 40 млн. человек. О такой же, примерно, численности граждан, «незанятых» в зарегистрированных предприятиях и учреждениях,  говорит и вице-премьер О. Голодец: «из 86 миллионов трудоспособного российского населения 38 миллионов заняты непонятно чем…». Они не платят налогов, но требуют социальных пенсий и бесплатной медицинской помощи, что является главной причиной хронического дефицита средств на пенсионное, медицинское и социальное страхование. В результате этого наша страна  оказалась «в теневой социальной ловушке» [13,14].

Объем оплаты труда нелегалов,работающих «в черной дыре», может достигать 12 триллионов рублей в год, что соответствует потерям подоходного налога и платежей в социальные фонды соответственно 1,5 триллиона и 4 триллиона рублей.Кроме этого, налогами и сборами не облагаются так называемые  «серые зарплаты», которые выплачивается на половине легальных предприятий, где официально оформленные работники получают вознаграждение по «зарплатным схемам». По данным Росстата, объемы этих  выплат c 1999 по 2013 год увеличились в 18 раз и достигли  9,6 трлн. рублей. Потери подоходного налога и отчислений в соцфонды составляют еще около 4 триллионов рублей.

Вместо декриминализации хозяйственной деятельности и вовлечения в бюджет этих гигантских средств  правительство стимулируютрасширение платной медицины и предлагают поднять пенсионный возраст.  Четверть века оно закрывало глаза на то, что электорат спасается  от  экономических бедствий противозаконными способами. Для руководителя Росстата Суринова было «не важно, в тени производится добавленная стоимость или на свету, или в полутени». Министр Ясин называл полукриминальную экономику «естественным явлением». «Мы гордимся, что у нас  очень низкая безработица»,- говорила (и говорит) вице-премьер Голодец,  хотя основанием для гордости является именно теневая сфера, «абсорбирующая как общий прирост занятости, так и уходящих из формального сектора работников». 

В указе президента РФ от 29 апреля 1996 г.№608 «О государственной стратегии экономической безопасности Российской Федерации (Основные положения)»  к  числу  наиболее   серьезных  для  России   угроз   были отнесены  «криминализация общества  и  хозяйственной   деятельности».  Постановлением правительства РФ от 27.12.96 N 1569 «О первоочередных мерах по реализации государственной стратегии экономической безопасности Российской Федерации» федеральным органам исполнительной власти устанавливались  задания по предотвращению угроз национальной  безопасности, из которых не выполнили ни одного.

В 2000 году экономисты Волконский В.А. и Корягина Т.И. предупреждали: «Разросшаяся в колоссальных масштабах экономическая преступность ставит под вопрос качественность роста российской  экономики: либо государство возвращает себе контроль над экономическими процессами, либо в России в скором времени завершится  построение криминально-олигархического “государства”[15]. Однако, секция научного совета при Совете Безопасности РФ в том же году разработала перечень показателей безопасности России, в котором не оказалось «ни одного, который бы характеризовал защищенность экономики России от криминализации». Ученые-криминологи на своей конференции пришли к общему мнению: «Криминология власти не нужна».

Надстройка соответствует  реальному базису.

Криминальная природа реального базиса отпечаталась в созданной за эти годы «надстройке». К началу  нулевых годов федеральная власть принадлежала «семи банкирам», а руководители регионов «обросли плотными слоями местной мафии»[16]. Выходцы из теневой сферы стали «выдвигать своих кандидатов на посты местных руководителей, чтобы проще решать свои хозяйственные вопросы и свести влияние Москвы до минимума»[17]. Начался развал федерации. Новый президент подтвердил легитимность проведенной приватизации, после чего сформировал «свою» политическую и юридическую надстройку, и переподчинил «себе» значительную часть «реального базиса» с помощью правоохранительных органов.

«Укрепление вертикали власти» началось с борьбы против «семибанкирщины» и её креатур в госорганах. На руководящие должности в Госдуме, Совете Федерации, Центральном банке России, Счетной Палате, ключевых министерствах и правоохранительных органах были поставлены «земляки или соратники». Так, медиа империя олигарха Гусинского перешла под контроль малоизвестного Миллера, а активы ЮКОСа - достались  известному в узких кругах Сечину. Функции главного сельскохозяйственного банка страны  вместо «СБС-Агро»Смоленского стал выполнять Россельхозбанк, находящийся под управлением сына Патрушева.

Губернаторов и руководителей законодательных собраний отстранили от работы в Совете Федерации. Законотворчеством стали заниматься «представители регионов», «многие из которых просто покупали эти места» или «получали их в виде поощрения за ранее оказанные услуги»[18]. Так, «сенатором» от Чувашии стал некий Слуцкер (финансист и бывший руководитель Российского еврейского конгресса), представителем от Бурятии — бывший «семибанкир» Малкин, имеющий израильское гражданство,  Республику Туву представ-ляли вдова мэра Санкт-Петербурга Нарусева и беглый московский банкир Пугачев. Губернатор Орловской области Строев (бывший член Политбюро ЦК КПСС) назначил в Совет Федерации собственную дочь.

Для «восстановления единого правового поля» в РФ отменили прямые выборы губернаторов. Кандидатов стал определять президент, а законодательное собрание — «выбирать» их на своих заседаниях. Обе ветви государственной власти субъектов федерации в любой момент могут быть распущены главой федеративного государства. Контрольно-надзирательные функции в регионах исполняют непредусмотренные Конституцией структуры федеральных округов (возглавляемые наместниками президента), располагающие управлениями МВД, ФСБ, Генпрокуратуры и др. ведомств. Государственное устройство оказалось фиктивной федерацией.

На базе ельцинского «Единства» и лужковско-шаймиевской партии «Отечество-вся Россия» была создана суперпартия «Единая Россия», располагающая поддержкой всего госаппарата, средств массовой информации,  а также финансовыми ресурсами подотчетных лишь правительству госкорпораций. Выборы по партийным спискам сделали депутатов целиком зависимыми от руководителя партии, являющегося одновременно премьер-министром. С 2003 по 2011 год эта «надстройка» располагала конституционным большинством и принимала любые законы, удобные для правительства и полукриминального «реального базиса». Конституционный принцип разделения исполнительной и законодательной власти превратился в фарс.  

«В настоящее время слияние организованной преступности («бандитов»), «правоохранительных» органов – «силовиков» (включая милицию) и местных органов власти признают на самом высшем уровне»,- утверждает  д.ю.н., профессор Глинский Я.И.. По оценкам  д.ю.н., профессора Алекперова Х.Д.:  «В органах прокуратуры РФ дела обстоят не лучше. Там после ухода ген. прокурора Скуратова в геометрической прогрессии растет коррупция. А те прокурорские работники, которые пытаются бороться с этим социально-правовым явлением, в конечном счете, проигрывают и под благовидным предлогом выдворяются из органов прокуратуры» [19]. Д.ю.н., криминолог Клеймёнов М.П. заявил: «Впереди четко просматривается криминальный коллапс!».

Приведем аналогичные мнения : «все ключевые фигуранты преступных деяний, которые работали на  сдачу страны транснациональному капиталу — либо при госуправлении, либо при управлении полугоскорпорациями» [20]; «специфика российского рынка состоит в том, что товаром является власть»[21]; «государство стоит над  законом и использует власть не для развития экономики, а для реализации целей конкретных лиц, эту власть представляющих»[22]; «за производством контрафакта стоят очень серьезные люди, как мы говорим в шутку, дяденьки и тетеньки, которые обладают большой властью, большими финансовыми  возможностями»[23].

Бывший советник Конституционного суда, экс-руководитель Российского бюро Интерпола, Заслуженный юрист РФ, д.ю.н., профессор, генерал-майор милиции в отставкеОвчинский В.С. пишет: «Если в 90-е годы ОПГ рвались во  власть, то теперь  ОНИ — ВНУТРИ ВЛАСТИ, НА  ВСЕХ ЕЕ ЭТАЖАХ, ВО ВСЕХ РАЗНОВИДНОСТЯХ» [24].

Формы общественного сознания

Всеобщая криминализация стала неминуемой послепреступной приватизации. В правосознание граждан была заложена основная воровская идея: с помощью жульничества можно безнаказанно заполучить любую собственность. Поэтому сегодня «колоссальные состояния делаются путем рейдерских захватов, распила бюджетных средств, выжимания последних соков из доставшейся от советских времен инфраструктуры. И все это на фоне беспросветной нищеты основной массы населения, обреченного на деградацию и вымирание» [25]. 

Уголовная субкультура овладела массами и проникла в высшие эшелоны государственной власти. Выражение «мочить в сортире» превратилось в патриотический лозунг, а оговорка по Фрейду (по фене) не «кошмарить бизнес» понятна без перевода правоохранительным органам и органам государственного управления.По мнению д.и.н., профессора Багдасаряна В.Э., когда крими-нальные нормы жизнеустройства переносятся на общество в целом — страна превращается  в «государство фашистского типа».

 

Историк и социолог Фурсов А.И. уточняет: «Речь идет не о государстве вроде Италии 1920-1930 годов или Германии 1933-1945-х», а о формировании «корпорации-государства»[26]. Корпорация-государство — это административно-экономический комплекс, в котором находящийся у власти корпоративный клан обеспечивает собственные интересы за счет общенациональных.Такая «корпорация» приватизирует властные функции и сводит к минимуму социальные издержки, создавая условия для  физического «исключения  из реальной жизни экономически нерентабельного населения». В стране возникает идеальная форма и структура для развития криминального псевдогосударственного образования — «корпорации-государства» [27].

За фасадом «государственности» и под видом решения национально-государственных задач этотклан проводит внутренние корпоративно-криминальные разборки [28]. Он контролирует общественную психологию и умело просчитывает реакцию людей. Подрыв публичных интересов  объясняет наследием прошлого, происками белоленточников, майдановцев, империалистов и международных террористов. По мере разворо-вывания социального  бюджета  гражданам возвращаются  атрибуты прежней жизни: военное дело, школьная форма, ГТО, звание «Герой труда», военные учения, (якобы) диспансеризация, КРЫМНАШ!Академик Петраков Н.Я. утверждает, что  «Россия изобрела новый вид капитализма — экономику разворовывания государства».

Вместо заключения

Согласно исследованиям Всемирного банка «Worldwide Governance Indicators»«эффективность работы» российского правительства — сопоставима с деятельностью исполнительных органов  Боливии и Албании;  «качество» отечественного законодательства — соответствует Мозамбику и Гамбии; «верховенство закона» и «противодействие коррупции» — находятся на уровне Гондураса, Камбоджи, Парагвая и Лаоса[29]. С точки зрения инвесторов, «Россия ближе всего стоит к…Нигерии», а по индексу коррупции «CPI» с ней совпадает.

Глава государства полагает, что стоящие перед странойзадачи зачастую не решаются из-за «низкой эффективности государственной власти и коррупции»[30]. Но, «драматичность (а порой уже и трагич-ность) происходящего»связана с всеобщей криминализацией. Вопрос об эффективности ведущейся борь-бы с криминализацией —  это вопрос о том, сохранится ли Россия в ближайшие десять лет». Об этом шесть лет назадзаявил Зорькин В.Д., отвечающий в стране за юридическую надстройку «реального базиса» [31].  

Литература

1.     Зорькин В.Д. Конституционно-правовые основы развития России. Норма: ИНФРА М, 2011.—720 с.

2.     «Анализ итогов приватизации государственной собственности в Российской Федерации за период 1993-2003 годы».  Государственный научно-исследовательский  институт системного анализа Счетной палаты РФ, 2004г.

3.     К. Маркс.  К критике политической экономии. Предисловие. К. Маркс, Ф. Энгельс, Собр. соч., изд. 2, т. 13, с. 6–7.

4.     Бекряшев А.К., Белозеров И.П., Бекряшева Н.С. Теневая экономика и экономическая преступность. Омский государственный университет, 2000. — 459 стр.

5.     КапустинВ. С. Введение в теорию социальной самоорганизации / B.C. Капустин.- М.: РАГС, 2003.- 135с.

6.     Волконский В.А., Корягина Т.И. Официальная и теневая экономика  в реальности и статистике. Экономика и математические методы Том 36, № 4(2000).

7.     Овчинский В.С. Интервью. Свободная пресса. 20 .01.  2011. http://svpressa.ru/t/37412.

8. Иншаков С.М.Латентная преступность в Российской Федерации: перспективы исследования.Саратовский Центр по исследованию проблем организованной преступности и коррупции.

9.     Лунеев   В. В.  О криминализации экономических преступлений предпринимателей.  http://www.igpran.ru/articles/2959/.

10.   Елецкий Н.Д. Основы политической экономии DOC. Общая экономическая теория (политическая экономия) / Учебное пособие для экономических вузов и   специальностей. Изд. 2-е. — Ростов-н/Д, 2008. — 398 с.

11.   Матвиенко А. В. Региональные социально-экономические аспекты торговли людьми в современном мире. Диссертации на соискание ученой степени кандидата географических наук. Краснодар — 2011

12.   Бобылёв С.Н., Захаров В.М. Гармонизация экономического развития и устойчивого использования природных ресурсов. Институт устойчивого развития.  Центр экологической политики России, 2010.

13.  Глинкина С., Клейнер Г. «Высветление» экономики и укрепление национальной безопасности России. Российский экономический журнал. – 2003.

14.   БалацкийЕ.В. Функциональные свойства институциональных ловушек. «Экономика и математические методы», №3, 2002.

15.   Волконский В.А., Корягина Т.И. Официальная и теневая экономика  в реальности и статистике. Экономика и математические методы Том 36, № 4(2000).

16.   Леонов Н.С. «Что еще может Путин?». Москва. ООО «Алгоритм»,2012

17.   Там же

18.   Там же

19.   Блог д.ю.н., профессора  Глинского Я.И. на сайте  crimpravo.ru

20.   Бывший заместитель председателя Счетной Палаты РФ Болдарев Ю.Ю.

21.   Барсукова С.Ю. Теневая экономика и теневая политика: стратегии сращивания (Из материалов VIIмеждународной научной конференции «Модернизация экономики    и государство», 4 — 6 апреля 2006 г.).

22.   Латов Ю.В. Российская теневая экономика в контексте национальной экономической безопасности. TERRA ECONOMICUS.2007. Т. 5.№ 1.С. 16-27.

23.   Пресс-конференция Президента Ассоциации работников правоохранительных органов и спецслужб РФ генерал-майора МВД  Аслаханова А.А.на первом Международном Форуме «Антиконтрафакт 2012». 10 октября 2012 г.

24.   Овчинский В. С. Российская организованная преступность (мафия) как форма социальной организации жизни.  Информационный гуманитарный портал «Знание.    Понимание. Умение». — 2010. — № 3 — Социология.

25.   Ковалев В.И. Россия: три искушения. Сайт о Гегеле http://hegel.ru/russia.html

26.   Фурсов А.И. «Эксперт Украина» — № 7 (58), 20 февраля 2006. Электронная публикация: Центр гуманитарных технологий. — 20.12.2006. URL: http://gtmarket.ru/laboratory/expertize/5250

27.   Там же

28.   Там же

29.   Рейтинг качества государственного управления.Центр гуманитарных технологий. Информационно-аналитический портал. http://gtmarket.ru/ratings/governance-matters/governance-matters-info#russia

30.   Послание Президента России Владимира Путина Федеральному собранию от 12 декабря 2012 года

31.   Зорькин В.Д. Конституция против криминала. Российская Газета. 10.12.2010г

Нравственные основы наказания и суровые реалии его бытия

 

Заметки на полях новой монографии профессора И. Рагимова(1)

 

Когда осенью 2015 г. профессор И.М. Рагимов обратился ко мне с просьбой прочитать рукопись его книги, посвященной нравственным проблемам наказания, и написать отзыв о ней, я, хотя и согласился, но, честно говоря, отнеся к этому достаточно скептически.

Мой скептицизм объяснялся просто: летом вновь перечитывал известную работу А.Ф. Бернера «Учебник немецкого уголовного права», в которой принципиальные проблемы наказания, на мой взгляд, были исследованы во всех их ипостасях. А если к этому еще добавить и близкое знакомство с содержанием фундаментальных трудов Ч. Беккария и С. Гессень, С. Будзинского и С. Познышева, И. Карпеца и Н. Стручкова и т.д. по проблемам преступления и наказания, то, естественно, я подумал, что вряд ли монография И. Рагимова может привнести что-то новое в существующие учения о наказании. 

Но я ошибся, поскольку, когда начал знакомиться с рукописью,  подсознательно стал ощущать веяние чего-то нового, неизведанного, по крайней мере, для меня, хотя и более сорока лет занимаюсь проблемами преступления и наказания в рамках криминологии и уголовного права.    

Учитывая задачи данной публикации, я прерву дальнейшее развитие сюжетной линии своих ощущений и сошлюсь лишь на один пример из новой книги И. Рагимова, который перевернул мое представление о возможностях  наказания и заставил вспомнить мудрое изречение Сократа: «Scio те nihil scire» («Я знаю, что ничего не знаю»).     

Речь идет о парадоксальном, на первый взгляд, тезисе о том, что «чем меньше социум будет информирован о наказании (к примеру, о его виде, сроках,  режиме отбывания и т.д.) за то или иное преступление, тем меньше таких деяний будет в обществе».

Такой антикриминогенный эффект от незнания карательных свойств наказания кажется неправдоподобным, так как это, помимо всего прочего, противоречит общепризнанной правовой парадигме, согласно которой только те законы имеют силу, которые предварительно опубликованы и тем самым доведены до сведения населения. Ведь, как это справедливо отмечает автор, «именно с момента вступления в силу закона, если, конечно, об этом известно населению, начинается процесс реализации психологического устрашения наказания».

Однако так кажется только на первый взгляд, поскольку анализ этого парадокса  [2]  сквозь призму психологии, в том числе и девиантного поведения, показывает, что скорее всего рассматриваемый феномен реально существует и видимо   базируется на генетической памяти человека о самосдерживании (самоограничении).

Так, известно, что человек – единственное живое существо на нашей планете, которое самопроизвольно разговаривает с собой.

Обычно в этих случаях предметом коммуникации с подсознанием становятся возникшие у него сомнения, колебания и т.д., или же она обусловлена поиском выхода из создавшейся ситуации либо ответа на те или иные вопросы, которые он не может найти на уровне сознания. 

Поэтому порой, прежде чем предпринять что-либо,  homo sapience  прибегает к обмену мнениями со своим внутренним «Я», с которым рассматривает плюсы и минусы задуманного деяния, в том числе и криминального характера  [3].

При этом чем больше у него информации об этих полюсах, тем больше возможностей его внутреннего «Я» взвесить все pro и contra, смоделировать комбинацию положительных и отрицательных последствий предполагаемого деяния, определить оптимальную модель решения для сознания homo sapience.

В случае же отсутствия достаточной информации об этих полюсах, особенно о том, что со знаком минус, на ментальном уровне образуется вакуум – прекращается поток информации и генерация мыслей, необходимые для принятия решения на уровне внутреннего «Я».

А это, как считают психологи, на подсознательном уровне приводит к сбою механизма принятия решения, так как неполнота информации настолько    расшатывает позицию внутреннего «Я», что становится невозможным   вынести конкретное решение для сознания homo sapience. Поэтому на этом этапе у него срабатывает инстинкт самосдерживания. 

Другими словами, в таких ситуациях, как это правильно отмечает И. Рагимов, «неизвестность грядущего наказания удерживает от совершения преступления сильнее, чем точное знание определенного наказания».

Исходя из этого тезиса, можно предположить, что генетический код, запускающий механизм активизации рассматриваемого феномена, видимо,  связан с рефлекторной дугой головного мозга, посредством рецепторов  которой исходящие от него импульсы передаются в подсознание, откуда после считывания и анализа ретранслируются на сознание homo sapience  в виде конкретного решения.

Но эти мои поверхностные размышления о природе «феномена незнания наказания» необходимо рассматривать лишь как предположение, так как «черный ящик» этой проблемы еще не был предметом специального исследования  [4].

А сфокусировал я внимание читателя на этом феномене для того, чтобы на его основе показать глубину и масштабность нового исследования профессора И. М. Рагимова.

    ХХХ

Должен отметить, что новая монография профессора И. Рагимова является логическим продолжением двух его предыдущих фундаментальных трудов.

Сюжетно-композиционное триединство этих произведений мне видится в том, что автору удалось предварительно создать универсальную матрицу (в рассматриваемом случае – преступление и наказание) для их субстанций, что позволило ему в процессе работы над этими книгами обеспечить, с одной стороны, целостность и последовательность предметов их исследования, а с другой – взаимодействие и взаимосогласованность структурных элементов всех трех книг с единым авторским замыслом.

При этом характерно, что предметное бытие этих произведений качественно отличается друг от друга. Но такая автономность, как видно из содержания работ, не разрывает их корреляционные связи.

Так, если первая книга  [5]  И. Рагимова была посвящена концептуальным вопросам преступности и преступника, вторая  [6]  – философии преступления и наказании, то в третьей книге автор сосредоточил свое внимание на  нравственных началах наказания, их внутренней структуре, проблемах воплощения этих начал в законодательство и правоприменительную практику.

Новая монография И. Рагимова привлекает читателя своим обширным перечнем оригинальных авторских взглядов на уголовное наказание с позиции его генезиса и современных тенденций криминализации и декриминализации, пенализации и депенализации.

Работа носит новаторский характер, отличается многогранностью предмета исследования, обширной фактологической и эмпирической базой, подкупает читателя как самобытной стилистикой и мягкой тональностью, так и манерой воплощения авторских идей в печатное слово.

Думаю, что внимательный читатель обратит внимание  и  на своеобразный метод формирования автором архитектоники своего исследования, постановки его целей и выбора инструментария для  их  достижения.

Так, благодаря своему конвергентному методу мышления (способ решения поставленной проблемы посредством синтеза имеющихся знаний) профессор И. Рагимов часто в качестве исходной точки исследования предварительно отбирает отдельные, на первый взгляд, локальные явления или процессы, вычлененные из многообразной данности повседневной жизни законотворческой и правоприменительной практики. Затем посредством скрупулезного анализа он кристаллизирует из их содержания теоретико-прикладную проблему и придает ей статус самостоятельного предмета исследования. После этого проводит массированную «мозговую атаку» на данную проблему, в результате которой вырабатывает рекомендации, ведущие к ее разрешению. 

Другой постоянной величиной произведений профессора И. Рагимова являются несомненная актуальность и научная новизна предмета исследования, высокая читабельность и минимум линейных суждений, отсутствие избитых формулировок и пространных рассуждений по мелким вопросам, а также умение поставить точку своим суждениям в нужном месте.

В этом смысле новая книга не составляет исключение.

Еще одна положительная черта его новой работы мне видится в том, что чем больше в ней углубляешься в логику тех или иных суждений автора, тем чаще приходится прибегать к помощи различных литературных источников, так как порой испытываешь определенный недостаток в собственных познаниях для проникновения в глубинные пласты авторской мысли.

Эта «изюминка» его работы, помимо всего прочего, несет в себе ряд позитивных начал: с одной стороны, читатель знакомится с дополнительной литературой, что само по себе крайне полезно в век информационного бума и хронического дефицита времени, а с другой – пополняет свой интеллектуальный багаж новыми мыслями и идеями по обсуждаемой проблеме.

Подобные ощущения я испытывал и при знакомстве с другими его научными трудами, причина которых на поверку оказалась достаточно заурядной.

Как точно подметил известный азербайджанский теолог Э. Кулиев,   на  презентации предыдущей монографии автора, «книга профессора И. Рагимова заставляет читателя думать».

Говоря о положительных качествах нового произведения И. Рагимова, хотел бы особо выделить и отдельные ценностно-рациональные аспекты его  правового мировоззрения.

К примеру, автор не воспринимает как вестернизацию в сфере права, так  и монолинейное видение путей развития современного уголовного законодательства, выступает против насильственного насаждения в правовые системы других государств «западных ценностей» под лозунгом демократизации уголовно-правовой политики.

Ему претит и слепое копирование зарубежного правоприменительного и законодательного опыта в сфере борьбы с преступностью. Он считает, что такая рецепция должна носить творческий характер, применятся избирательно и с учетом особенностей национальных традиций и морально-нравственных устоев общества.

К сожалению, ограниченные рамки послесловия не позволяют продолжить рассмотрение других сторон общей концепции книги, в силу чего ограничусь лишь одной репликой: новая книга профессора И. Рагимова, как и предыдущие его произведения, будет благосклонно принята юридической общественностью и найдет широкий читательский отклик, как в Азербайджане, так и далеко за его пределами.

Порукой сказанному служит не только внушительный перечень сложнейших теоретико-прикладных, в том числе философских, нравственных и сугубо правовых проблем наказания, которые являются предметом исследования монографии, но и их системный анализ с позиции накопленного исторического опыта и суровых реалий современности.

ХХХ

Переходя к анализу содержания нового произведения И. Рагимова, хотел бы выделить его первую главу, посвященную нравственным основам происхождения наказания, и кратко рассмотреть содержащиеся в ней положения, которые особенно мне импонируют.

Так, представляется крайне интересным и достаточно информативным осуществленный автором экскурс по галереям истории возникновения, становления и развития уголовного наказания с параллельнойдемонстрацией воззрений выдающихся умов на природу наказания и его нравственного начала.

Благодаря этому экскурсу в первой главе монографии читатель познакомится с классическими трудами таких ярких мыслителей, как Аристотель и Платон, Пифагор и Дидро, Плутарх и Солон, Кант и Гегель, Беккария и Монтескье, Бернер и Фейрбах, С. Мокринский и В. Соловьев и т.д., многие взгляды которых на философские проблемы наказания не потеряли своей актуальности и в наши дни.

Отталкиваясь от столь богатого исторического наследия в рассматриваемой сфере, автор отмечает, что «смысл и ценность наказания совершенно не зависимы от сменяющихся в течение истории конкретных родов наказаний, а познание его истинной сущности невозможно без помощи науки».

При этом он считает, что «уголовно-правовая наука в состоянии дать лишь формальное объяснение наказанию, показать, в силу каких предпосылок отдельное посягательство на то или иное общественное отношение признается преступным и наказуемым. Философствование же о сущности наказания, – отмечает автор, – дает нам возможность попытаться вмешаться в суть этого исторического феномена, подвести его под выработанные философской мыслью категории, из которых, в общем-то, и состоит наказание».

Как видим, И. Рагимов буквально с первых страниц своей книги «берет быка за рога» и тем самым настраивает читателя на достаточно серьезный заочный диалог о сути наказания.

К примеру, трудно не согласиться с ним, когда он утверждает, что познание природы наказания возможно не только и не столько с позиции существующих теоретико-правовых воззрений, а, прежде всего, на основе диалектических методов научного познания, являющихся «Органоном» в процессе познания истинного.

Развивая эти размышления, он указывает, что «задача  философии как раз и заключается в уяснении, отыскании того, что и является общим для всех видов наказания с момента появления этого института на исторической арене».   

Другой красной нитью, незримо проходящей через ментальную оболочку  монографии и непринужденно проникающей в подсознание читателя, является мысль автора о том, что наказание не только правовая проблема, а в первую очередь проблема нравственная, «хотя и очень давно человечество задавалось вопросом: нравственно ли наказывать».

В контексте сказанного достаточно нетипичными являются его суждения о нравственных аспектах кровной мести.

Эта проблема в монографии не только подвергнута обстоятельному анализу, но и обогащена интересными сведениями исторического характера. При этом И. Рагимов подвергает сомнению обоснованность существующих архаичных подходов к оценке этого вида наказания, приводит убедительные доводы о социальной обусловленности егоширокого распространения и применения во многих странах мира на различных этапах исторического развития.

На гребне этих размышлений И. Рагимов плавно переходит к исследованию нравственных начал наказания сквозь призму ценностей, установленныхв Ветхом и Новом Завете, Коране и зороастризме, буддизме и конфуцианстве, маоизме и легизме, попутно знакомя читателя с воззрениями различных конфессий на сущность наказания.

Обращение автора к истокам религии, видимо, продиктовано его убежденностью, что «религия оказывает колоссальное воздействие на человека и общество, историю и культуру, быт и нравы. Она не только всегда влияла на характер наказания, но иимела право на его применение. Так, с момента рассмотрения преступления как оскорбленияБожества, наказание стало средством очищения от греха, искупления вины. С этого времени нравственной основой наказания стали выступать уже не обычаи и традиции, а религия».

Отрадно, что в этой части исследования И. Рагимова не оставил в стороне и проблему многовекового религиозно-нравственного антагонизма между воззрениями Ветхого и Нового Завета на природу наказания.

Здесь я имею в виду старозаветный  талион «око за око» и новозаветный принцип «непротивления злу насилием».

Судя по размышлениям автора, он все же свое предпочтение отдаетпринципу равного возмездия, но с одной существенной оговоркой  — оно должно реализоваться в разумных пределах и на основе принципа справедливой возмездности, как это предписано в Коране, закреплено в Суне, одобрено в Иджме и рекомендовано Киясе.

Рассматривая эти, как и целый ряд иных религиозно-нравственных основ наказания, И. Рагимов творчески использует свои обширные познания не только Корана, но Библии и других священных религиозных источников, что позволяет читателю провести четкий водораздел между сложными, а порой и взаимоисключающими подходами различных религиозных конфессий к рассматриваемой проблеме.

Как и в предыдущих исследованиях, автор и в данной работе остается  приверженцем нравственной парадигмы, согласно которой применение наказания не должно преследовать причинение преступнику страдания и  мучения, а должно служить его нравственному исцелению или исправлению. «Ведь, как лекарство не достигает своей цели, — пишет И. Рагимов — если доза слишком велика или мала, так и наказание, когда оно переходит меру необходимости. Поэтому законодатель поступит безнравственно, если заранее знает, что эти страдания не соответствуют содеянному, и значит, воздаяние не служит идее права, справедливости и нравственности наказания».

ХХХ

Заметное место в монографии отведено рассмотрению наказания, главным образом, как нравственной проблеме, его сущности и свойства, а также соотношению наказания и некарательного воздействия и т.д.

Этим вопросам посвящена вторая глава, в которой подробно рассмотрены различные аспекты этой сложнейшей философской проблемы, которая в течение многих столетий разделяет надвое научную мысль.

Не секрет, что при всей важности наказания в жизнедеятельности любого общества его нравственная сущность всегда ставилась и сегодня ставится под сомнение.

Это обусловлено тем, что многие авторитетные философы и социологи, юристы и психологи прошлого и современности считают, что «всякое наказание – само по себе зло, насилие, возмездие, поэтому оно безнравственно и не может быть использовано против преступления».

Так, о безнравственности наказания писали выдающийся социолог И. Бентам, великий писатель Л. Толстой, русский философ В. Соловьев, норвежский криминолог Н. Кристи и т.д., которые предлагали освободить наказание от его карательного свойства, элементов устрашения и страха. 

Словом, идея некарательного воздействия не нова, имеет достаточно богатую историю и с каждой эпохой расширяется круг егоадептов.

Более того, как показывает современная законодательная и правоприменительная практика зарубежных стран в сфере борьбы с преступностью, эта идея постепенно проникает в скрижали законодателей и на весы правосудия отдельных стран.

В принципе соглашаясь с концепцией некарательного воздействия наказания, автор вместе с тем выступает против линейного подхода к этой достаточно сложной и противоречивой идее. В частности, признавая карательную сущность современного наказания, И. Рагимов, однако,  считает, что страдания и лишения, причиняемые наказанием, являются его имманентным свойством, и оно применяется в интересах других людей, ставших жертвами преступления. Поэтому отнятие свойства боли от наказания равнозначно его отрицанию.

Учитывая это, автор считает утопией полный отказ от наказания как важного средства борьбы с преступностью на современном этапе. «Либерализм уголовной политики, — пишет он, — имеет свои пределы, переход за грани которых сопровождается деструктивными последствиями для человека, общества и государства. Иное дело – регулирование боли, которое становится важным вопросом с нравственной точки зрения».

Такое регулирование реально возможно на современном этапе, к примеру, путем постепенного перехода к принятию альтернативных мер некарательного воздействия, одновременного ограничения применения уголовных наказаний, в особенности в виде лишения свободы.

Как показывает современная уголовная политика зарубежных государств, именно таким путем многие европейскиестраны переходят к экономии уголовной репрессии в борьбе с преступностью, чего, увы, нельзя сказать о нашей  стране.

Так, судебная статистика Азербайджана показывает, что в последние годы в стране сложилась устойчивая тенденция ежегодного роста числа осужденных к реальному лишению свободы. В результате, за 2004-2014 гг. удельный вес таких приговоров возрос  на 41% и в 2014 г. составил 55%.

Такого высокого удельного веса лишения свободы в числе мер уголовного наказания, назначаемых судом, трудно найти в других странах. К примеру, во многих странах СНГ этот показатель варьируется в пределах 25-33%. Так, в 2014 г. в России были осуждены 719 тыс. человек, из них лишь 29% приговорены к лишению свободы.

Чрезмерное применение судами лишения свободы привело к тому, что сегодня уровень заключенных в местах лишения свободы вплотную приблизился к уровню ежегодно учтенной преступности в стране.

Это, мягко говоря, nonsense, так как в других государствах уровень осужденных на 100 тыс. населения, как минимум, в три-четыре раза ниже уровня  ежегодной учтенной преступности.

К примеру, в России уровень осужденных  в 2014 г. составлял 29,6% (447 лиц) от уровня преступности (1508). Аналогичные соотношения наблюдаются и в таких соседних странах, как Турция, где уровень осужденных составляет 91 лицо на 100 тыс. населения,  Грузии — 165, Армении — 89  и т.д.

Низким уровнем осужденных характеризуются Норвегия — 66, Финляндия – 71, Швеция – 82, а также такие ведущие страны Западной Европы, как Германия — 95, Франция — 85  Италия — 98 и т.д. 

У нас же  в Азербайджане уровень заключенных (включая досудебное содержание под стражей) в 2014 г. составлял 252 осужденных, что, примерно, равно 98% от уровня учтенной преступности (в 2014 г. он составлял  261 преступлений).

Естественно, столь гиперизбыточная уголовная репрессия в борьбе с преступностью в Азербайджане, в структуре которой лишь 14-16% составляют тяжкие и особо тяжкие преступления, не отвечает базовым принципам уголовной политики и нравственным началам назначения наказания.

 Автор, категорически выступая против столь избыточной уголовной репрессии, вместе с тем не приемлет и некоторые ультрагуманные методы реагирования на преступность, которые порой, мягко говоря, выходят далеко за рамки правового поля и существующих в теории уголовного права парадигм. 

В свете сказанного представляют интерес результаты изучения автором Южноевропейской (Италия, Франция, Португалия, Испания) и Североевропейской (Норвегия, Швеция, Дания, Исландия, Ирландия, Финляндия) моделей воздействия на преступность.

Так, проведенные им исследования показали, что для первой модели характерны медико-психиатрические формы воздействия на личность преступника и профилактика преступного поведения.

Вторая модель отличается акцентом на предупреждение преступности, в основе которого лежит доктрина «государствовсеобщего благоденствия», суть которойвыражается в том, что государство не должно определять вид наказания и способ его исполнения, а данную задачу должны совместно решать родные и близкие преступника и жертвы.

Как видим, при всей своей внешней привлекательности этих моделей, вместе с тем они не свободны от принципиальных недостатков.

Это относится, в первую очередь, к Североевропейской модели, которая, по существу перечеркивает общепризнанный принцип «Nulla poena sine lege» (примерно, «нет наказания, если на то не указано в законе»), потому что, во-первых, рассматриваемая модель сужает правовой каркас нормативного статуса преступления, поскольку лишает его такого обязательного признака, как наказуемость. Это, в свою очередь, обуславливает необходимость пересмотра структуры норм уголовного законодательства путем исключения такого неотъемлемого ее элемента, как санкция.

Следовательно, для реализации Североевропейской модели воздействия на преступность потребуется предварительно полностью демонтировать  материнскую плату уголовного права, пересмотреть устоявшиеся многовековые каноны теории преступления и наказания.

А это вряд ли допустимо, в силу своей очевидной абсурдности.

Во-вторых, отдавая на усмотрение родным и близким преступника и его жертвы вопрос о назначении конкретного наказания виновному, анализируемая модель тем самым открывает широкий простор для нарушения таких базовых принципов назначения наказания, как законность,   нормативная дифференцированность и т.д., не говоря уже о таких  категориях, как беспристрастность, объективность, гуманизм и т.д.

Поэтому я согласен с И. Рагимовым, что «эти идеи, по сути своей, есть отрицание наказания, ибо преступное поведение человека рассматривается с позиции  антропологии, психологии  и психиатрии. Но возможно ли этими средствами воздействия на преступника решить те задачи, которые перед нами стоят?»

Ответ автора – отрицательный, поскольку он справедливо полагает, что такой подход, помимо всего прочего, вступает в противоречие с нравственными основамиправа принуждения, которое принадлежит только государству на основе добровольного общественного договора».

В свете этих суждений автора несомненный интерес представляют его последующие посылы по обсуждаемой проблеме, которые незримо подводят читателя к проблеме социально-правовой обусловленности надзаконного права в современном обществе.

Так, И. Рагимов пишет, что «нравственные начала, которые как бы выступают гарантом того, чтобы само государство не превысило своих полномочий, требуют от него в применении принуждения соблюдения пределов этого права, ибо против чрезмерного принуждения имеет право выступать  контрпринуждение».

Эта мысль автора созвучна со знаменитой «формулой Радбруха»  [7] , суть которой заключается в праве суда отказываться от выполнения тех действующих законов, которые несовместимы со справедливостью. Таким законам «формула Радбруха»отказывает в правовой природе, поскольку считает, что в них сознательно не признается равенство, составляющее суть справедливости.

К сожалению, юрисдикция «формулы Радбруха» не распространяется  на  Азербайджан, поэтому остается уповать только на мудрость нашего законодателя, которому не помешало бы помнить, что «посредством наказания невозможно переустроить или усовершенствовать внутренний мир человека, ибо наказание – это принуждение, предупреждение, а не убеждение. Поэтому, прежде чем принимать то или иное наказание, он должен в полной мере осознать его не только юридическую необходимость, но и, в первую очередь, нравственную значимость».

С этих позиций автор на основе уголовной ответственности за потребление наркотиков рассматривает проблему реализации нравственных начал наказания в деятельности законодателя Азербайджана.

Сознавая очевидную абсурдность криминализации биологической болезни  [8]  и установления уголовной ответственности для ее носителя, И. Рагимов подчеркивает, что «вряд ли есть польза от наказания наркомана за употребление наркотиков, если мы уверены в том, что лишение его свободы не принесет пользы, потому что целесообразнее всего его лечение».

К сожалению, избыточная  криминализация, необоснованно  завышенные  санкции за отдельные преступления и т.д. сегодня являются визитной карточкой  нашего Уголовного кодекса.

Среди них особо выделяется статья 234.1 УК Азербайджана,  признающая потребление наркотиков преступлением и устанавливающая за это ответственность в виде лишения свободы на срок до трех лет.

Наш законодатель никак не хочет понять, что места лишения свободы — не панацея от этой болезни, в силу чего они не в состоянии вылечить осужденных, страдающих наркотической зависимостью.

Напротив, как доказывает жизнь, колония чаще всего еще больше усугубляет проблему наркоманов. Ведь, находясь в местах лишения свободы, многие из них не только приобщаются к криминальной субкультуре, обучаются преступному ремеслу, становятся носителями идеологии преступного мира и т.д., но и продолжают употреблять наркотики.

Об этом свидетельствуют и данные статистики, согласно которой ежегодно в местах лишения свободы у осужденных и посещающих их лиц изымается большое количество наркотиков.

Сегодня в результате чрезмерного применения судами за это деяние  лишения свободы пенитенциарные учреждения переполнены наркоманами, в силу чего они постепенно превращаются в своего рода специализированное общежитие для наркоманов и участников наркобизнеса.

Так, статистика показывает, что удельный вес лиц, осужденных к лишению свободы за незаконный оборот наркотиков, в последние годы составляет не менее 1/3 от общего числа осужденных.

Этот частный пример, а их, к сожалению, более чем достаточно, еще раз показывает всю глубину и значимость новой фундаментальной работы профессора И. Рагимова для совершенствования отечественного уголовного законодательства, гуманизации уголовного судопроизводства, обуздания излишней криминализации и назначения суровых наказаний.

Но возникает вопрос: «А воспримет ли законодатель Азербайджана эти  ценные предложения и рекомендации профессора И. Рагимова или, как и прежде, проигнорируют, в силу чего эти научные мысли и разработки останутся лишь в бумажном воплощении»?

Но, как писал профессор И.И. Карпец, «в любом случае, надо смотреть и вперед. Поэтому каждое предложение, способствующее совершенствованию борьбы с преступностью, — это взгляд вперед. Не может быть, чтобы общество не нашло в себе сил встать на ноги. Но, даже встав на ноги экономически, политически, социально, оно должно будет вести борьбу с преступностью. А раз так, то рождающиеся сегодня предложения — это то, что поможет лучше делать свое дело завтра»  [9].

ХХХ

Представляют несомненный интерес и две последующие главы книги, посвященные нравственным началам наказания, его справедливости и  разумного применения, а также проблемам смертной казни.

Рассмотрение этих философских, нравственных и правовых проблем И. Рагимов начинает с анализа позиций философов и писателей, юристов и психологов о наказании и поиска алгоритма, способного обеспечить его разумное применение, «принести выгоду, пользу, добро, предупреждать вред, зло», так как «наказание полезно, если оно способно устранить какое-либо большеезло, чем оно само».

Одним из предварительных условий решения этой проблемы автор предлагает пересмотр установки на борьбу с преступностью, «ибо борьба, – отмечает он, – предусматривает в конечном итоге или победу одной из борющихся сторон (в данном случае или государство, или же преступность), или ничью (в этом случае борьба  прекращается). Однако эта историческая «борьба» продолжается по сегодняшний день и, как нам представляется, вряд ли завершится победой одной из сторон, пока человечество существует».

Второй принципиальный тезис автора заключается в следующем:государство и его правоохранительные органы должны пересмотреть свои  завышенные представления о роли наказания в борьбе с преступностью, не  воспринимать его как панацею от всех социально-правовых явлений криминального характера.

«Наказание, – пишет И. Рагимов – не в состоянии парализовать злое намерение человека только собственными своими силами, так как оно действует не на внешнюю причину преступления, а на внутреннюю волю деятеля. Поэтому мы должны действовать не только устрашением, наказанием, но и средствами, способными устранить сами причины, изменить характер самих факторов преступлений».

Как несомненное достоинство новой монографии профессора И. Рагимова я расцениваю и тот факт, что в ней впервые в азербайджанской уголовно-правовой и криминологической литературе поставлена и рассмотрена проблема  прогнозирования уголовного правотворчества, задача которого состоитв определении наиболее эффективного и целесообразного наказания.

А это означает, что «при построении уголовно-правовой санкции законодатель должен составить соответствующую программу, включающую в себя четкое и конкретное изложение этапов и целей, методов сбора и обработки первичных данных относительно структуры, динамики, состояния преступности в целом, а также конкретного вида  преступлений».

По мнению автора, «практическая возможность прогнозирования в уголовном правотворчестве дает возможность увеличить коэффициент  полезности наказания, а значит, делает  его более эффективным».

Другим ключевым предметом третьей главы монографии выступает проблема справедливости наказания, его соразмерности тяжести содеянного и достаточности для обеспечения социальной справедливости.

Анализируя данную проблему, автор исходит из того, что «справедливое  воздаяние, то есть зримое равенство между преступлением и наказанием, должно быть как бы граничащей чертою, за которую не имеет право заходить законодатель. Переход этой черты будет означать переход  границы между нравственным и безнравственным использованием наказания как средства в достижении политических, экономических целей, а не предупреждения преступных проявлений».

В работе подвергнуты детальному анализу «правила Бентама» осоразмерности наказания, математические методы обеспечения равенства между преступлением и наказанием, метод шкалирования Н. Оранжиреева и другие  взгляды по данному вопросу

Достаточное внимание автор уделил и изучению судебной практики США, где с 1985 года Федеральные судьи при назначении наказания должны руководствоваться не только соответствующим законодательством, но и рекомендациями комиссии по назначению наказаний, которая состоит из экспертов в различных областях права, экономики, психологии и действует  как независимый орган  в судебной системе США.

Завершая анализ новой монографии профессора И. Рагимова,  кратко остановлюсь и на некоторых положениях ее четвертой главы.

В ней автор рассматривает проблемы смертной казни, в том числе историю ее возникновения и развития, практику и частоту применения в различных странах мира и т.д. При этом особый акцент сделан в сторону   нравственных начал существования и применения смертной казни за отдельные виды преступления, ее влиянию на динамику и структуру  насильственных преступлений.

Профессор И. Рагимов, исходя из существующих на сегодняшний день взглядов на смертную казнь и не отрицая, что она «безусловно, противна, вредна и безнравственна», вместе с тем задается вопросом: «На самом ли деле смертная казнь бесполезна и вредна, несправедлива, а значит, и безнравственна»?    

Но в этом случае как быть с непосредственными виновниками трагедии Беслана, где в результате террористического акта 1 сентября 2004 г. погибли 334 человека, в том числе 186 детей?

Или насколько соответствует базовым принципам и справедливости назначенное террористу А. Брейвику наказание норвежским судом, которое он отбывает в роскошных апартаментах тюрьмы?  Ведь в результате его террористического акта 22 июля 2011 г. в центре Ослопогибли 77 человек, а 151 получил ранение»...

А как быть с террористами, заложившими 31 октября  2015 г. в Египте   бомбу в грузовой отсек российского пассажирского самолета Airbus A321 рейса 9268, в результате взрыва которой погибли 224 пассажира и члены экипажа?

Имеют ли право на жизнь террористы, осуществившие 13 ноября 2015 г. в центре Парижа серию террористических актов, вследствие которых погибли более 100 человек, а свыше трехсот получили ранения?

 И таких жутких примеров за последние годы накопилось более чем достаточно как в региональном, так и  мировом масштабах.

Разве в каждом из этих примеров террористы, жестоко убивая  безвинных людей, в том числе и детей, тем самым не ставят себя за рамки правового поля понятия «человек»?

Если так, то почему общество обязано распространять на эти левиафаны  права и свободы человека и гражданина, а не распространять на них методы реагирования общества на животных-людоедов и уничтожать их как  сбесившихся собак?

 Наконец, не лишен внутренней логики и такой вопрос: «На каких весах  справедливости  сторонники  отмены  смертной казни  установили, что в этом вопросе принцип нравственности по отношению к террористу имеет большийприоритет, чем по отношению к безвинным жертвам их чудовищного деяния?»

 Быть может правительства десятки стран мира (Китай, США, Япония и т.д.) поступают мудро, что не переворачивают пирамиду нравственности смертной казни с ног на голову, а сохраняют в своем уголовном законодательстве смертную казнь за особо тяжкие преступления против личности?

Мне представляется, что настала пора и нам отказаться от искусственно выращенной в политической теплице Европы псевдонравственности и псевдогуманизма к террористам, серийным убийцам, маньякам и т.д., беспощадно убивающим ни в чем не повинных людей, и во имя безопасности подавляющего большинства населения восстановить применение смертной казни за отдельные виды особо тяжких преступлений, повлекших за собой гибель невинных людей.

Поэтому я солидарен с позицией профессора И. Рагимова о том, что  «многие современные государства поспешили с принятием решения об отказе от смертной казни...».

Правда, здесь надо принять во внимание достаточно сильный аргумент, который находится в распоряжение противников смертной казни, которого практически невозможно опровергнуть  в силу его очевидности. Речь идет о многочисленных судебных ошибках, избежать которых, как показывает  многовековая судебная практика, не удавалось органам уголовного правосудия ни одной страны мира.

Примерами сказанному могут служить известное витебское дело или дело Чикатило, как и многие другие, в процессе судебного разбирательства которых невинные люди были признаны виновными и приговорены к смертной казни, о чем стало известно лишь после приведения в исполнение смертной казни...

 

ХХХ

Конечно, было бы наивно полагать, что в рамках послесловия можно проанализировать весь комплекс фундаментальных проблем нравственных основ наказания, которые рассмотрены в монографии.

Они настолько масштабны и многовекторны, что даже тезисный их анализ потребовал бы написать отзыв, который по своему объему, как минимум, был бы больше, чем рецензируемое произведение.  

Поэтому, завершая свои размышления о новой монографии профессора И. Рагимова, хочу выразить уверенность, что она будет востребована не одним поколением специалистов в области уголовного права и криминологии, а содержащиеся в ней рекомендации сохранят свою актуальность и через столетия.

P.S. Сам факт того, что эта прекрасная монография увидела свет в  преддверии дня рождения ее автора (65 лет), является самым дорогим подарком профессору  И.М. Рагимову ко дню своего юбилея.

С  наступающим юбилеем Вас, уважаемый Ильхам Мамедгасанович! 

 

Сноски.

1. Рагимов И.М. О нравственности наказания. // Санкт-Петербург, «Юридический центр — Пресс», 2016.  

2. Видимо, идейной опорой этого парадокса является один из постулатов конфуцианства, согласно которому «народ не должен знать законов, а лишь подчиняться им».

3. Естественно, в их число не входят деяния, совершенные в состоянии аффекта или же в результате спонтанно возникшей конфликтной ситуации, переросшей в преступление.

4. Однако одно очевидно: этот феномен реально существует, и каждый человек является его носителем. Другое дело, что он порой находится в состоянии покоя и ждет малейшего благоприятного изменения режима работы мозга, чтобы запустить механизм активизации.

5. Рагимов И.М. Преступность и наказание. М., 2012.

6. Рагимов И.М. Философия преступления и наказания. Санкт-Петербург, 2013. Эти два произведения профессора И. Рагимова вызвали широкий читательский резонанс, причем не только в Азербайджане, но и далеко за его пределами. Об этом свидетельствует как их издание в Болгарии, Израиле, России, Турции и т.д., так и  комментарии, отзывы о них, которые опубликованы в авторитетных зарубежных научных изданиях.

7. О «формуле Радбруха» подробно см.:Радбрух Густав. Философия права. Пер. с нем. М., 2004. С. 9.

8. Уместно отметить, что болезнь под названием «наркомания» включена в медицинские справочники и каталоги наряду с любыми другими заболеваниями.

9. Карпец И.И. Предисловие к монографии Х.Д. Аликперова «Преступность и компромисс». Баку, 1992. С. 6.