Что день грядущий нам готовит?

Неужели я еще не вывешивал это на сайте? Если уже вывешивал, прошу прощение за повтор.

 

Я. Гилинский

 

Что день грядущий нам готовит?[1]

 

                                                                                 Люди  гибнут за металл!

                                                                               Сатана  там правит бал!

 

                                                      Ш. Гуно

   

Можно читать и слушать левых и правых, республиканцев и монархистов, либералов и консерваторов, прогрессистов и реакционеров – прогноз будет один и тот же: апокалиптический. Будут различные доводы, проклинание инакомыслящих, но результат один: будущее ужасно, все разваливается, экономический кризис, катастрофическое неравенство, терроризм, третья мировая война, ядерная катастрофа, никаких надежд (или надежды на Нечто Несбыточное)…

Вот, например, только за последние несколько дней: «Европейскому Союзу грозит смертельная опасность» (Дж. Сорос).  «Мир стоит на пороге нового витка глобального смутокризиса. И «черный циклон» неминуемо забушует и в РФ тоже» (М. Калашников). «Нынешний средний класс растерян и дезориентирован, и его недовольство канализируется в поддержку идей национализма, ксенофобии и социал-популистской демагогии, а в арабских странах — еще и радикального ислама» (Ю. Рубинский). «Мы видим, как Евросоюз погружается в хаос» (С. Глазьев). «Две основные опасности для России, которые остаются неизменными на протяжении уже многих лет. Это, во-первых, наш социально-экономический кризис, а, во-вторых, это глобальный системный кризис… в этом состоянии полураспада мы входим в глобальный системный кризис, где мир будет заново разделён на «зоны влияния», на макрорегионы, которые будут находиться в состоянии «войны всех против всех»… Нынешняя система управления Российским государством — это смертный приговор и путь в могилу одновременно» (М. Делягин). «Система, в которой к вещам относятся как к личностям, а к личностям — как к вещам, рыночный фундаментализм с его приватизацией и маркетизацией всего привели мир к опасной черте» (А. Цветков).Умышленно цитирую авторов различных политических взглядов.

И ведь правы, черт возьми, они все в своих прогнозах!

Что же случилось, что происходит, что объединяет в конечном итоге мнение людей с принципиально противоположными взглядами? 

Любой «точный» диагноз принципиально невозможен. Попытаемся лишь немного поразмышлять о происходящем.

 

        Люди, как представители вида Homo Sapiens(скорее, Sub-Sapiens), всю свою историю (от Homoerectus до Homo sapiens, т.е. до стадии человека современного типа)отличались повышенной агрессивностью, переросшей со временем в социальное насилие[2].  Человек – самый злобный, хищный представитель животного мира. Вся история человечества – история войн, убийств, насилия. К сожалению, это – факт, не вызывающей сомнений.

Казалось бы, человечество, наученное страшным опытом Второй мировой войны, должно остановиться, задуматься, обрести, наконец, мир и покой. Отнюдь.  «Только за 50 лет после Второй мировой войны прошло 25–30 средних и более 400 малых войн. Они охватили не меньше стран, чем это было в последней мировой войне. В них погибло свыше 40 млн и стали беженцами свыше 30 млн человек. Сегодня специалисты выделяют следующие разновидности новых войн: локальные войны, военные конфликты, партизанская война, информационная война, «консциентальная» война (война сознаний), преэмптивная война (опережающий захват или силовое действие на опережение) и террористическая война (терроризм). Одной из современных разновидностей террористических войн является кибертерроризм»[3].     

        Итак, в тотальном насилии, казалось бы, нет ничего нового. Может быть за исключением все более мощных средств взаимного уничтожения. И все же. Подумаем о мотивации насилия. Оставляя в стороне мотивы межличностного насилия, включая семейное, посмотрим, как исторически менялась мотивация межгруппового насилия, включая межгосударственное. 

        В первобытном обществе борьба шла между племенами за территорию, за пищу, одним словом – за выживание. Ну, и вообще – чужой, значит опасный...

        Со временем межгрупповое насилие совершалось либо по «идейным» мотивам – межконфессиональное, межэтническое, межидеологическое, либо исходя из «высоких» государственных соображений – быть самым сильным, самым большим, самым мощным, самым великим и т.п. (Хотя уже начинают действовать и экономические мотивы: быть самым богатым, обобрать проигравшего в сражении). Если взять двух самых страшных и наиболее опасных лидеров государств ХХ века – Гитлера и Сталина, то в их головах господствовали именно эти мотивы «величия». Оба они были вполне скромны в личных потребительских интересах, вполне аскетичны.

        Только не надо мне напоминать о Крёзе и довоенном Ротшильде. То, что я излагаю, — лишь схема, попытка установить некие самые общие тенденции, закономерности. А уж исключений из «правил» всегда множество. Да и любые изменения наступают постепенно. Обогатиться всегда неплохо, разорить побежденного – «право» победителя. Но не эта мотивация являлась, как мне кажется, ведущей.

       После Второй мировой войны, особенно с 1970-х – 1980-х годов, с переходом от Нового времени, общества модерна к обществу постмодерна, оно же – «общество потребления», мотив обогащения становится ведущим. Вот уж действительно, когда «люди гибнут за металл»! (Хотя Сатана, очевидно, правит людским балом испокон веков...). И 11 сентября 2011 г. террористы, очевидно, не случайно выбрали в качестве объекта нападения Нью-Йорк как «Город Желтого Дьявола» (М. Горький), а Всемирный Торговый Центр (ВТЦ) как символ «включенных», богатых, жрецов Желтого Дьявола.

        Возможность больше потреблять для большего числа людей не так уж плоха. Но человечество не может без крайностей… И вот оно делится на две неравные группы: меньшинство «включенных» в активную экономическую, политическую, социальную, культурную жизнь и большинство «исключенных» из нее. Повторю нередко цитируемого Н. Лумана: «Наихудший из возможных сценариев в том, что общество следующего (уже нынешнего — Я.Г.) столетия примет метакод включения/исключения. А это значило бы, что некоторые люди будут личностями, а другие — только индивидами, что некоторые будут включены в функциональные системы, а другие исключены из них, оставаясь существами, которые пытаются дожить до завтра… что забота и пренебрежение окажутся по разные стороны границы, что тесная связь исключения и свободная связь включения различат рок и удачу, что завершатся две формы интеграции: негативная интеграция исключения и позитивная интеграция включения… В некоторых местах… мы уже можем наблюдать это состояние»[4].

        Мы уже не только можем наблюдать это состояние, мы живем в нем. И дожили до того, что,по данным швейцарского банка Credit Suisse,в 2015 г. впервые в истории человечества 1% его стал владеть 50% всех богатств, а в 2016 г.1% населения владеет уже 52% всех богатств. А Россия – впереди планеты всей: 1% ее населения уже владеет 72% богатств страны… Я далеко не сторонник «всеобщего равенства» (оно возможно лишь на кладбище, точнее – его подземной части, ибо в надземной – от покосившегося деревянного креста до мраморно-каменных замков...), неравенство людей, социальных групп – необходимое условие развитие цивилизации. Но опять же – все «в меру». Условно говоря, когда Индекс Джини, показатель экономического неравенства, 0,2-0,3 (Дания, Норвегия, Швеция и др.) – это «нормальное» неравенство, при котором обеспечивается достаточно благоприятное развитие общества. А когда Индекс Джини 0,4-0,5 и выше (Россия, США, Венесуэла, Бразилия, Гватемала, Намибия, Сальвадор, Боливия, Гаити и Зимбабве) – жди беды…

        Вообще «Стратификация является главным, хотя отнюдь не единственным, средоточием структурного конфликта в социальных системах».[5] И в эпоху постмодерна стратификация общества по критерию включенные/исключенные становится одним из главных, точнее – главным конфликтогенным (девиантогенным, криминогенным, суицидогенным, терророгенным) фактором.

        Пожалуй, никогда в человеческой истории деньги не имели такого значения. Принцип «обогащайтесь!» стал доминирующим. Тотальная коррупция, «теневая» экономика, глобальная организованная преступность, бесконечные убийства — и все из-за денег, ради денег. Деньги любой ценой! Да, всегда были «скупые рыцари», убивали из-за денег и раньше. Но это не носило столь массовый, тотальный характер.  И главное – никакого просвета: богатые становятся сверхбогатыми, бедные беднеют, а относительно благополучный «средний класс» — опора «включенных» стран «золотого миллиарда» — теряет свои позиции, относительно беднеет, сокращается количественно, утрачивает веру в светлое будущее… Отсюда движение среднего класса «Occupy Wall Street!».

Явно недооценивается роль «исключенности» в генезисе такого опаснейшего явления, как терроризм. Классическим примером крайне негативного поведения «исключенного» служит страшный террористический акт 14 июля 2016 года в Ницце: «Террористом в Ницце оказался неудачник-разведенка с целым букетом проблем и комплексов. Ницца, кстати,… это солидное тихое место для солидных господ, в котором понятие «бюджетное жилье» начинается с уровня, который в любом другом месте будет считаться респектабельным и элитным. Так что если нужно, чтобы объект ненависти оказался тем, кем надо — можно ехать сквозь толпу напролом, не ошибешься… Фактически перед нами классический свихнувшийся неудачник, реализовавший свои комплексы и ненависть к окружающему богатому и равнодушному миру… К теракту в Ницце можно пристегивать кого угодно — и националистов, и ИГИЛ, и каких-нибудь леваков-марксистов. Они все про это — про несправедливость и равнодушие к маленькому человеку. Рецепты у всех свои, но среда, в которой их идеи востребованы — она одна на всех. И не бомбить далекие пески нужно, а лечить страну и общество. И это не только к Франции относится, скажем откровенно»[6]. Еще об Европе: «Мигранты часто ощущают себя людьми второго сорта. Молодые и харизматичные люди — выходцы из мусульманских стран и их дети — пытаются найти какую-то новую идентичность, обращаясь к историческим корням, и в итоге часто приходят к радикальным течениям»[7].  И еще, это уже о США: «появляется множество одиноких, отчужденных молодых людей, стремящихся к самоутверждению через насилие»[8].

        Это одна из серьезнейших и опаснейших проблем современности. Власти стран, чье население подвергалось террористическим атакам, возлагают надежду на силовые структуры и силовые методы противодействия терроризму. Да, все это вынужденно необходимо. Но… не решает проблемы.  Вспомним первых в мире по времени российских террористов эпохи царизма. Это были «униженные и оскорбленные» (Ф. Достоевский) или же – как им казалось — представители интересов «униженных и оскорбленных», они выступали от имени тех, кто сейчас именуется «исключенными»[9]. И сегодня основная социальная база террористов – «исключенные», «униженные и оскорбленные» социально, экономически, религиозно и т.п. Это отнюдь не уменьшает их опасность, но это необходимо понимать, пытаясь решать тяжелейшую задачу.

        Вот лишь один из примеров. «Без попытки решения вопроса вот этих замкнутых анклавов получается, например, как с кварталом Моленбек, известным концентрацией представителей мусульман в основном из стран Магриба, который стал центром терроризма европейского масштаба. Он возник сам, его не создавали: беднейшие слои населения сконцентрировались в этом районе; беднейшие слои населения притягивали бедное обслуживание, бедное образование. А бедное плохое образование выталкивает людей из общественной жизни [выделено мною – Я.Г.], воспроизводит, точнее, создает заново социально-религиозную, социально-расовую дискриминацию. Фактически, создает те социальные разрывы, которые, будучи обернуты в оболочку этнических или религиозных различий, вызывает наибольшие проблемы. Конечно, такой род замкнутых кварталов — это котел, который формирует резервы терроризма»[10].

        Конечно, реальная проблема терроризма намного сложнее. Это и «исключенность», и идеология насилия некоторых ветвей некоторых религий (скажем так...), и недостаточно адекватная политика властей, и идея мультикультурализма, пущенная на самотек, и неизбежно негативные последствия позитивной глобализации…

        Итак, что день грядущий нам готовит?

1.     Россия. С Россией все ясно, о чем я многократно писал и говорил: Россия отстала навсегда. Она находится в числе стран «исключенных» (по И. Валлерстейну -  на Периферии). Подробнее смотрите мою статью 2011 года «Исключенные навсегда»[11]. С тех пор количество доводов в пользу высказанного мною существенно возросло… Какой бы гений ни сменил нынешнее руководство, отменить крах невозможно, когда в стране разрушены образование, наука, медицина, промышленность (кроме «трубы»), дикая технологическая отсталость и т.д., т.п., а народ, как всегда безмолвствует…

2.     Человечество. Прогноз посложнее. Есть два основных варианта. Первый, менее вероятный – человечество выживет, пройдя тяжелейший в истории период постмодерна. Причем выживет, возможно, достигнув невиданных успехов в своем генетически-технологическом развитии. Второй, более вероятный, учитывая тяжелое прошлое – человечество погибнет в результате омницида – ядерного, или экологического, или космологического, или… Сейчас мы находимся в некой бифуркационной точке, когда настоящее неопределенно (одно из свойств общества постмодерна), а   будущее принципиально непредсказуемо

     

   




[1] Опубликовано в: Девиантное поведение подростков и молодежи: современные проблемы, тенденции, прогнозы / ред. Ю.А. Клейберг, K.S. Dartey – London: UK Academy of Education, 2016. С.129-135.


     [2]Антропология насилия / ред. В.В. Бочаров, В.А. Тишков. СПб, 2001; Аснер П. Насилие и мир: От атомной бомбы до этнической чистки. СПб, 1999; Бассиюни К. Воспитание народоубийц. СПб, 1999; Гилинский Я.И. Социальное насилие. СПб, 2013; Дмитриев А.В., Залысин И.Ю. Насилие: Социо-политический анализ. М., 2000; Жижек С. О насилии. М., 2010; Жирар Р. Насилие и священное. М., 2000; Красиков В.И. Насилие в эволюции, истории и современном обществе. Очерки. М., 2010; Кугай А.И. Насилие в контексте современной культуры. СПб, 2000; Норт Д., Уоллис Дж., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. М., 2011.


      [3] Григорьев Н., Родюков Э. Террористические действия в виртуальном пространстве опасны // Независимая Газета, 22.07.2016

 


[4]Луман Н. Глобализация мирового сообщества: как следует системно понимать современное общество. В: Социология на пороге XXIвека: Новые направления исследований.  М., 1998. С.94-108.


[5]Парсонс Т. Общий обзор. В: Американская социология: Перспективы, проблемы, методы. М., 1972. С.375.

 


[6] Маленький человек // URL: http://el-murid.livejournal.com/2883448.html (дата обращения: 16.07.2016).


[7] Теракт в Ницце // Сноб, 15.07.2016.


[8] Брукс Д. На пути национальной катастрофе? // The New York Times, 13.07.2016


[9]Подробнее см.: Гилинский Я.  «Исключенность» как глобальная проблема и социальная база преступности, наркотизма, терроризма и иных девиаций // Труды СПб юридического института Генеральной прокуратуры РФ. 2004, №6;  Gilly T., Gilinskiy Y., Sergevnin V. (Eds.) The Ethics of Terrorism. Innovative Approaches from an International Perspective. Springfield (Ill.): Charles C Thomas Publisher, Ltd., 2009.


[10]    Почему террор набирает обороты в развитом мире? Объясняет политолог и этнограф Эмиль Паин //   openrussia.org/post/view/16544/

[11] Гилинский Я. Исключенные навсегда // Независимая Газета, 18.11.2011 (и на сайтах crimpravo.ru,  deviantology.spb.ru,  http://www.iuaj.net/node/738).


Экономика и право.

И еще один маленький опус.

 

Я. Гилинский

 

Экономика и право

 

Присказка

В феврале 2015 г. в Санкт-Петербурге состоялась XVIежегодная международная конференция «Леонтьевские чтения». Я был ее участником и хорошо помню дискуссию по основному вопросу: социальный либерализм как компромисс между полной экономической свободой (либертарианство, принцип laissez-faire) и государственным патернализмом, этатизмом в экономике. Вопрос не праздный. Пожалуй, «судьбоносный» для страны, для ее обитателей.

(Я когда-то был безусловным приверженцем либертарианства. Заполняя тестовую анкету, содержавшуюся в монографии Д. Боуза[1], набрал 100 баллов из 100 по критерию «личная свобода» и 85 баллов по критерию «экономическая свобода». Но развитие современного олигархического капитализма с катастрофическим экономическим неравенством, разделением человечества на «включенное» меньшинство и «исключенное» большинство, подкорректировало мои взгляды в части либертарианской экономики[2]…  При этом я остаюсь безусловным сторонником личной свободы. Более того, в 1990-х годах я был членом либертарианской, транснациональной, гандистской, ненасильственной, антиавторитарной, антиклерикальной, антимилитаристской, антипрогибиционистской Радикальной партии и могу только гордиться этим).

По материалам конференции был издан сборник[3], который я просмотрел и поставил на полку. Недавно он попался мне под руку. Еще раз посмотрел. Остановился на статье А.И. Пригожина[4], и не мог оторваться. Поделюсь взглядами доктора философских наук А.И. Пригожина, вполне разделяемые мною и столь современными для юристов, экономистов, политологов, социологов…

 

О законности

Остановлюсь лишь на некоторых принципиальных положениях статьи А.И. Пригожина.

Само название статьи утверждает значимость законности как базы, основы либерального развития общества. Автор не устает напоминать: законность как ценность – главная, «без продвижения ценности «законность» в сознание и практику общества невозможна реализация других социально-либеральных ценностей» (с.106[5]).

Но что такое «законность», с точки зрения автора? Он различает шесть признаков (составляющих) законности (высокое качество законодательства, реальная независимость судов, полноценное правоприменение, развитое правозащитное движение, развитое правосознание общества). Но главный – «это признание примата права над законом, их принципиальное разделение и подчинение второго первому. Право означает неотчуждаемые свободы и возможности гражданина, на которые государству запрещено покушаться любыми законами и тем более подзаконными актами. Это означает также введение понятия «незаконные законы». За принятие или исполнение таких законов должна быть уголовная ответственность тех, кто голосовал за них либо исполнял» (с. 109). Как это архиактуально для современной России! Как бы мне хотелось увидеть на скамье подсудимых наших «законодателей» из «взбесившегося принтера» и исполнителей безумных «законов», противоречащих Праву! Объективности ради, сошлюсь и на доктора юридических наук Д.А. Шестакова, посвятившего преступному законодательству свои труды[6]

«Законность есть качество жизни», подчеркивает А.И. Пригожин (выделено им). И вполне обоснованно утверждает: «Мы прежде всего бедны правом, у нас нищая законность. Нищая законность плодит убожество жизни» (с. 111). При нашей нищей законности в нищете живет большинство населения («исключенные»). Но и многие «включенные» живут убогой (хотя и относительно обеспеченной) жизнью – боясь озвучивать свои мысли, дрожа перед начальством, боясь за свое место, лизоблюдствуя, а многие – официально лишенные права выезда за границу (армия, полиция, прокуратура и др.) без чего, с моей точки зрения, жизнь существенно обедняется. Особенно в современном глобальном мире постмодерна.

Но почему в России столь печальна участь россиян (не зависимо от этнической принадлежности)?

«Каждая власть делает или не делает то, что позволяет или не допускает общество» (с. 107). Это давнишний российский спор на тему «кто виноват?» — общество или власть. Конечно, «виноваты» могут быть и те, и другие. Я отдаю в этом вопросе приоритет «обществу», «народу». Да, в России было тысячелетнее рабство. Но постепенно оно сформировало рабское сознание, рабский менталитет большинства (86%?), позволивший сегодняшнему «народу» позволить власти делать, что она пожелает.

Отсюда риторический вопрос Д.А. Шестакова в упомянутой его книге: «Хватит ли у наших народов духа строить законы, соответствующие праву? А это значило бы – в интересах населения в целом, без преимуществ для «сословия», у которого в руках волею судеб оказались деньги и, соответственно, власть»[7]

И как следствие: «В российском этосе неразвиты такие ценности, как качество (труда, продукта, отношений, институтов), иновационность (производственная, социальная, организационная), личное достоинство, взаимная обязательность… Как и сама человеческая жизнь…» (с.112). Что мы и имеем повседневно…

И еще, казалось бы, несколько «не о том» — о справедливости: «Стремление к ней доводит классы, нации, группы и индивидов до исступления, жертвенности, отчаяния. И напрасно. Справедливость на Земле невозможна. Хотя бы потому, что она очень партийна.  То, что справедливо для одних, ужасающе несправедливо для других…» (с. 107-108). Именно поэтому я давно полагаю бессмысленной и нереализуемой «цель» наказания, предлагаемую п. 2 ст. 43 УК РФ: «восстановление социальной справедливости»…

История нас учит, что не только «справедливость на Земле невозможна». Повторюсь[8]: казалось бы, человечество, наученное страшным опытом Второй мировой войны, должно остановиться, задуматься, обрести, наконец, мир и покой. Отнюдь.  «Только за 50 лет после Второй мировой войны прошло 25–30 средних и более 400 малых войн. Они охватили не меньше стран, чем это было в последней мировой войне. В них погибло свыше 40 млн и стали беженцами свыше 30 млн человек. Сегодня специалисты выделяют следующие разновидности новых войн: локальные войны, военные конфликты, партизанская война, информационная война, «консциентальная» война (война сознаний), преэмптивная война (опережающий захват или силовое действие на опережение) и террористическая война (терроризм). Одной из современных разновидностей террористических войн является кибертерроризм»[9]. Боюсь, что человечество, всю историю занятое изобретением все более смертоносных орудий массового внутривидового убийства, постоянно занятое поисками врагов, скорее придет к омнициду, нежели к Законности, Праву, Свободе, Равенству и Братству…      

 

 




[1]Боуз Д. Либертарианство. История, принципы, политика. – Социум. 2004.


[2]Гилинский Я. Капитализм или социализм? Оба хуже! В: Гилинсктий Я. Девиантность, преступность, социальный контроль в обществе постмодерна. – СПб, 2017.  С. 227-237.


[3]Социальный либерализм: между свободой и этатизмом / под ред. А.П. Заостровцева. – СПб, 2015.


[4]Пригожин А.И. Законность – базовая ценность социального либерализма // Социальный либерализм: между свободой и этатизмом… С. 106-115.


[5]Здесь и далее номера страниц в скобках относятся только к статье А.И. Пригожина.


[6]Шестаков Д.А. От преступной любви до преступного законодательства. Статьи по криминологии, интервью. – СПб, 2015. Я далеко не во всем согласен с уважаемым Дмитрием Анатольевичем, но по части преступности многих наших законов – вполне.


[7]Шестаков Д.А. Указ. соч. С. 231.


[8]Гилинский Я. Что день грядущий нам готовит? В: Гилинсктий Я. Девиантность, преступность, социальный контроль в обществе постмодерна. – СПб, 2017. С.221.


      [9] Григорьев Н., Родюков Э. Террористические действия в виртуальном пространстве опасны // Независимая Газета, 22.07.2016

 


Пространственно-временной континуум постмодерна. К постановке проблемы


Не совсем криминолгическое, но постмодернистское.

 

Я. Гилинский

 

Пространственно-временной континуум постмодерна

К постановке проблемы

 

                                                            «Глобализация» касается не того,

                                                          что все мы…  хотим. Она означает то,

                                                          что со всеми нами   происходит.

 

                     З. Бауман

 

                                                                            Мы, в сущности, живем

в апокалиптическое время…

                                                

                                                     С. Жижек

 

Вся наша жизнь, вся наша деятельность (и бездеятельность) протекает в определенном пространственно-временном континууме.

В далеком 1971 г. я заметил: «В целом для социальной системы существенна «наполняемость» пространственно-временного континуума социально значимыми процессами, в том числе – информационными… Поэтому «продление» жизни индивида должно идти по пути увеличения не только длительности существования, но и его наполненности»[1].

Примерно в то же время (1970-е — 1980-е годы) начался переход общества модерна (Нового времени) в общество постмодерна. Прошло свыше 45 лет. Постмодерн (или постсовременность – кому что нравится) прочно завоевал позиции. Посмотрим, что же происходит с пространством и временем в наши дни. 

Общество постмодерна характеризуется глобализацией, виртуализацией, фрагментаризацией, консьюмеризацией, релятивностью, неопределенностью, шизофренизацией (параноизацией) сознания и проч.[2] И все эти особенности, оказывая влияние на всё, происходящее в обществе – экономику, технологии, политику, культуру, мораль, преступность и др., – реализуются в пространстве и времени (пространственно-временном континууме) постмодерна.

Предварительно можно говорить о сжатии пространства[3] и ускорении времени[4]. Рассмотрим это подробнее. Но при этом надо понимать, что астрономическое время – неизменно, географические параметры Земного шара относительно неизменны. Речь идет о социальном времени и социальном пространстве. О социальном пространственно-временном континууме.

 

Сжатие пространства

Глобализацияэкономики, транспорта, культуры, языка (английского), а также технологии постмодерна (интернет, авиаперевозки, скоростные поезда и т.п.) «сократили» расстояния между странами и континентами. Несколько часов (а не месяцев и лет, как бывало когда-то) полета до любой точки земного шара; мгновенная связь по скайпу, электронной почте, в социальной сети с абонентом в Австралии, или в Японии, или в Канаде. «Все участники глобализационного процесса… единодушны в своей оценке появляющегося мира: он стал меньшим, более взаимосвязанным, быстро изменяющимся и глобальным». И еще: «Когда политика, экономика, торговля, финансовые потоки и средств коммуникации функционируют на глобальном уровне, то происходящее в одном уголке мира распространяется по всему миру наподобие волны и затрагивает жизнь всех и каждого из нас»[5].

 Земной шар «сжался». Благодаря информационным средствам мы живем (общаемся) одновременно здесь и «там» — во Франции, в Японии, в Бразилии…

Некоторые следствия:

— Широкие возможности перемещения в любую точку Земли.

— Неограниченные возможности мгновенного общения с людьми, находящимися в любой точке Земли.

— Неограниченные возможности высказать свою позицию по любому вопросу, возникающему в любом обществе, любом государстве.

— Деловые и рекреационные перемещения между странами и континентами – норма современной жизни.

— Изоляционизм – ошибка, которая хуже преступления…

 

Ускорение времени

Попробуем сравнить, что можно было успеть сделать за один час (один день, один год) 40 лет тому назад и сегодня при одной и том же виде деятельности (трудовой, домашней, рекреационной и др.). Сколько можно было получить информации и обменяться ею 40 лет тому назад и сегодня. Очевидна несопоставимость сравнений. В обществе постмодерна время «летит», нравится нам это или нет. «Мы брошены во время, в котором все временно. Новые технологии меняют наши жизни каждый день»[6].

«Если я скажу, что сегодняшний год — это как пять лет, или как семь — 10 лет назад, я, наверное, не очень сильно промахнусь. Потому что за год происходят очень большие изменения. Причем большие изменения во всем»[7], утверждает Г. Греф, и с ним нельзя не согласиться. Бег времени требует быстрой реакции на происходящие в мире изменения, ускорение процесса образования, постоянного, «пожизненного» пополнения знаний и умений, совершенствования технологий.

Профессиональный вопрос. 40 лет тому назад осужденный к 5 годам лишения свободы освободился и вышел на свободу. Он возвращается (как правило, исключения всегда бывают) в ту же среду, на тот же вид деятельности, в тот же привычный мир. Сейчас человек осужден к 5 годам лишения свободы, освободится по отбытии наказания через 5 лет. Что он увидит? Автомобили без водителя, роботы выполняют бывшую его работу и убирают квартиру, дети разъехались по всему миру, в магазинах деньги не принимают, оплата только по каким-то картам («Мир» или что-то новенькое?). Как адаптироваться, как ресоциализироваться («цели наказания»)?

Еще одна проблема времени в мире постмодерна. Если в предшествующие эпохи «люди одного поколения жили в одном историческом времени и, соответственно, по одним моральным нормам», то «для сложного социума характерен эффект временн?го дисхроноза: в одном социальном пространстве сосуществуют люди, фактически живущие в разных темпомирах: моральные представления одних групп могут относиться к одному социальному времени, а других к другому»[8]. Поэтому есть мораль журналистов «Charlie Hebdo» и мораль их убийц; мораль создателей и сторонников современного искусства и мораль «истинных православных», атакующих современные выставки, спектакли, концерты; есть мораль толерантная и интолерантная, превратившая цивилизованное представление о терпимости к разным точкам зрения, в ругательство («толерасты»); есть мораль космополитическая (интернационалистская), отвечающая запросам современного мира (да и всех времен, вспомним признание К. Маркса: «Я гражданин мира и горжусь этим») и мораль «ура-патриотов»; есть мораль современного мира постмодерна и есть мораль В. Милонова, Е. Мизулиной, И. Яровой… Размывание границ межу «нормальным» и «ненормальным» — непосредственный сюжет девиантологии.

Некоторые следствия:

Жизнь каждого человека (вообще живого существа) – абсолютная ценность.  Veneratio vitae(принцип благоговения перед жизнью – любого живого существа — А. Швейцера). «Жизнь даетсячеловеку один раз и прожить еенадо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитыегоды» (Н. Островский). Исторически (а) увеличение продолжительности жизни и (б) «ускорение времени» в эпоху постмодерна позволяют максимально использовать отведенное каждому время жизни для того, «чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Но это – потенциально. А реально зависит от (а) социальных условий и (б) индивидуальных стараний индивида.

— Следовательно, общество, государство должны предоставлять максимальные возможности для развития и деятельности каждого члена общества. Максимальные возможности вертикальной мобильности, вертикального лифта.

— Воспитание в семье, школе, вузе должно быть направлено на формирование «активной жизненной позиции» (за набившем оскомину советским слоганом стоит важная проблема), максимальное развитие творческого потенциала личности.

Понимая утопичность вышеназванных «следствий», считал необходимым обратить на них внимание. Краткие размышления автора на эту тему предполагают дальнейшее развитие, дополнение, обоснование.




[1]Гилинский Я.И. Стадии социализации индивида // Человек и общество / под ред. Б.Г. Ананьева и Л.И. Спиридонова. Ученые записки. Вып. IX. – ЛГУ, 1971. С. 47.


[2]См.: Гилинский Я.И. Девиантность и социальный контроль в обществе постмодерна: краткий очерк // Общество и человек. № 3,4. 2015. С. 89-99; Гилинский Я.И. Девиантность и социальный контроль в обществе постмодерна. В: Современная девиантология: методология, теория, практика. — London: UK Academy of Education, 2016. C. 35-61.


[3]Хантер Дж., Йейтс Дж. Мир американских глобализаторов. В: Многоликая глобализация / под ред. П. Бергера и С. Хантингтона. – М.: Аспект-Пресс, 2004. С. 363-366.


[4]Гилинский Я.И. Указ. соч.


[5] Хантер Дж., Йейтс Дж. Мир американских глобализаторов. В: Многоликая глобализация / под ред. П. Бергера и С. Хантингтона. – М.: Аспект-Пресс, 2004. С. 363.


[6] Gray J. Straw Dogs. — NY.: Farrar, Strauss& Giroux, 2007, p. 110.


[7]Герман Греф о революции в США // URL: hvylya.net/analytics/tech/german-gref-o-revolyutsii-v-ssha-uzhe-net-nikakoy-konkurentsii-tovarov-produktov-ili-uslug.html(Дата обращения: 09.05.2016).


[8]Кравченко С.А. Сложное общество: необходимость переоткрытия морали. В: Проблемы теоретической социологии. Вып.8. — СПб: Скифия-Принт, 2011. С.79-80.



Проблемы законотворчества и правоприменения в обществе постмодерна


Уважаемые коллеги! Статья спорная. Скоро будет опубликована. Пока висит на одном из сайтов.

Выношу на ваш суд. 

 

Гилинский Я.И.

 

Проблемы законотворчества и правоприменения в обществе постмодерна

 

                                                          Мир находится в преддверии новой эпохи,

                                                    отрицающей традиционную экономику.

          В. Иноземцев

 

Мир находится в новой эпохе, отрицающей традиционное право. Так мне представляется. Обсудим эту проблему.

Экономисты (прежде всего), социологи, философы, психологи (отчасти) с конца минувшего столетия все увереннее говорят о переходе человечества в некую новую, неведомую эпоху.  Вспомним Ф. Фукуяму с его «концом истории». Постепенно выработалось представление о постмодерне, как новой эпохе, новой цивилизации, пришедшей на смену Новому миру или обществу модерна.

Привычные представления о достоинствах либеральной модели экономики, господстве Права, традиционных войнах сменяются знаниями о катастрофическом экономическом неравенстве[1] и разделении всех стран, человечества и населения каждой страны на включенных и исключенных[2],  об избирательном правоприменении, о «кризисе наказания», о «гибридных» войнах...

Общество постмодерна, нравится оно нам или нет, вступило в свои права и требует понимания его особенностей и умения «приспосабливаться» к ним. А трудности такого понимания и приспособления приводят к «шизофренизации» сознания. Ф. Джеймисон, один из теоре­тиков постмодерна, пишет: «Психическая жизнь становится хаотичной и судорожной, подвер­женной внезапным перепадам настроения, не­сколько напоминающим шизофреническую расщепленность»[3].  

Право в обществе постмодерна (постсовременном обществе) исследуется в трудах известного теоретика права И.Л. Честнова[4]. «Постмодерн выступает, прежде всего, рефлексией, критической позицией относительно эпохи модерна и показывает, что индустриальное общество достигло пределов своего развития и дальнейшее экспоненциальное его развитие невозможно – оно неизбежно приведет к глобальной катастрофе. Постмодерн ставит под сомнение такое исходное основание эпохи модерна, как вера во всемогущество человеческого разума, в его возможность познать абсолютную истину и на этой основе преобразовать весь мир»[5]. Критицизм постмодерна распространяется и на представления о праве, демократии, привычном правопонимании. Главные проявления постмодернизма — релятивизм как взгляд на мир, отказ от истины, новое представление о социальной реальности[6].

Порассуждаем на эту тему в связи с некоторыми характеристиками общества постмодерна.

Глобализация и фрагментаризация. С одной стороны, глобализация экономики, финансовых потоков, технологий, а также… преступности (прежде всего, организованной – торговля наркотиками, людьми, оружием, человеческими органами, да и киберпреступности) должна привести к «глобализации» права, выработке общемировых основополагающих принципов и норм, обязательных для каждой страны, к глобализации деятельности правоохранительных органов (Interpol, Europol и т.п.). С другой стороны, фрагментаризация влечет образование многочисленных «фрагментов» каждого общества со своими представлениями о должном, обязательном и не очень… Фрагментаризация, наряду с постмодернистской релятивностью, приводят к размыванию границ между дозволенным и недозволенным, к фрагментаризации и множеству нормативных (правовых, моральных) «систем». Чем более фрагментарно общество, тем больше в нем нормативных субкультур (а, следовательно, и вариантов «отклонений»). И кто вправе судить, чьи нормы «правильнее» и что тогда есть «отклонения»? Бескомпромиссная «борьба» с наркотиками в России или кафе-шопы с марихуаной в Амстердаме, «Christiania» в Копенгагене? Административная ответственность за занятие проституцией, уголовная – за содержание «притонов разврата» в России или Red Light District («квартал красных фонарей») в том же Амстердаме? Доступность алкоголя во всех европейских странах или длительное тюремное заключение за бутылку водки в ОАЭ?

 О равенстве всех перед законом и независимости судов неприлично вспоминать во многих странах, включая Россию. О каком достижении «истины» по делу можно говорить в условиях постмодернистского релятивизма/агностицизма? История человечества и история науки приводят к отказу от возможности постижения «окончательной истины». Очевидна относительность любого знания (включая уголовно-правовое). Как известно, «есть много истин, нет Истины». Многократно подтверждается «принцип дополнительности» Н. Бора (например, негативные и позитивные проявления девиантности). В науке господствует полипарадигмальность. «Постмодернизм утверждает принципиальный отказ от теорий»[7]. «Сама «наука», будучи современницей Нового времени (модерна), сегодня, в эпоху постмодерна, себя исчерпала»[8]. Бессмысленна попытка «установления истины по делу» (уголовному, в частности). А тысячи, сотни тысяч невинно осужденных томятся в тюрьмах, проклиная «правосудие». При этом миллионы виновных в тяжких преступлениях наслаждаются свободой.

Может быть прав был крупнейший немецкий специалист в области уголовного права, автор многочисленных Комментариев к уголовному кодексу Германии профессор H.-H. Jescheck, выдвинув предложение об отмене уголовного права, как несовместимого с правами человека и гражданина?[9].

Право материализуется в законодательстве (оставим в стороне дискуссии о сущности Права, его нетождественности закону, «не всякий закон выражает дух права. Более того, мы все чувствуем, что в одном законе права меньше, а в другом больше»[10]). Оно конструируется законодателем, исполняется (реализуется) правоприменительными органами – от полиции до суда. Но каковы реальные конструкты – законы? Закон, запрещающий усыновлять российских детей гражданами США? Закон об уголовной ответственности за «оскорбление чувств верующих» (ст. 148 УК РФ)? А как быть с чувствами атеистов? Размножающиеся законы об уголовной ответственности за экстремизм? Хорошо бы точно знать, что это такое...

О правоприменении – и не только в России – лучше вообще помолчать.

И всегда ли государство реализует закон, право?  Иногда это «лучше» (надежнее) осуществляет… мафия. Интересны на эту тему рассуждения участников дискуссии «Государство и мафия»[11]. Вот некоторые отрывки из выступлений. «Если вы начнете следовать полностью всем требованиям закона, ваш бизнес фактически будет разрушен… Мы должны следовать законам и должны платить налоги, но взамен нам ничего не гарантируется – ни здравоохранение, ни образование. Это делает современное государство таким типом мафии, которая работает на обогащение немногих за счет всех. Вот эти три понятия -  государство, закон и мафия – на современном этапе очень сильно пересекаются». Можно напомнить о станице Кущевской, где много лет всем правила банда С. Цапка, об авторитете Винни-Пухе — мэре г. Владивостока, об ОПГ, орудующих в Екатеринбурге, Хабаровске, Гусь-Хрустальном, Ленинск-Кузнецке, Энгельсе, далее – везде...   Мафия и государство «пересекаются» не только в России. Хорошо известна роль итальянской (в первую очередь, сицилийской) мафии в «управлении» провинцией. «Институционализирована» и договорная с государством японская якудза. Об этом же свидетельствует и книга Балинта Мадьяра «Анатомия посткоммунистического мафиозного государства: На примере Венгрии». Оглянемся: может быть мафии сменили государство уже вокруг и рядом?...

Очевидно, что Право, Закон, Правосудие, какими они мыслились в Новое время, время модерна, исчерпали себя, так и не воплотившись полностью в действительность. Гитлеровские и ленинско-сталинские концлагеря, ГУЛАГ, Холокост, Освенцим развеяли иллюзии эпохи Просвещения и модерна.

И еще одна тема, выходящая за рамки постмодерна и имеющая всеобщее значение. Я давно (всегда!) был сторонником «тотального» детерминизма, считая «свободу воли» определенной фикцией. Любой поступок, любая мысль имеет определенную детерминацию – генетическую, историческую, социальную, семейную, экономическую, политическую, культуральную и т.д., и т.п., и проч. И вот эта проблема, имеющая прямое и решающее значение для права, законодательства и правоприменения, вновь озвучена и представляет огромный теоретический и практический интерес.

Обратимся к прямым длинным цитатам. «… Несочетаемость свободы и детерминированности физического мира… Мозг — это материальный объект. Состояния мозга детерминированы (определены) его предыдущими состояниями. Все предыдущие состояния определены еще более ранними состояниями и воздействиями внешнего мира. И так до бесконечности. Цепочка причин уходит далеко за пределы рождения. Таким образом, причины всех событий в вашей жизни лежат за пределами вашей жизни. Но как тогда можно нести ответственность за какие-либо действия? И кому тогда принадлежат решения, которые вы «якобы» принимаете? Если эти решения были предопределены задолго до вашего рождения, как вы можете нести за них ответственность?.. Мы по большому счету не отвечаем за совершенные поступки. Эта позиция называется твердым инкомпатибилизмом. Ее сторонники считают, что свобода воли и моральная ответственность не совместимы (incompantible) с детерминизмом, то есть с устройством мира, при котором причины с необходимостью определяют следствия. Что удивительно, эта позиция не ведет к необходимости радикальных перемен. Твердые инкомпатибилисты не считают моральную ответственность обоснованной, но они не призывают изменять законы и меры наказания». Как же так? А вот как: «Наказание имеет несколько функций. С одной стороны, это функция возмездия, с другой — функция защиты общества от новых преступлений. Даже если оснований для возмездия нет, то это вовсе не означает, что преступников не стоит изолировать и перевоспитывать. К тому же наказание человека, совершившего преступление, может служить хорошим примером для того, чтобы образумить других — тех, кто только помышляет о преступлениях. Таким образом, даже если свободы воли нет, оснований переделывать уголовный кодекс недостаточно — он выполняет как минимум превентивную функцию, предотвращает новые преступления[12]… Может, уголовный кодекс и не требует полного пересмотра, но вот одно стоит точно поменять — отношение к преступникам. С точки зрения твердых инкомпатибилистов, обида, гнев и прочие негативные эмоции в отношении к нарушителям порядка большей частью не оправданы. Источники преступлений лежат за пределами их контроля, поэтому они сами отчасти являются жертвами обстоятельств. К ним следует применять меры пресечения, но негативное отношение к ним не оправдано»[13].

Как эти рассуждения противоречат ненависти народной ко всем «иным», «чужим», «не нашим», как они противоречат любви народной (да и некоторых коллег) к всевозможным запретам, смертной казни, столетним срокам лишения свободы! И как противоречат эти ненависть и «любовь» постмодерну и вообще – здравому смыслу...

 

Что же делать? Я не могу дать обоснованные ответы на этот вопрос. Для начала необходимо:

·        Теоретически и эмпирически исследовать сложившуюся правовую реальность, отбросив предубеждения и иллюзии модерна.

·        Осуществлять постоянный мониторинг изменений правовой действительности.

·        Максимизировать взаимодействие государств, правоприменительных органов в законотворческой и правоприменительной деятельности, осознав, что изоляционизм в условиях глобального мира постмодерна губителен.

·        Обеспечить признание всеми государствами, юридическими и физическими лицами недопустимости применения какого-либо физического насилия (войн, смертной казни, телесных наказаний, криминального насилия), как угрожающего самому существованию человечества (возможность омницида), и реализацию этого принципа, швейцеровского принципа «Veneratio vitae»(«благоговение перед жизнью», любой жизнью, включая животных, птиц, насекомых). 

·        Обосновать программу «неравного права», обеспечивающего законодательные привилегии «исключенным» (бесплатные образование и медицина, освобождение от налогов и т.п.) при отсутствии льгот для «включенных», а может быть и наличие неких ограничений для сверхбогатых, включая повышенные налоги, обязательную благотворительность и т.п.

·        Минимизироватьуголовно-правовые, административно-правовые, гражданско-правовые запреты, подвергая правовой регламентации лишь то, без чего существование общества и его членов становится невозможным.

·        При безусловной отмене смертной казни, минимизировать применение лишения свободы, его сроки (максимум – 10 лет), оптимизировать условия отбытия наказания в виде лишения свободы. Максимально заменять лишение свободы иными мерами наказания (штрафные санкции, ограничение свободы, различные виды общественных работ).

Понимаю нереальность большинства выдвинутых положений, но и их необходимость для выживания людей, государств, человечества в мире постмодерна. Реализм должен, наконец, прийти на смену прекраснодушному оптимизму…

 

А, впрочем, все за нас решат Сингулярность и странный аттрактор[14]...

 

 




[1]Жижек С. О насилии. М: Европа, 2010; Жижек С. Размышления в красном цвете. М.: Европа, 2011; Штиглиц Дж. Цена неравенства. М.: Эксмо, 2015.


[2] Бородкин Ф. Социальные эксклюзии // Социологический журнал. 2000. №3/4, с.5-17; Погам С. Исключение: социальная инструментализация и результаты исследования // Журнал социологии и социальной антропологии. Т.II. Специальный выпуск: Современная французская социология, 1999. С. 140-156.; Lenoir R. Les exclus, un fran?ais sur dix. Paris, 1974; Crime and Social Exclusion / Eds. C. Finer, M. Nellis. Blackwell Publishers Ltd., 998; Young J. The Exclusive Society: Social Exclusion, Crime and Difference in Late Modernity. SAGE Publications, 1999.


[3] Цит. по: Андерсон П. Истоки постмодерна. М.: Территория буду­щего, 2011. С. 76.


[4]Честнов И.Л. Правопонимание в эпоху постмодерна. СПб, 2002; Честнов И. Л. Постклассическая теория права. СПб: Алеф-Пресс, 2012.


[5]Честнов И. Л. Правопонимание... С. 3.


[6]Там же. С.11.


[7]Ядов В. А. Современная теоретическая социология. СПб., 2009. С. 20.


[8]Спиридонов Л. И. Избранные произведения. СПб., 2002. С. 25.


[9]Jescheck H.-H. Lehrbuch des Strafrechts. AlgemeinerTeil. 4 Aufl. Berlin: Duncker&Humblot, 1988. S. 3.


[10]Ходжаева Е. Extra Jus: Неправовой закон // Ведомости, 30.06.2016.


[11]Государство и мафия // The New Times, 20 июня 2016. С.36-41.


[12]Что весьма сомнительно с криминологической точки зрения – Я.Г.


[13]  Свобода в опасности. Беседа с Дмитрием Волковым // Сноб, 13 июля 2016.


[14] Назаретян А.П. Нелинейное будущее: сингулярность XXI века как элемент мегаистории // Век глобализации, №2, 2015; Назаретян А. П. Нелинейное будущее. Мегаистория, синергетика, культурная антропология и психология в глобальном прогнозировании. М.: Аргамак-Медиа, 2015; Kurzweil R. The Singularity is Near: When Humans Transcend Biology. New York: PG, 2005; Rees M. J. Our Final Century: Will the Human Race Survive the Twenty First Century?  New York: Basic Books, 2003.

 

 



Капитализм или социализм? Оба хуже!


Текст не совсем криминологический, хотя к преступности имеет непосредственное отношение. Ссылки на источники опущены по техническим причинам. В статье они имеются. Жду возражений и замечаний.

 

Я. Гилинский

Капитализм или социализм? Оба хуже!

 

                                                         Идеальный капитализм невозможен

                                                        так же, как и идеальный социализм,

                                                                                  и ровно по той же причине – из-за

                                                               несовершенства человеческой природы.

 

                 Г. Садулаев

 

                                                         История человечества – история зла

            на Земле.

           

               В. Швебель

                            

Мы живем в удивительное время: одни (в России и в других странах) проклинают современный капитализм и мечтают о социализме, другие с ужасом вспоминают «социализм» и надеются на капитализм. В действительности в этом нет ничего удивительного: вполне ужасны для большинства населения и «социализм», и капитализм. Да, был вполне приличный капитализм начала XXвека и в 1960-е годы. Да, был замечательный шведский (да и вообще скандинавский) социализм 1960-х – 1970-х годов. Но это были кратковременные периоды, когда уже заканчивался советский социализм и еще не развернулся в полную меру современный олигархический капитализм. Это были «недо-социализм» и «недо-капитализм». Когда прелести одного – сталинского – уже заканчивались, а прелести другого – олигархического — еще не проявились в полной мере…

О радостях рабовладения и феодализма вспоминать не будем? Социализмом и капитализмом – сыты по горло.  На что бы такое новенькое понадеяться? «Социализм с человеческим лицом»? Посткапитализм? Мечтать о прекрасном новом мире можно сколько угодно. Утопий было немало. Но что-то ни одна из них не реализовалась. И реализоваться в принципе не могла – род человеческий не допустит свободы, равенства и братства

Вот воевать, уничтожая тысячи и миллионы себе подобных – пожалуйста. Как говорится – за милую душу. Убивать, воровать, грабить, брать взятки, насиловать, это — пожалуйста. Слышу возмущенные голоса: но не все же убивают, воруют, насилуют! А как же взаимопомощь, выручка, бескорыстные поступки, любовь и дружба, наконец?! Да, бывает, все это бывает. Но не это определяет ход истории. А ход истории человека – самого опасного хищника из всех биологических видов – это от топоров и стрел к пулеметам, танкам, орудиям, ядерному оружию. На том и закончим свое существование?...

У меня давно сложилась уверенность в принципиальной невозможности создать относительно благополучное общество, без массового насилия, без страшного неравенства (социального, экономического, расового, этнического, религиозного и т.п.), без «войны всех против всех». Насилие сопровождает человечество всю его историю. Оно – неотъемлемый элемент общественного бытия. Со временем насилие приобретает системный характер, оно пронизывает все сферы жизнедеятельности общества, включая «культурное насилие» (J. Galtung), «воспитательное насилие» (W. Benjamin, N. Luhmann, K. Schorr), «насилие экономики» (N. Luhmann), «структурное насилие» (безличное, когда убивают не конкретные субъекты, а социальный строй, J. Galtung), криминальное насилие. Но и само «право поражено насилием» (W. Benjamin). В конечном счете, «насилие встроено в систему» (D. Becker).

Несколько подробнее о капитализме, поскольку его развитие (а) современно, (б) обнадеживающе для многих.

                                        Людигибнут за металл!

                                       Сатанатам правит бал!

              Ш. Гуно

Я – сторонник либерализма, свободной торговли, laissez faire — все чаще сталкиваюсь с разумным неприятием капитализма. Коллеги – криминологи давно пишут о капиталистических общественных отношениях как источнике преступности и иных негативных девиантных проявлений (пьянство, наркотизм, коррупция, проституция и т.п.).

Это основатели «радикальной» («критической») криминологии – Я. Тэйлор, П. Уолтон, Дж. Янг.

Это многочисленные труды Н. Кристи, доступные на русском языке. В одной из своих работ Н. Кристи обращает внимание на «образ новой действительности, где участие в трудовой деятельности – привилегия, где работа становится статьей дефицита… Теперь привилегия – это не свободное от работы время, а возможность найти применение своей жизни (курсив мой – Я.Г.)».

Это работы немецкого представителя «критической криминологии» Ф. Зака. В опубликованной на русском языке статье Ф. Зак, критикуя современный капиталистический мир, с его индивидуализмом, бесперспективностью для «исключенных», не имеющих даже шансов принадлежать «резервной армии индустриального труда», пишет: «Примат экономики губителен для общества в целом и криминологии в частности… В обществе с приматом экономики не мораль, а деньги играют главенствующую роль в регулировании поведения… Чем больше социальная среда перерождается в экономическую, тем более она поражена преступностью».

Один из крупнейших современных социологов И. Валлерстайн полагает, что мир разделен на «центр» и «периферию», между которыми существует неизменный антагонизм. При этом государства вообще теряют легитимность, поскольку либеральная программа улучшения мира обнаружила свою несостоятельность в глазах подавляющей массы населения Земли. В другой работе он приходит к убеждению, что капиталистический мир вступил в свой терминальный, системный кризис.

Все основательнее вырисовываются два лица свободной экономики, свободных рыночных отношений.

С одной стороны– безусловный экономический рост; повышение уровня жизни и расширение возможностей «включенных» жителей развитых стран (стран «золотого миллиарда»); фантастическое развитие техники и новейших технологий.

С другой стороны– растущее социальное и экономическое неравенство; экономические преступления; формирование организованной преступности, как криминального предпринимательства; все возрастающий удельный вес теневой («серой», «неформальной», «второй», «скрытой», «подпольной») экономики; растущее недовольство большинства населения господствующим в политике и экономике меньшинством и др. 

Н. Луман называет два принципиальных, как мне кажется, следствия развития современного капитализма. Во-первых, «невозможность для мировой хозяйственной системы справиться с проблемой справедливого распределения достигнутого благосостояния». С проблемой, когда «включенные» имеют почти всё, а «исключенные» — почти ничего. И, соответственно, во-вторых, «как индивид, использующий пустое пространство, оставляемое ему обществом, может обрести осмысленное и удовлетворяющее публично провозглашаемым запросам отношение к самому себе». Все это способствует эскалации насилия во всех его проявлениях.

Автор «индустриального общества», Джон Гэлбрейт писал еще в 1967 г.: «Для рабочего, лишившегося заработка на джутовой фабрике в Калькутте, так же как и для американского рабочего в период великой депрессии, вероятность найти когда-нибудь другую работу очень мала… Альтернативой его существующему положению является, следовательно, медленная, но неизбежная голодная смерть». Позднее, в 1973 г., Дж. Гэлбрейт напишет об экономических лишениях – голоде, позоре, нищете, «если человек не хочет работать по найму и тем самым принять цели работодателя». Не выступают ли, следовательно, «цели работодателя» фактором насилия?

Экономическая теория развивалась сама по себе. Экономическое насилие и его жертвы существовали сами по себе. И «в результате экономическая теория незаметно превратилась в ширму, прикрывающую власть корпорации». Если это было ясно для Дж. Гэлбрейта к 1973 г., то дальнейшее развитие экономики и ее главных субъектов – банков и ТНК лишь подтвердили диагноз… Не случайно на смену классической либеральной теории приходят неоавстрийская школа, праксиология Л. фон Мизеса, ордо-либерализм и др. Поиском компромиссного выхода занимаются и отечественные экономисты.

Но действительность развивается в параллельном мире. «Именно организованная без всякого внешнего принуждения метафизическая пляска всесильного Капитала служит ключом к реальным событиям и катастрофам. В этом и заключается фундаментальное системное насилие капитализма, гораздо более жуткое, чем любое прямое докапиталистическое социально-идеологическое насилие: это насилие больше нельзя приписать конкретным людям и их «злым» намерениям; оно является чисто «объективным», системным, анонимным» (С. Жижек)..

Повторюсь: у меня давно сложилась уверенность в принципиальной невозможности создать благополучное общество, без массового насилия, без страшного неравенства, без «войны всех против всех». Род Homo Sapiens, в отличие от всех остальных биологических видов и родов, утратил заложенный природой запрет на убийство себе подобных.

Идеалом для меня всегда были государства Западной Европы, где я чувствую себя «свободным человеком в свободной стране», и, не боясь, хожу по улицам в любое время суток. Но что-то стало меняться…

Конечно, насытившись развитым и недоразвитым социализмом, плановой экономикой, уголовным запретом частнопредпринимательской деятельности и коммерческого посредничества (ст. 153 УК РСФСР), «валютных операций» (ст. 88 УК РСФСР) и – как следствие – пустыми полками магазинов, я с понятной радостью встретил горбачевскую «перестройку», частную собственность, рыночную экономику, свободу слова и зарубежных поездок. Я и сейчас принципиальный, категорический противник возврата к «социалистическому» прошлому. Я и сейчас уверен, что М.С. Горбачев совершил чудо, повернув историю России в либерально-демократически-прогрессивном направлении.

Но современный отечественный опыт свидетельствует о том, что безусловно прогрессивный переход от казарменного полуголодного социализма с постоянным «дефицитом» всего и вся к рыночной экономике принес не только переполненные товаром магазины, заполненные иномарками улицы, возможность путешествовать по всему миру и обучать детей в Оксфорде или Гарварде, но и значительные негативные последствия: беспрецедентный разрыв между богатым меньшинством и бедным большинством населения (что отражается динамикой соответствующих экономических показателей – децильного коэффициента и индекса Джини); господство масскульта; призыв «обогащайтесь!» и воцарившуюся мораль «все на продажу» и «деньги не пахнут» с закономерным возрастанием негативных девиантных проявлений – преступности, коррупции, алкоголизации населения, наркотизма, торговли людьми, суицида.

Пожалуй, никогда в человеческой истории деньги не имели такого значения. Принцип «обогащайтесь!» стал доминирующим. Тотальная коррупция, «теневая» экономика, глобальная организованная преступность, бесконечные убийства — и все из-за денег, ради денег. Деньги любой ценой! Да, всегда были «скупые рыцари», убивали из-за денег и раньше. Но это не носило столь массовый, тотальный характер.  И главное – никакого просвета: богатые становятся сверхбогатыми, бедные беднеют, а относительно благополучный «средний класс» — опора «включенных» стран «золотого миллиарда» — теряет свои позиции, относительно беднеет, сокращается количественно, утрачивает веру в светлое будущее… Отсюда движение среднего класса «Occupy Wall Street!».

Одним из системообразующих факторов современного общества постмодерна является его структуризация по критерию «включенность/исключенность» (inclusive/exclusive). Понятие «исключение» (exclusion) появилось во французской социологии в середине 1960-х годов, как характеристика лиц, оказавшихся на обочине экономического прогресса. Отмечался нарастающий разрыв между растущим благосостоянием одних и «никому не нужными» другими. Работа Рене Ленуара (1974) показала, что «исключение» приобретает характер не индивидуальной неудачи, неприспособленности некоторых индивидов («исключенных»), а социального феномена, истоки которого лежат в принципах функционирования современного общества, затрагивая все большее количество людей.

         Процесс глобализации конца XX в. – начала XXI в., как проявление перехода к обществу постмодерна, обострил проблему принципиального и устойчивого экономического и социального неравенства как стран, так и различных страт внутри них.

         Процесс «inclusion/exclusion» приобретает глобальный характер. Крупнейший социолог современности Никлас Луман пишет в конце минувшего века: «Наихудший из возможных сценариев в том, что общество следующего (уже нынешнего — Я.Г.) столетия примет метакод включения/ исключения. А это значило бы, что некоторые люди будут личностями, а другие – только индивидами, что некоторые будут включены в функциональные системы, а другие исключены из них, оставаясь существами, которые пытаются дожить до завтра». Экономическая составляющая процесса включения/исключения представлена, в частности, в трудах Лауреата Нобелевской премии по экономике Джозефа Стиглица.

Рост числа «исключенных» как следствие глобализации обсуждается в одной из книг З. Баумана. С его точки зрения, «исключенные» фактически оказываются «человеческими отходами» («wasted life»), не нужными современному обществу. Это – длительное время безработные, мигранты, беженцы, наркоманы, алкоголики, жители заброшенных деревень и т.п. Они являются неизбежным побочным продуктом экономического развития, а глобализация служит генератором «человеческих отходов».

Состояние «исключенности» и положение «исключенных» существенно влияет на уровень, структуру и динамику различных проявлений девиантности. Исключенность может служить стимулом позитивной девиантности – творчества (технического, научного, политического, художественного). Но «исключенные» и социальная база негативных девиантных проявлений — преступности, пьянства, наркотизма, проституции Так, доля лиц «без постоянного источника дохода» (аналог «исключенных») среди всех совершивших преступления, выросла в России за период вхождения в общество постмодерна с 12% в 1987-1988 гг. до 50% в 1996 г. и далее до 66% в 2013 г., а по убийствам, причинению тяжкого вреда здоровью и изнасилованию – до 72-75%. Как показывают многочисленные исследования, исключенные составляют и большинство жертв преступлений.

Особенно задуматься над «прекрасным новым миром» заставляют труды С. Жижека. В «Размышлениях в красном цвете» (явный намек на коммунистическую доктрину), С. Жижек демонстрирует фактически завершенный раскол мира на два полюса: «новый глобальный класс» – замкнутый круг «включенных», успешных, богатых, всемогущих, создающих «собственный жизненный мир для решения своей герменевтической проблемы» и – большинство «исключенных», не имеющих никаких шансов «подняться» до этих новых «глобальных граждан».

С. Жижек называет несколько антагонизмов современного общества. При этом «противостояние исключенных и включенных является ключевым». В другой своей работе, посвященной насилию, С. Жижек утверждает: «В этой оппозиции между теми, кто «внутри», последними людьми, живущими в стерильных закрытых сообществах, и теми, кто «снаружи», постепенно растворяются старые добрые средние классы». Происходит раскол общества на две неравные части: «включенное» меньшинство и «исключенное» большинство. При этом оба мира неразрывно связаны между собой.

Либеральная, неолиберальная идеология (и практика, реальность!) оказывается столь же утопической, сколь утопическими были многочисленные разновидности социалистической (коммунистической) идеологии (и практики, реальности!). Точно так же, как «пороки» капиталистических отношений с их «достоинствами»: «Парадокс капитализма заключается в том, что невозможно выплеснуть грязную воду финансовых спекуляций и при этом сохранить здорового ребенка реальной экономики: грязная вода на самом деле составляет «кровеносную систему» здорового ребенка». Поэтому (и не только) – «даже во время разрушительного кризиса никакой альтернативы капитализму нет». В результате автором предлагается «расширенное понятие кризиса как глобального апокалиптического тупика, в который мы зашли».

С. Жижек предвидит и попытку представителей глобальных граждан обосновать капитализм «с человеческим лицом». «Следовательно, пользуясь старомодной марксистской терминологией, главная задача правящей идеологии в нынешнем глобальном кризисе состоит в том, чтобы навязать нарратив, который будет возлагать вину за него не на глобальную капиталистическую систему как таковую, а на ее второстепенные случайные отклонения (слишком слабое правовое регулирование, коррупция крупных финансовых институтов и т.д.). Во времена реального социализма просоциалистические идеологи пытались спасти идею социализма, говоря, что провал «народных демократий» означает провал неподлинной версии социализма, так что социализм нуждается в радикальной реформе, а не в отказе от него. Забавно, что (зачастую те же самые) идеологи, которые высмеивали эту критическую защиту социализма как иллюзию и настаивали на том, что нужно винить саму идею, теперь обращаются к той же самой линии защиты: банкротство потерпел не капитализм как таковой, а его искаженная реализация…».

В развитом капиталистическом обществе все большему числу людей угрожает маргинализация на рынке труда, полное исключение возможностей найти работу и общественная изоляция.

Можно, конечно, отмахнуться от трудов С. Жижека и его сторонников как «пережитков социализма / коммунизма», но как пренебречь современными реалиями: растущим и принимающим катастрофические масштабы социально-экономическим неравенством, миллионами «исключенных» и соответствующей реакцией – от «цветных революций» и «арабской весны» до массового осеннего движения 2011 г. «Occupy Wall Street!» (движение поддерживают от 40% до 60% американцев!), перекинувшегося на Великобританию, Италию, Испанию и ряд других европейских государств, а также Японию, Корею, Австралию.

Лауреат Нобелевской премии по экономике И. Стиглиц (Joseph Stiglitz) так характеризует, в частности, сегодняшнюю проблему: «Существует глобальный кризис неравенства. Проблема заключается не только в том, что финансовая верхушка получает непропорционально большую часть экономических благ, но и в том, что средний класс не разделяет экономического роста, а доля бедняков во многих странах растет… Экономическая и политическая система, которые не удовлетворяют большинство граждан не могут быть устойчивыми в долгосрочной перспективе. В конце концов, вера в демократию и рыночную экономику будет разрушаться, а легитимность существующих институтов и механизмов будет ставиться под вопрос». По данным швейцарского банка Credit Suisse,в 2015 г. впервые в истории человечества 1% его стал владеть 50% всех богатств, а в 2016 г.1% населения владеет уже 52% всех богатств. А Россия – впереди планеты всей: 1% ее населения уже владеет 72% богатств страны…

Я далеко не сторонник «всеобщего равенства» (оно возможно лишь на кладбище, точнее – его подземной части, ибо в надземной – от покосившегося деревянного креста до мраморно-каменных замков...), неравенство людей, социальных групп – необходимое условие развитие цивилизации. Но опять же – все «в меру». Условно говоря, когда Индекс Джини, показатель экономического неравенства, 0,2-0,3 (Дания, Норвегия, Швеция и др.) – это «нормальное» неравенство, при котором обеспечивается достаточно благоприятное развитие общества. А когда Индекс Джини 0,4-0,5 и выше (Россия, США, Венесуэла, Бразилия, Гватемала, Намибия, Сальвадор, Боливия, Гаити и Зимбабве) – жди беды…

        Вообще «Стратификация является главным, хотя отнюдь не единственным, средоточием структурного конфликта в социальных системах» (Т. Парсонс). И в эпоху постмодерна стратификация общества по критерию включенные/исключенные становится одним из главных, точнее – главным конфликтогенным (девиантогенным, криминогенным, суицидогенным, терророгенным) фактором.

Двуликость свободной экономики, особенно в российских условиях, начинает все больше осознаваться отечественными учеными, журналистами, вообще мыслящими людьми. «Рабство якобы отменено, а на самом деле присутствует в нашей жизни в полной мере. Только на место личной зависимости встала зависимость экономическая или социальная… Из шести миллиардов людей, живущих сегодня на планете, лишь самое малое меньшинство имеет право на индивидуальность… Остальные превращены в безликую массу, которая используется в экономике, как мясной фарш в кулинарии… Родившийся рабом, на всю жизнь остается рабом промышленности, которая забирает его тело взамен на уголь или кирпич; родившийся среди серых заборов и фабричных корпусов навсегда остается в этом пейзаже, как раб… Различие между реальным социализмом и реальным капитализмом меньше их основного сходства в отношении к человеку как к рабу на промышленной плантации… Управляющему меньшинству принадлежат не только деньги и не только собственность, но и свобода… Колесо социального прогресса застряло в исторической грязи. Оно крутится на месте… Рабство остается рабством, даже если рабы ездят на работу в собственных автомобилях и отдыхают в Египте в отелях all inclusive» (А. Поликовский). Последняя фраза – не про нас ли с вами, уважаемые читатели?

Ясно, что необходимы нетривиальные идеи и решения сложнейших мировых социально-экономических проблем, связанных со «вторым лицом» современного капитализма. Но надежды на своевременность таких неординарных ходов (как создать не социализм и не капитализм!) невелики. «Хозяева мира» вполне удовлетворены status quo. «Исключенные» либо безмолвствуют, либо способны на «беспощадный бунт», не меняющий принципиально порождающих его отношений. Включенный «средний класс» и его идейные представители – либералы и либертарианцы – психологически не готовы отказаться от «благ» рынка и свободной экономики. Тем более, что им есть что терять, и не ясно, что они приобретут со сменой парадигмы и ее практических воплощений.

Между тем, «формирующаяся мировая экономика должна привести к положению, при котором для выполнения всей необходимой работы потребуется всего 20 процентов рабочей силы, а 80 процентов людей окажутся не у дел, т.е. бесполезными потенциальными безработными» (С. Жижек). Впрочем, до этого человечество может и не дожить. «Ядерный пепел» становится все большей реальностью. Тем более, что и «правые», и «левые» жаждут насилием изменить мир, построить его «по-своему», т.е. очередное «светлое будущее»…

 

 

 

 

ИНФОРМАЦИЯ о 16-ой ежегодной конференции Европейского Общества Криминологов (ESC)


ИНФОРМАЦИЯ

о 16-ой ежегодной конференции Европейского Общества Криминологов (ESC)

 

Шестнадцатая ежегодная конференция Европейского Общества Криминологов (European Society of Criminology) состоялась 21-24 сентября с.г. в Мюнстере (Германия). Свыше 1500 заявленных докладов на секциях, десяток докладов на пленарных заседаниях не позволяют сколь-либо подробно остановиться на их анализе. Поэтому только кратко о пленарных докладах и некоторые общие впечатления.

Растет общее количество участников криминологических конференций, особенно молодежи. Мое поколение уходит, на смену приходят тысячи молодых коллег. По-прежнему, большинство секционных докладов основываются на результатах эмпирических исследований. При этом были представлены компаративистские исследования в разных странах. Основная «глобальная» тенденция – переход от анализа конкретных видов преступлений (хотя, конечно, есть и это) к проблеме социального контроля над преступностью: профилактика преступлений; роль и место лишения свободы; тенденции «заключенности»; состояние тюрем; работа полиции (в т.ч. концепция «community policing», один из разработчиков которой – профессор W. Scogan выступал с двумя секционными докладами); смертная казнь в Японии; деятельность судов, системы «criminal justice»; уголовное наказание; ресоциализация; «Criminology and Human Rights», и т.д., и т.п.

Тематика пленарных заседаний отражает основные направления криминологической мысли. F. Duenkel проанализировал, в частности, динамику уровня заключенных (на 100 тыс. жителей), отметив ее снижение в большинстве европейских и неевропейских стран. При всем сокращении уровня заключенных, первое место неизменно сохраняет США. На втором месте – Россия, далее Украина и Белоруссия… Наименьший уровень заключенных в Европе – в Швеции (53 на 100 тыс. жителей). Средний срок лишения свободы в Европе – 1 год 8 месяцев… (И это – правильно! Длительные сроки лишения свободы бессмысленны, неэффективны, калечат людей психически и физически, сводя к нулю возможности ресоциализации после отбытия наказания). Докладчик упомянул (и показал на слайде) новую Колпинскую колонию в Ленинградской области. Заключительные слова докладчика: «Будущая стратегия – декриминализация многих деяний».

В докладе A. Lieblingговорилось о качестве тюрем, роли легитимности и доверия в поддержании правопорядка.

T. Feltes остановился на географии преступности и деятельности полиции в городе. Сравнивалась ситуация в Париже, Берлине, Бремене. Подчеркивалась роль неформального социального контроля над преступностью. Докладчик призвал к созданию «новой теории полиции».

M. Eisner поделился достижениями в превенции преступлений, начиная с раннего, дошкольного возраста. К чему приводит отсутствие превентивной работы с раннего возраста докладчик проиллюстрировал тремя фотографиями: И. Джугашвили – мальчик, юноша, генералиссимус… В дилемме «превенция или репрессии» автор явно на стороне превенции.

«Экономическая и финансовая преступность: это же экономика, дураки!» («Economic and financial crime: it’s economy, stupid!»). Так эмоционально W. Huisman показал сложные современные соотношения легальной и нелегальной, теневой, серой экономики. В докладе рассматривались взаимосвязи между экономическими условиями, экономическими кризисами и экономическими преступлениями. Дураки ли субъекты экономических преступлений – вопрошает докладчик. И отвечает: беловоротничковые преступники – психологически нормальны...

Россия была представлена секционными докладами автора этих строк (Excluded as Subject and Object of Crime) и А.Л. Гуринской – «Ice Age for Russian Criminology? An Examination of Textbook and Assessment of Academic’s Perception» и«How legitimate are Private Security Guards in Russia? Assessing Citizen’s Perceptions» (совместно с M. Nalla).

Ну, и неформальное общение с зарубежными коллегами нередко интереснее и живее самих докладов…

И два слова о Мюнстере. Типичный немецкий университетский город, с большим собором и парой костелов, множеством университетских зданий, дворцом и ратушей. Чистый, аккуратный, пешеходов не встретишь: все на автомашинах или велосипедах. Последние преобладают: город-то небольшой, на велосипедах и стар, и млад, а то и собаки (в корзинке у хозяина-велосипедиста).  

Девиантология как социология девиантности.

Уважаемые коллеги. Мировая криминология давно рассматривает преступность как вид девиантности, а криминологию как социологию преступности. У нас эта позиция разделяется далеко не всеми. Это — нормально. Полипарадигмальность — знамение нашего общества постмодерна. Поэтому я рискую предложить на сайте недавно опубликованный мой текст (см. ссылку 1).

 

Я. Гилинский

 

Девиантология как социология девиантности[1]

 

Постановка проблемы. Проблемы социального «зла» всегда привлекали ученых. Философы и юристы, медики и педагоги, психологи и биологи – каждый с позиций своей науки изучали и оценивали различные нежелательные явления, «отклонения» – преступность, пьянство и алкоголизм, наркотизм, самоубийства, проституцию, гомосексуализм, сексуальные «извращения» (перверсии) и т.п. При этом, однако, отсутствовал общий подход, позволяющий объяснить, казалось бы, различные феномены социального бытия как проявления некоторых общих его закономерностей.

В каждой науке в процессе ее развития формируются относительно самостоятельные направления, отрасли знаний. Так из физики выделились физика твердых тел, квантовая физика, термодинамика, астрофизика и др. А из химии – органическая химия, неорганическая химия, биохимия, геохимия и др. Социология, как наука об обществе, общественных системах и процессах также «размножилась» и включает социологию молодежи, социологию города, социологию труда, социологию села, и многие другие «социологии», в том числе, близкие автору – криминологию (социология преступности) и девиантологию (социология девиантности).

Если криминология ведет отсчет от XVIIIвека (Ч. Беккариа и др.), то девиантология, как социология девиантности, девиантного поведения – совсем молодая наука. Даже если к числу первых фундаментальных трудов в этой области знаний отнести книгу Э. Дюркгейма «Самоубийство: Социологический этюд», то, во-первых, это самый конец XIX века (1897 г.). А, во-вторых, это все же не концепция девиантности в целом как сложного социального феномена. Скорее всего, девиантология — детище второй половины XXстолетия. Именно после Второй мировой войны появились девиантологические работы R. Akers(1985), N. Ben-Yehuda(1990), D. Downes and P. Rock(1988), E. Goode(1949), E. Goode and N. Ben-Yehuda(1994), P. Higgins and R. Butler(1982), T. Hirschi(1969), S. Lamnek(1990), Lemert E. (1951), A. Liazos(1972), A. Liska(1987), S. Palmer and J. Humphery(1990), E. Pfuhl and S. Henry(1993), A. Podg?recki(1969), E. Schur(1971), C. Sumner(1994), S. Traub and C.  Little(1975), P. Wilson and J. Braithwaite(1978), и др.

 С 1979 г. начал выходить международный журнал «Deviant Behavior». И только в 2001 г. появляется первая четырехтомная энциклопедия: Bryant C. (Editor-in-Chief). Encyclopedia of Criminology and Deviant Behavior. Historical, Conceptual, and Theoretical Issues. К началу 1970-х годов относятся и первые отечественные статьи по девиантологии[2]. Только тогда нельзя было употреблять иностранные слова («поклонение перед Западом»!), так что статьи были посвящены «отклоняющемуся поведению» («социальным отклонениям»).

Почему двадцатый век породил интерес к таким общественным формам жизнедеятельности, которые не соответствовали представлению о «правильном», «нормальном», допустимом? В недрах западной цивилизации, основанной, так или иначе, на христианских ценностях, заповедях и миропорядке (будь то католицизм, протестантизм или же православие), вызревают силы, «чуждые» этому миропорядку и его нравственности. Страны западного мира, независимо от уровня экономического развития и общественно?политического устройства, сотрясаются более или менее мощными движениями и катаклизмами. «Горячее лето 1968-го», «сексуальная революция», левый и правый экстремизм, терроризм, фундаментализм, антиглобализм, национализм, неофашизм… Формируются все новые субкультуры, протестные по отношению к пока еще господствующей в обществе культуре: наркотическая, делинквентная, сектантские, криминальная, включая организованную преступность.

Неэффективность привычных форм социального контроля характерна не только в отношении преступности, но и всех других форм девиантности – вооруженных конфликтов, наркотизма, пьянства и алкоголизма, коррупции, терроризма, проституции, подростковой делинквентности и др.[3]

Похоже, что реалии XXвека – с двумя мировыми войнами, сотнями локальных войн, «холодной войной», гитлеровскими и ленинско?сталинскими концлагерями, с геноцидом, Холокостом, экстремизмом, терроризмом, фашизмом и т.п. – разрушили иллюзии и мифы относительно «порядка» и возможностей социального контроля. Сумма преступлений, совершенных государствами (их руководителями или, точнее, «крестными отцами»), превысила стократ преступления одиночек. Начало столь ожидаемого ХХIстолетия (и третьего тысячелетия — Millennium) не принесло успокоения. Американская трагедия 11 сентября 2001 г. стала таким же знаковым событием наступившего века, как Освенцим – минувшего.

Неудивительно, что фундаментальные изменения социальной реальности («человечество уже исчерпало тот потенциал своего развития, который оно получило при завершении предыдущего этапа антропогенеза… Возможности порядка существовавшего тысячелетия уже исчерпаны»[4]) привели к смене — или пониманию необходимости такой смены — парадигмы (системы научных представлений) в общественных науках. Современные концепции общества постмодерна, в социологии, криминологии, девиантологии (социологии девиантности и социального контроля) утверждают: сама социальная «реальность является девиантной», а потому «следует интересоваться собственно девиантностью, а не рациональностью»[5], «феномен девиации – интегральное будущее общества»[6], «девиантность – будущее современности»[7]. Так что «следует отказаться от надежд, связанных с иллюзией контроля»[8], «институты, призванные корректировать поведение, на самом деле воспроизводят отклонения… тюрьмы не столько «вновь приспосабливают» к обществу людей, сколько делают их профессиональными преступниками»[9], «попытки сконструировать искусственный порядок в соответствии с идеальной целью обречены на провал»[10], а «основа закона есть ни что иное, как произвол»[11].

Постмодерн развенчивает как иллюзии и мифы Просвещения, основанные на вере в Разум, так и мифы, и иллюзии Модерна, основанные на вере в Демократию, Свободу и Прогресс. Присущий науке постмодерна релятивизм/агностицизм –как следствии истории чело­вечества и науки, приводят к отка­зу от возможности постижения «истины».Утверждая необоснованность существующих концепций девиантности и социального контроля, пишут некролог и девиантологии[12].

Очевидна проблемная ситуация: неадекватность (рассогласование, несоответствие) социальных реалий (девиации, девиантность общества), реакции общества на них (социальный контроль) и — научного их осмысления (девиантологические теории).

Определимся с понятиями

Однако эта задача не столь проста. В зарубежной и отечественной литературе не очень строго употребляются близкие по значению термины, пытающиеся обозначать интересующий нас предмет: девиантное (отклоняющееся) поведение, девиации (отклонения), девиантность. А еще можно встретиться и с «патологией», и с «отклоненным поведением»[13], и с «асоциальным» или «антисоциальным поведением».

Это не удивительно. Во?первых, социология девиантности и социального контроля относительно молодая наука, понятийный аппарат которой находится в развитии. Так, David Downesи Paul Rockотмечают в книге 1998 г., что социология девиантности активно развивается лишь последние десятилетия, причем результаты оказываются весьма спорными, дискуссионными. Лишь в 90-е годы ХХ в. социология девиантности начинает походить на «нормальную науку». Социология девиантности, с их точки зрения, до сих пор не устоявшаяся (coherent– последовательная, связная) наука, а собрание относительно независимых социологических версий[14]. Во?вторых, даже в очень древних науках спор о понятиях и их определениях нередко длится веками. В?третьих, чрезвычайная сложность социальных явлений, их изменчивость, многоликость не облегчают задачу «ухватить» какой?то срез, сторону, момент социальной реальности и зафиксировать его в определении. Наконец, в?четвертых, ни одно определение в принципе не может быть «единственно верным» и «окончательным» («всякое определение хромает»). Вместе с тем, нельзя продолжать исследование темы, не попытавшись договориться о словах – понятиях, определениях, описывающих изучаемый предмет.

До поры до времени наиболее распространенным в девиантологии был термин «девиантное поведение» (deviant behavior). Девиантное или отклоняющееся (лат. deviatio– отклонение) поведение всегда связано с каким-либо несоответствием человеческих поступков, действий, видов деятельности — распространенным в обществе или его группах ценностям, правилам (нормам) и стереотипам поведения, ожиданиям, установкам. Это может быть не только нарушение формальных (правовых) или неформальных (мораль, обычаи, традиции, мода) норм, но и «девиантный» образ жизни, «девиантный» стиль поведения, не соответствующие принятым в данном обществе, субкультуре, группе.

Бесчисленное множество проявлений девиантного поведения, зависимость оценки поведения как «нормального» или же «отклоняющегося» от ценностей, норм, ожиданий (экспектаций) общества, группы, субкультуры, изменчивость оценок со временем, конфликт оценок различных групп, в которые входят люди, наконец, субъективные представления исследователей (девиантологов) — все это затрудняет выработку более или менее устойчивых и однотипных определений девиантного поведения. Приведем лишь некоторые примеры.

Так, по мнению А. Коэна (A. Cohen), девиантное поведение, это «такое поведение, которое идет вразрез с институционализированными ожиданиями, то есть с ожиданиями, разделяемыми и признаваемыми законными внутри социальной системы»[15]. E. Goodсчитает, что девиантность это «поведение, которое некоторые люди в обществе находят оскорбительным (обидным, неприятным) и которое вызывает – или может вызывать в случае обнаружения – неодобрение, наказание или враждебность по отношению к субъектам такого поведения»[16]. Девиантным называют поведение, которое не соответствует нормам и ролям. При этом одни социологи в качестве точки отсчета («нормы») используют ожидания (экспектации) соответствующего поведения, а другие – эталоны, образцы поведения[17]. Некоторые полагают, что девиантными могут быть не только действия, но и идеи, взгляды[18]. Девиантное поведение нередко связывают с реакцией общества на него и тогда определяют девиацию как «отклонение от групповой нормы, которое влечет за собой изоляцию, лечение, тюремное заключение или другое наказание нарушителя»[19].

Исходя из этих, самых общих представлений, девиантное поведение (deviant behavior) можно определить, как поступок, действие человека (группы лиц), не соответствующие официально установленным или же фактически сложившимся в данном обществе (культуре, субкультуре, группе) нормам и ожиданиям.

При этом под «официально установленными» имеются в виду формальные, правовые нормы, а фактически сложившиеся – нормы морали, обычай, традиция.                  

Первоначально приходилось оговаривать (или понимать из контекста) в каком смысле употребляется выражение «девиантное поведение»: как характеристика индивидуального поведенческого акта или же как социальный феномен. Позднее для обозначения последнего стали применять термины «девиация» («отклонение»), «девиантность» или же «социальная девиация» («социальное отклонение»). В качестве сложного социального явления девиации определяются как «такие нарушения социальных норм, которые характеризуются определенной массовостью, устойчивостью и распространенностью при сходных социальных условиях»[20].

В английском языке, на котором написано большинство мировой девиантологической литературы, для характеристики соответствующего социального явления, свойства общества порождать «отклонения», обычно употребляется слово deviance– девиантность («отклоняемость», хотя по-русски это «не звучит»). Так, 29-й Исследовательский комитет Международной социологической ассоциации носит название «Deviance and Social Control». Кстати говоря, если сама Ассоциация была основана в 1948 г., то Исследовательский комитет «Deviance and Social Control» образован лишь в 1974 г., что лишний раз свидетельствует о молодости девиантологии.

Современная «Энциклопедия криминологии и девиантного поведения» (2001 г.) различает три основных подхода в определении девиантности: девиантность как поведение, нарушающее нормы (R. Akers, M. Clinard, R. Meier, A. Liska, A. Thio); девиантность как «реагирующая конструкция» (D. Black, H. Becker, K. Erickson, E. Goode); девиантность как нарушение прав человека (H. Schwendinger, J. Schwendinger)[21]. Если первый и третий из этих подходов не нуждаются в комментариях, то на втором следует остановиться подробнее.

Со второй половины ХХ столетия в социологии все настойчивее формируется «конструктивистский» подход ко многим социальным реалиям[22]. Оказывается, значительное количество социальных институтов и феноменов («фактов») не столько существуют объективно, per se, sui generis, сколько искусственно «сконструированы». Такие понятия, как «преступность», «организованная преступность», «наркотизм», «коррупция», «терроризм», «проституция» и множество других – суть социальные «конструкты»[23].

Взгляд на девиантность и ее различные проявления как определенные конструкты, «изготовленные» в процессе реагирования общества на нежелательные виды поведения, преобладает в современной социологии девиантности и является, с моей точки зрения, весьма продуктивным. Процесс конструирования девиаций (с помощью политических решений, статистики, средств массовой информации – СМИ и др.) подробно описан во многих трудах[24]. Роли СМИ в процессе конструирования девиаций посвящен раздел «Медиа и конструкция преступлений и девиантности» в сборнике статей «Социология преступности и девиантности»[25]. По мнению известных немецких криминологов H. Hessи S. Scheerer, преступность не онтологическое явление, а мыслительная конструкция, имеющая исторический и изменчивый характер. Преступность почти полностью конструируется контролирующими институтами, которые устанавливают нормы и приписывают поступкам определенные значения. Преступность – социальный и языковый конструкт[26]. Как происходит конструирование одной из современных разновидностей преступности – «преступлений ненависти» («Hate Crimes»), т.е. преступных посягательств против «ненавистных» меньшинств (афро-, испано-, арабо- и азиатоамериканцев, евреев, геев, лесбиянок и т.п.), исследовано в книге американских криминологов[27]. В этом конструировании («"Hate Crime" is a social construct») принимают участие СМИ и политики, ученые и ФБР. Процесс конструирования «коррупции» показан в диссертационном исследовании И. Кузнецова[28].

Сторонники понимания девиантности как «реагирующей конструкции» исходят из того, что общество и государство, считая необходимым реагировать на те или иные социально значимые поведенческие формы, конструируют вид очередного «козла отпущения»: «мафия», «наркотизм», «гомосексуализм», «коррупция», «терроризм» и т.п.

Конечно, за этими «этикетками» скрываются некие объективные реалии, формы человеческой жизнедеятельности и их носители, субъекты действий[29]. Но общественная или государственная оценка этих проявлений девиантности, само отнесение определенных форм деятельности к девиантным – результат сознательной работы властных, идеологических институтов, формирующих общественное сознание. Огромная роль в такой «конструкторской» деятельности принадлежит политическому режиму[30].

Если девиантное поведение – предмет, прежде всего, психологии, то девиантность, как социальное явление, — объект социологии девиантности (девиантологии).

Снашей точки зрения, можно определить социальные девиации, девиантность(deviance)как социальное явление, выражающееся в относительно массовых, статистически устойчивых формах (видах) человеческой деятельности, не соответствующих официально установленным или же фактически сложившимся в данном обществе (культуре, группе) нормам и ожиданиям.

Разумеется, предлагаемые нами определения (и девиантного поведения, и девиантности) – лишь одни из возможных. Они страдают всеми грехами определений, но могут служить своеобразным посохом в дальнейших странствиях в мире социальных отклонений.

Встречающиеся в литературе термины «асоциальное» и «антисоциальное поведение» не точны хотя бы потому, что девиантное поведение так же социально, как и «нормальное». Термин «патология» («социальная патология») также неудачен. Слово «патология» происходит от греческих ????? – страдание и ????? – слово, учение, и в буквальном смысле означает науку о болезненных процессах в организме живых существ (человека и животного). В переносном, этимологически неточном смысле, патология это – болезненные нарушения строения, функционирования или развития каких-либо органов или проявлений живых организмов (патология сердца, патология желудка, патология умственного развития). Перенос медицинского (анатомического, физиологического) термина в социальную сферу двусмыслен и несет «биологическую» нагрузку, «биологизирует» социальную проблему. Наконец, как мы увидим ниже, девиации могут быть полезны, прогрессивны, тогда как термин «патология» воспринимается как нечто отрицательное, нежелательное.

Исходным для понимания отклонений является понятие нормы. В теории организации сложилось наиболее общее – для естественных и общественных наук – понимание нормы как пределов, меры допустимого. Это такие характеристики, «границы» свойств, параметров системы, при которых она сохраняется (не разрушается) и может развиваться. Для физических и биологических систем это допустимые пределы структурных и функциональных изменений, при которых обеспечивается сохранность и развитие системы. Это – естественная, адаптивная норма, отражающая закономерности существования системы. Так, биологическая система существует при определенных «нормативах» температуры тела (для человека от +36° до +37°С), артериального давления (для человека в среднем 80/120 мм ртутного столба), водного баланса и т.п.

Социальная нормавыражает исторически сложившиеся в конкретном обществе пределы, меру, интервал допустимого (дозволенного или обязательного) поведения, деятельности индивидов, социальных групп, социальных организаций. В отличие от естественных норм протекания физических и биологических процессов, социальные нормы складываются (конструируются!) как результат отражения (адекватного или искаженного) в сознании и поступках людей закономерностей функционирования общества. Поэтому социальная норма может либо соответствовать законам общественного развития (и тогда она является «естественной»), либо отражать их неполно, неадекватно, являясь продуктом искаженного (идеологизированного, политизированного, мифологизированного, религиозного) отражения объективных закономерностей. И тогда оказывается анормальной сама «норма», «нормальны» же (адаптивны) отклонения от нее.

Принципиальным для понимания социальных отклонений, девиантности и предмета девиантологии как науки является осознание относительности, релятивности социальной «нормы» и социальных «отклонений». В природе, в реальной социальной действительности не существует явлений, видов деятельности, форм поведения «нормальных» или же «девиантных» по своей природе, по содержанию, per se, sui generis. Те или иные виды, формы, образцы поведения «нормальны» или «девиантны» только с точки зрения сложившихся (установленных) социальных норм в данном обществе в данное время («здесь и сейчас»). «Что считать отклонением, зависит от времени и места; поведение «нормальное» при одном наборе культурных установок, будет расценено как «отклоняющееся» при другом»[31]. Относительность (релятивность) девиантности и девиантность как социальный конструкт подробно обосновываются в книге J.Curra[32].

Нет ни одного поведенческого акта, который был бы «девиантен» сам по себе, по своему содержанию, независимо от социального контекста. Так, «преступное» употребление наркотиков, в частности производных каннабиса, было допустимо, «нормально», легально во многих азиатских странах, да и в современных Нидерландах, Чехии, четырех штатах США, КНДР и ряде других стран, список которых все расширяется; распространенное «законное» потребление алкоголя – незаконно, преступно в странах мусульманского мира; легальное сегодня курение табака было запрещено под страхом смертной казни в средневековой Испании; умышленное причинение смерти (убийство) – тягчайшее преступление, но и … подвиг в отношении противника на войне.

С нашей точки зрения, вся жизнь человека есть ни что иное, как онтологически нерасчлененный процесс жизнедеятельности по удовлетворению своих потребностей. Я устал и выпиваю бокал вина или рюмку коньяка, или выкуриваю «Marlboro», или выпиваю чашку кофе, или нюхаю кокаин, или выкуриваю сигарету с марихуаной… Для меня все это лишь средства снять усталость, взбодриться. И почему первые четыре способа социально допустимы, а два последних «девиантны», а то и преступны, наказуемы – есть результат социальной конструкции, договоренности законодателей «здесь и сейчас» (ибо бокал вина запрещен в мусульманских странах, марихуана разрешена в Нидерландах, курение табака было запрещено в Испании во времена Колумба и т.д.). Иначе говоря, жизнедеятельность человека – пламя, огонь, некоторые языки которого признаются – обоснованно или не очень – опасными для других, а потому «тушатся» обществом (в случае морального осуждения) или государством (при нарушении правовых запретов).

Эти примеры можно умножать до бесконечности. Важно помнить: когда девиантология изучает девиантность и девиантное поведение, речь всегда должна идти о конкретном обществе, конкретной нормативной системе и об отклонениях от действующих в данном обществе норм – не более. В другом обществе, в другое время рассматриваемая «девиантность» может не быть таковой.

Более того, социальные девиации и девиантное поведение могут иметь для системы (общества) двоякое значение. Одни из них – позитивные – выполняют негэнтропийную функцию, служат средством (механизмом) развития системы, повышения уровня ее организованности, устраняя устаревшие стандарты поведения. Это – социальное творчество во всех его ипостасях (техническое, научное, художественное и др.)[33]. Другие же – негативные – дисфункциональны, дезорганизуют систему, повышают ее энтропию. Это преступность, наркотизм, коррупция, терроризм и др.

Однако, во-первых, границы между позитивным и негативным девиантным поведением подвижны во времени и пространстве социумов.

Во-вторых, в одном и том же обществе сосуществуют различные нормативные субкультуры (от научного сообщества и художественной богемы до преступных сообществ и субкультуры наркоманов). И то, что «нормально» для одной из них – «девиантно» для другой или для общества в целом.

В-третьих, «а судьи – кто»? Кто и по каким критериям вправе оценивать «позитивность – негативность» социальных девиаций? Равно как и «нормальность – анормальность».

И, наконец, самое главное: организация и дезорганизация, «норма» и «аномалия» (отклонение), энтропия (мера хаотичности, неупорядоченности) и негэнтропия (мера организованности, упорядочения) дополнительны (в понимании Н. Бора). Их сосуществование неизбежно, они неразрывно связаны между собой, и только совместное их изучение способно объяснить исследуемые процессы. «Порядок и беспорядок сосуществуют как два аспекта одного целого и дают нам различное видение мира»[34].

Более того, еще Тит Лукреций Кар провидчески писал о clinamen (отклонениях) как conditio sine qua non(необходимые условия) развития, ибо, как говорил Лукреций о «телах изначальных» (атомах):

         Если ж, как капли дождя они вниз продолжали бы падать,

         Не отклоняясь ничуть на пути в пустоте необъятной,

         То ни каких бы ни встреч, ни толчков у начал не рождалось,

         И ничего никогда породить не могла бы природа[35].

 

И здесь мы подходим к теме чрезвычайной важности для последующего изложения. Девиации присущи всем уровням и формам организации мироздания. В современной физике и химии отклонения обычно именуются флуктуациями, в биологии – мутациями, на долю социологии и психологии выпали девиации.

Существованиекаждой системы (физической, биологической, социальной) есть динамическое состояние, единство процессов сохранения и изменения. Девиации (флуктуации, мутации) служат механизмом изменчивости, а, следовательно, существования и развития каждой системы. Без девиаций «ничего никогда породить не могла бы природа», а «порождения» природы не могут без девиаций изменяться (развиваться). Отсутствие девиаций системы означает ее не-существование, гибель («а на кладбище все спокойненько»).

Чем выше уровень организации (организованности) системы, тем динамичнее ее существование и тем большее значение приобретают изменения как «средство» сохранения. Неравновесность, неустойчивость становится источником упорядоченности (по И. Пригожину, «порядок через флуктуации»[36]). Так что для биологических и социальных систем характерен переход от гомеостаза (поддержание сохранения, стабилизированного состояния) к гомеорезу (поддержанию изменений, стабилизированному потоку)[37].

Поскольку существование и развитие социальных систем неразрывно связано с человеческой деятельностью, осуществляется через нее, постольку социальные девиации (девиантность социальных систем, обществ) реализуются, в конечном счете, через человеческую деятельность – девиантное поведение. В этом смысле девиантность есть прорыв тотальной жизнедеятельности через (сквозь) социальную форму.

Именно отклонения как всеобщая форма изменений обеспечивает «подвижное равновесие» (Ле-Шателье) или «устойчивое неравновесие» (Э. Бауэр) системы, ее сохранение, устойчивость через изменения. Другое дело, что само изменение может быть эволюционно (развитие, совершенствование, повышение степени организованности, адаптивности) и инволюционно.  Но поскольку все сущее конечно (смертно), постольку и инволюционные, энтропийные процессы закономерны и, увы, неизбежны.

Положение о позитивных девиациях дискуссионно в отечественной науке. Часть ученых разделяют нашу позицию о наличии «симметрии» в отклонениях[38]. Другие – возражают, считая, что девиантность включает только негативные социальные явления[39]. В массовом сознании девиантность действительно связана обычно с негативными явлениями, поступками. Само слово «девиантность» приобрело негативный оттенок[40]. Так, «олимпийских золотых медалистов, которые конечно не нормальные люди, никогда не назовут девиантами, потому что они ненормальны скорее «правильно», чем «неправильно»»[41].

Однако бытовое, обыденное представление и научное, теоретическое понимание не всегда совпадают, да и не должны совпадать. Обоснование авторской точки зрения по поводу позитивных девиаций излагается во многих работах, а специально – в статье 1990 г.[42] и выше названной коллективной монографии (2015).

Наконец, еще один сюжет из жизни девиаций. Мир устроен таким образом, что более или менее длительное существование тех или иных систем и процессов возможно лишь в случае их адаптивности и функциональности – выполнения определенных «ролей» в жизни других – более общих систем и процессов. Так, нервная система, мышцы, скелет, органы зрения, слуха, сердечно-сосудистая система выполняют определенные функции в системе «организм», а семья, государство, право, экономика, идеология, образование, здравоохранение выполняют определенные функции в системе «общество».

В процессе эволюционного отбора неадаптивные, нефункциональные системы, процессы, формы человеческой жизнедеятельности элиминируются (ликвидируются, отмирают). Сохраняющиеся же, очевидно, адаптивны, выполняют те или иные явные и/или латентные (Р. Мертон) функции. «Наличие, постоянное сохранение в обществе преступности невозможно без признания того, что и преступность выполняет определенную социальную функцию, служит формой либо регулятивной, либо адаптационной (приспособительной) реакции на общественные процессы, явления, институты»[43]. Так вот, «вечность» преступности, потребления веществ, влияющих на центральную нервную систему (наркотики, алкоголь и др.), проституции, коррупции, не говоря уже о позитивных девиациях – творчестве, свидетельствует о том, что все существующие проявления девиантности – функциональны, несут ту или иную социальную нагрузку, играют определенные социальные роли. Или, как выражался Гегель, «имеют основания», а потому – «все действительное разумно».

Проблема функций девиантности служит предметом научного обсуждения. Так, А.М. Яковлев исследует функции организованной экономической преступности: «обеспечить незаконным путем объективную потребность, не удовлетворяемую в должной мере нормальными социальными институтами»[44]. Преступные связи и отношения, элементы экономической преступности «возникают там и постольку, где и поскольку, объективная потребность в организации и координации экономической деятельности не получает адекватного отражения в организационной и нормативной структуре экономики как социального института»[45]. Функциональность «теневой экономики», включая нелегальное предпринимательство и коррупционные связи подробно исследуются в работах И. Клямкина, Л. Тимофеева, Т. Шанина и др.[46]. Анализу функции взятки, коррупции посвящены труды В. Рейсмена, Л. Тимофеева[47]. В уже упоминавшейся книге Palmerи Humpheryприводится перечень латентных функций девиантного поведения: интеграция группы; способствование установлению и прояснению морального кодекса (правил) общества; «отдушина» для агрессивных тенденций; «бегство» или безопасный «клапан»; предупредительный сигнал о неизбежных социальных изменениях; действенное средство социальных изменений; средство достижения и роста (упрочения) самоидентификации; а также иные функции[48]

Девиантология: понятие, предмет, место в системе наук

В недрах социологии зародилась и сформировалась социология девиантного (отклоняющегося) поведения как специальная (частная) социологическая теория, которая со временем получила более точное название – социология девиантности и социального контроля (Sociology of Deviance and Social Control). Социология девиантности оказалась той научной дисциплиной, отраслью социологии, которая претендует на изучение и объяснение самых различных проявлений «социального зла». И не только «зла», как мы видели выше.

Пожалуй, основной недостаток названия «социология девиантности и социального контроля» – многословие. Кроме того, девиантность и девиантное поведение изучаются и в рамках естественных наук – биологии, психологии. Поэтому нами был введен в научный оборот новый термин – «девиантология».

Девиантология (deviantology) – наука, изучающая социальные девиации (девиантность) и реакцию общества на них (социальный контроль).

Достоинство этого названия – его краткость. К тому же этот термин вполне отвечает принципу наименования научных дисциплин и отраслей науки по формуле: обозначение предмета + «логия» (от греч. ????? – слово, учение) – антропология, биология, геология, зоология, криминология и т.п. Девиантология учитывает интересы и других наук, а ряд девиаций изучается комплексными естественно?общественными дисциплинами (самоубийства – суицидологией, пьянство и наркотизм – наркологией). «Девиантология» как термин (научное направление давно существует и развивается) начал активно использоваться в отечественной науке[49].

Девиантологияв перспективе может стать более общей теорией девиаций в природе и обществе (на физическом, биологическом, социальном уровнях организации мироздания). В широком смысле, это наука о тех clinamen(отклонениях), которые, по Лукрецию, являлись conditio sine qua non(необходимые условия) развития.

Как любая наука, девиантология (социология девиантности и социального контроля) имеет свою историю, немаловажную для понимания и объяснения девиаций и девиантного поведения.

Таким образом, предметом девиантологии служат:

·девиантность как социальный феномен;

·различные виды девиантности;

·девиантное поведение как индивидуальный поведенческий акт;

·генезис девиантности и ее отдельных проявлений;

·механизм индивидуального девиантного поведения;

·реакция общества на девиантность (социальный контроль);

·история девиантологии;

·методология и методика девиантологических (социологических, психологических) исследований.      

  Какое место в системе наук занимает девиантология?

Выше говорилось о том, что сегодня она является отраслью социологии, одной из специальных (частных) социологических теорий. В свою очередь, с нашей точки зрения, социология девиантности служит более общей теорией по отношению к наукам, изучающим отдельные проявления девиантности: криминологии (наука о преступности), суицидологии (наука о самоубийствах и суицидальном поведении), «аддиктологии» (наука об аддикциях, пристрастиях, зависимостях – алкогольной, наркотической, табачной, игорной, компьютерной и др.), отчасти сексологии (наука о сексуальном поведении, включая «отклоняющееся» — перверсии), социологии творчества.

Оговорюсь – если в криминологии высказанная точка зрения достаточно распространена[50], то моя позиция в отношении суицидологии, «аддиктологии», сексологии и социологии творчества, несомненно, вызовет возражения.

Суицидологию принято считать междисциплинарной наукой, объединяющей социологический, психологический, медицинский подходы. Об «аддиктологии», насколько мне известно, никто еще не слышал. Употребление и злоупотребление алкоголем и наркотиками традиционно изучает наркология – медицинская наука (точнее, психиатрия, иногда допускающая в свои владения психологию). Социологии творчества, к сожалению, практически не существует (в отличие от бурно развивающейся психологии творчества). Ее предметом занимаются отчасти психология творчества, отчасти социология науки и социология искусства. Вместе с тем, мне кажется, что высказанные соображения имеют определенные основания и вызваны не желанием совершить «революцию», а, несколько упорядочить систему общественных наук, включая социологию. И побудить в ходе дискуссии расширить и уточнить рамки девиантологии и ее «дочерних» дисциплин.

По мере развития девиантологии формируются частные девиантологические науки (дисциплины): военная девиантология, теория социального контроля, подростковая девиантология (у нее двое родителей – девиантология и ювенология[51]) и др.

Все формы, виды девиантности суть социальные феномены. Они имеют общий генезис (социальные «причины»), взаимосвязаны между собой, нередко влияют друг на друга. Некоторое эмпирическое подтверждение этому мы усматривали в результатах наших исследований и при анализе работ других авторов. Социологический подход к суициду, пьянству и наркотизму, проституции мы находим в трудах Э. Дюркгейма, Г. Зиммеля, Р. Мертона, П. Сорокина, М. Гернета, да и К. Маркса с Ф. Энгельсом, на которых «не модно» ссылаться в современной России, но чьи научные достижения высоко оцениваются мировой наукой.

Да, при изучении индивидуального преступного, суицидального, аддиктивного, сексуального поведения роль психологии, наркологии, а нередко и биологии несомненна. Но изучение преступности, пьянства, наркотизма, проституции как социальных явлений, а также социальной реакции на них – предмет социологии и, прежде всего, социологии девиантности и социального контроля (девиантологии) и ее подотраслей – криминологии, суицидологии, аддиктологии, сексологии (точнее, той ее части, которая занимается сексуальными перверcиями). Обоснование социологии творчества как подотрасли девиантологии связано с признанием позитивных девиаций, наряду с негативными.

Девиантология несомненно связана как с «родительницей» — социологией, так и с «детьми» — криминологией, суицидологией, аддиктологией и др., а также с различными отраслями социологических знаний – социологией семьи, социологией культуры, социологией науки, военной социологией и др. Кроме того, девиантология широко использует достижения психологии, демографии, статистики, применяет математические методы обработки результатов исследований. Зависимость социальных девиаций от экономических процессов (прежде всего, экономического неравенства) обусловливает взаимный интерес девиантологии и экономики. На многие проявления девиантности существенно влияют особенности той или иной культуры. Культуры – понимаемой в широком смысле, как способа человеческого существования, человеческой деятельности[52]. Культурология оказывается важным «соратником» девиантологии (отметим, что культура задает «формы» девиантных проявлений, а девиантное поведение служит «средством» изменения культуры). Не случайно активное развитие современной «культуральной криминологии».[53] Неравномерность распространения различных форм девиантности в пространстве заставляет обратиться к географии (известно, например, такое направление в криминологии как география преступности).

Некоторые достижения

Что нового привнесла девиантология в наши знания о преступности и суициде, наркотизме и проституции, терроризме и… творчестве?

Многие трудности   при изучении преступности и ее видов, наркотизма, пьянства, коррупции, проституции и других форм девиантности (тем более – социального творчества) возникали в результате попыток рассматривать их как относительно самостоятельные явления, со своими специфическими причинами, закономерностями, а, следовательно, и методами противодействия (или развития) со стороны общества и государства. Такой подход в значительной мере объясняется научной традицией и профессиональной специализацией (криминолог изучает преступность, нарколог наркотическую и алкогольную аддикцию, суицидолог – самоубийства, сексолог – сексуальные перверсии). Между тем, различные виды девиантности имеют общий генезис, взаимосвязаны между собой, проявляют общие закономерности, что не исключает и специфические «видовые» особенности. Девиантология и призвана «объединить» все знания, относящиеся к девиантным проявлениям, и двигаться дальше по пути выявления общих закономерностей, генезиса, эффективных методов социального контроля.

Так, многочисленными исследованиями установлена существенная зависимость насильственных преступлений, самоубийств, алкоголизации и наркотизации от социально-экономического неравенства. Об этом свидетельствуют, в частности, результаты исследований С.Г. Олькова и И.С. Скифского, показавшие тесную корреляционную зависимость тяжких насильственных преступлений и самоубийств от динамики таких показателей экономического неравенства, как децильный (фондовый) коэффициент и индекс Джини[54]. В России, по данным МВД РФ, доля лиц без постоянного источника дохода (своеобразный аналог «исключенных» — excluded) в общей массе преступников достигла к 2014 году 66%, а по тяжким насильственным преступлениям – 72-75%. «Исключенные» из активной экономической, социальной, культурной жизни оказываются социальной базой преступности, пьянства, наркотизма, проституции, суицидального поведения[55].

Назовем некоторые закономерности, подтверждающие общую социальную природу различных видов девиантности, как сложного социального явления.  

Во-первых, отмечается относительная устойчивость установленных связей и зависимостей. Так, издавна и в различных обществах наблюдалась обратная корреляционная зависимость между степенью алкоголизации и наркотизации отдельных групп населения (прежде всего, молодежи); между убийствами и самоубийствами; между женской преступностью и проституцией[56]. Весенне-летний пик и осенне-зимний минимум самоубийств, выявленный Э. Дюркгеймом на примере Франции ХIХ в., наблюдается и в настоящее время в различных странах, включая Россию.

Во-вторых, взаимосвязи различных форм девиантности носят сложный, противоречивый характер, часто не отвечающий обыденным представлениям. Так, хотя нередко наблюдается «индукция» различных проявлений девиантности, когда одно негативное явление усиливает другое (алкоголизация нередко провоцирует насильственные преступления, наркотизация – корыстные, бюрократизация — коррупцию), однако, эмпирически прослеживаются и обратные связи, когда, например, увеличение алкоголизации сопровождается снижением уровня преступности и наоборот (исследования С.Г. Олькова, О.А. Ольковой, И.С. Скифского); в обратной корреляционной зависимости «разводятся» убийства и самоубийства[57]; прослеживается связь между террором и терроризмом[58]. П. Вольф отмечает, что «низкая степень индустриализации обуславливает высокий уровень преступности против личности и небольшое количество преступлений против собственности. Высокая степень индустриализации предполагает низкий уровень зарегистрированной преступности против личности, зато количество преступлений против собственности возрастает»[59]. Различные формы девиантности соотносятся между собой не как «причина» и «следствие» (некорректны идеологические штампы, все еще распространенные в массовом сознании, типа «пьянство – путь к преступлению», «наркоманы – преступники» и т.п.), а как рядоположенные социальные феномены, имеющие «за спиной» общий генезис.

Различные девиантные проявления могут в одних условиях «накладываться», усиливая друг друга, в других – «разводиться» в обратной зависимости, «гася» одно другое. Иначе говоря, происходит «интерференция» различных форм девиантности. Это, как нам кажется, теоретически и практически важная закономерность, не познанная до конца. Конкретизация условий и характера «интерференции» — дело будущих исследований.

В-третьих, очевидна зависимость различных форм девиантности от «среды» (экономических, социальных, политических, культурологических факторов). При этом различные проявления девиантности по-разному «чувствительны» к тем или иным средовым воздействиям. Известно, например, что во время войн снижается уровень самоубийств (Э. Дюркгейм), включая Первую (М. Гернет) и Вторую (А. Подгурецкий) мировую. В периоды экономических кризисов растет корыстная преступность и снижается насильственная («гуманизация преступности» по В.В. Лунееву), а экономический «бум» влечет сокращение корыстных преступлений при «взрыве» насильственных, а также алкоголизации и наркотизации населения[60]. Это позволило американским исследователям заметить: «коэффициенты преступности, как и женские юбки, ползут вверх в периоды процветания» и «чем больше богатство, тем гуще грязь»[61]

В-четвертых, заслуживают особого внимания сложные взаимосвязи негативных и позитивных девиаций. Наши эмпирические исследования начала 1970-х годов досуговой деятельности жителей г. Орла и осужденных орловчан (до момента их ареста) показали, что в части пассивного потребления культуры осужденные отстают от населения в целом. Они меньше читают, слушают радио, смотрят телевизионные передачи, реже посещают музеи и театры. Однако в сфере самодеятельного творчества активнее были те, кто позднее оказался в числе осужденных! Представители такой маргинальной группы, как служащие без специального образования, показали наиболее высокие коэффициенты криминального и суицидального поведения, а также – самодеятельного творчества[62]. Аналогичные данные были получены нами и при сравнительном обследовании ленинградцев, осужденных за совершение тяжких насильственных преступлений, и контрольной группы населения города (конец 1970-х годов). Если в целом уровень потребления культуры у осужденных ниже, то по ряду показателей активной досуговой деятельности, включая самодеятельное творчество, он оказался выше. К подобному выводу пришли и москвичи, проводившие исследования в г. Тольятти: «более активными в досуге (во всех его сферах) оказались осужденные в сравнении с законопослушными гражданами. Этот факт требует объяснения, но не может быть следствием случайности»[63]. А.А. Габиани выявил резко повышенную долю бывших спортсменов – мастеров и кандидатов в мастера среди наркоманов Грузии (25%). А в «постсоветское» время многие бывшие спортсмены пополнили ряды организованной преступности.

Эти результаты исследований могут интерпретироваться как показатели повышенной социальной активности лиц («пассионариев», по Л. Гумилеву), не сумевших ее реализовать в социально-полезных формах (творчестве) и «проявивших» себя в негативно девиантном поведении. Все это позволило мне предположить наличие своеобразного «баланса социальной активности» и системы факторов, определяющих ее структуру и динамику. В первом приближении баланс социальной активности в определенном пространственно-временн?м континууме может быть представлен как:

                                            e         e?        e2

                                  ? pi+? ni + ?ki= 1,

                                                  i=1        i=1           i=1

 

         где: p — квантифицированные позитивные формы девиантного поведения, n – квантифицированные формы негативных форм девиантного поведения, k — квантифицированные формы «нормального», конформного поведения.

При этом увеличение интенсивности (уровня) одних форм активности (p — позитивных или же n — негативных девиаций) приводит к снижению интенсивности других форм по принципу «сообщающихся сосудов»[64]. Возможен и вариант одновременного увеличения (уменьшения) значений pи n при соответствующем снижении (увеличении) значения k. Эмпирические данные свидетельствуют о том, что в определенные (революционные?) периоды истории увеличиваются и позитивные, и негативные девиации при сокращении конформного поведения.

Высказанные гипотезы («интерференция» социальных девиаций, «баланс социальной активности» и др.) представляют не только теоретический, но и практический интерес. Установление достоверных и устойчивых (закономерных) связей между различными проявлениями девиантности, между их позитивными и негативными формами могут быть использованы в системе социального контроля в целях нейтрализации одних, стимулирования других, «канализирования» социальной активности в социально-полезном направлении.

Представляется особенно важным и перспективным развитие девиантологии в условиях современного общества постмодерна, когда процессы глобализации, виртуализации, фрагментаризации, консьюмеризации приводят к «девиантизации» общественных отношений и взаимодействия фрагментов общества. Но это уже тема следующей главы.

 




[1] Глава 1 монографии: Современная девиантология: методология, теория, практика / ред. Ю.А. Клейберг, Kwami S. Dartey. London: UK Academy of Education, 2016. С. 9-34.


[2] Например: Гилинский Я.И. Отклоняющееся поведение – объект правового воздействия // Человек и общество. Вып. XII. — Л.: ЛГУ, 1973. С.144-156; Отклоняющееся поведение молодежи. Сборник статей. — Таллин, 1979.


[3] Социальный контроль над девиантностью в современной России / ред. Я. Гилинский. — СПб.: СПб Ф ИСРАН, БИЭПП, 1998.


[4] Моисеев Н.Н. Расставание с простотой. — М.: Аграф, 1998. С.13,22.


[5] Интервью с профессором Н. Луманом // Проблемы теоретической социологии / ред. А.О. Бороноев. — СПб.: Петрополис, 1994. С.246.


[6]Higgins P., Butler R. Understanding Deviance.-  McGraw-Hill Book Company, 1982. p. 8. Здесь и далее перевод автора(Я.Г.).


[7]Sumner C. The Sociology of Deviance. An Obituary. — Buckingham: Open University Press, 1994. p. 3.


[8]Luhmann N. Beobachtungen der Moderne. — Opladen: Westdeutscher Verlag 1992.


[9] Монсон П. Лодка на аллеях парка. Введение в социологию. — М.: Изд-во «Весь мир», 1995. С. 63.


[10] Бауман З. Мыслить социологически. — М.: Аспект Пресс, 1996. С.193.


[11] Бурдье П. За рационалистический историзм // Социо-логос постмодернизма. — М.: Институт экспериментальной социологии, 1996. С.15.


[12] Sumner C., 1994. Ibid.


[13] Например: Лайне М. Криминология и социология отклоненного поведения. — Хельсинки: Центр обучения тюремных служащих, 1994.


[14]Downes D., Rock P. Understanding Deviance. A Guide to the Sociology of Crime and Rule-Breaking. Third edition. — Oxford University Press, 1998. pp. VII, 1.


[15] Коэн А. Исследование проблем социальной дезорганизации и отклоняющегося поведения. В: Социология сегодня.-  М.: Прогресс, 1965.  С.520-521.


[16] Goode E.  Deviant Behavior. Second Edition. — New Jersey: Englewood Cliffs, 1984.  p.17.


[17]Palmer S., Humphery J. Deviant Behavior: Patterns, Source and Control. — NY-L: Plenum Press, 1990. p.3.


[18]Higgins P., Butler R., 1982. Ibid. p.2.


[19] Смелзер Н. Социология. — М.: Феникс, 1994. С.203.


[20] Социальные отклонения. 2-е изд. — М., 1989. С.95.


[21]Bryant C. (Editor-in-Chief). Encyclopedia of Criminology and Deviant Behavior. Vol.1. Historical, Conceptual, and Theoretical Issues. — Brunner-Routledge, 2001. pp. 88-92.


[22] Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. — М.: Медиум, 1995.


[23] См.: Гилинский Я. Криминология: Теория, история, эмпирическая база, социальный контроль. 3-е изд. — СПб.: Алеф-Пресс, 2014. С.39-44; Конструирование девиантности / ред. Я Гилинский. — СПб: ДЕАН, 2011; Социальные проблемы: конструкционистское прочтение / ред. И. Ясавеев. Казань: Изд-во Казанского университета, 2007.


[24]Curra J. The Relativity of Deviance. — SAGE Publications, Inc., 2000; Goode E., Ben-Yehuda N. Moral Panics: the Social construction of Deviance. — Blackwell Publishers, 1994; Petrovec D. Violence in the Media. — Ljubljana: Mirovni In?titut, 2003; Pfuhl E., Henry S. The Deviance Process. Third Edition. —  NY: Aldine de Gruyter, 1993.


[25]Caffrey S., Mundy G. (Eds.) The Sociology of Crime and Deviance: Selected Issues. — Greenwich University Press, 1995.


[26]Hess H., Scheerer S.  Was ist Kriminalit?t? // Kriminologische Journal. 1997. Heft 2.


[27]Jacobs J., Potter K. Hate Crimes: Criminal Law & Identity Politics. —  Oxford University Press, 1998.


[28] Кузнецов И.Е. Коррупция в системе государственного управления: социологическое исследование.      Дис….канд. социологических наук. — СПб ГУ, 2000.


[29] См.: Оукс Г. Прямой разговор об эксцентричной теории. В: Теория и общество: Фундаментальные проблемы. – М.: Канон-Пресс-Ц, 1999. С.292-306.


[30] См.: Гилинский Я. Девиантность, социальный контроль и политический режим. В: Политический режим и преступность. — СПб: Юридический центр Пресс, 2001. С.39-65.


[31] Гидденс Э. Социология. — М.: Эдиториал УРСС, 1999. С.150.


[32]Curra J. The Relativity of Deviance. — SAGE Publications, Inc., 2000.


[33] Подробнее см.: Творчество как девиантность / ред. Я. Гилинский, Н. Исаев. — СПб: Алеф-Пресс, 2015.


[34] Пригожин И. Философия нестабильности // Вопросы философии. 1991. №6. С.46-52.


[35] Лукреций. О природе вещей. — М.: Наука,1958. С.68.


[36] Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой-  М.: Наука, 1986.


[37] См. статьи К. Уоддингтона и Р.Тома в: На пути к теоретической биологии: 1. Пролегомены. — М.: Мир, 1970.


[38] Яковлев А.М. Социология преступности. — М.: МНЮИ, 2001. С. 56; Ben-Jehuda N. Positive and Negative Deviance: More Fuel for a Controversy // Deviant Behavior. 1990. Vol.11. N3; Higgins P., Butler R., 1982. Ibid. pp. 7-8,10; Palmer S., Humphery J., 1990. Ibid. p. 7.


[39] Социальные отклонения. 1989. Указ. соч. С.97-100.


[40] Bryant C. 2001. Ibid. Vol.1, p. 88.


[41]Wilson P., Braithwaite J. (Eds.) Two Faces of Deviance. — University of Queensland Press, 1978. p.1.


[42] Гилинский Я. Творчество – норма или отклонение? // Социологические исследования. 1990. №2. С. 41-49.


[43] Яковлев А.М. Социология преступности. Указ. соч. С.14.


[44] Яковлев А.М. Социология экономической преступности. — М.: Наука, 1988. С. 21.


[45] Там же. С.43.


[46] Клямкин И., Тимофеев Л. Теневой образ жизни: Социологический автопортрет постсоветского общества. -М.: РГГУ, 2000; Неформальная экономика. Россия и мир / ред. Т. Шанин. — М.: Логос, 1999.


[47] Рейсмен В.М. Скрытая ложь: Взятки: «крестовые походы» и реформы. — М.: Прогресс, 1988; Тимофеев Л. Институциональная коррупция: Очерки истории. — М.: РГГУ, 2000.


[48]Palmer S., Humphery J., 1990. Ibid. pp.12-15.


[49] В 2001 г. вышли книги Е.В. Змановской «Девиантология: психология отклоняющегося поведения» (СПб.) и А.Г. Тюрикова «Военная девиантология: Теория, методология, библиография» (М.), а в октябре 2003 г. в Тюмени состоялась научная конференция «Девиантология в России: история и современность». В 2003 г. вышла книга Т.А. Хагурова «Введение в современную девиантологию». Активно используют этот термин Ю.А. Клейберг («Девиантология: Хрестоматия», 2007; «Девиантология: словарь», 2012; «Девиантология: Учебное пособие», 2014) и, конечно, автор этого текста.


[50]Barak G. Integrating Criminologies. — Allyn and Bacon, 1998. p.22; Lanier M., Henry S. Essential Criminology. -Westview Press, 1998. pp.8,22; Muncie E., McLaughlin (Eds.) The Problem of Crime. — SAGE Publication, 1996. p.12; Хохряков Г. Ф. Криминология. — М.: Юристъ, 1999. С.82; и др.


[51] См.: Основы ювенологии: Опыт комплексного междисциплинарного исследования / ред. Е.Г. Слуцкий. -СПб.: БИС-принт, 2002.


[52] Маркарян Э.С. Очерки теории культуры. — Ереван: Изд-во АН Армянской ССР, 1969. С.66 и др.; Он же. Теория культуры и современная наука (логико-методологический анализ. — М.: Мысль, 1983. С.112 и др.


[53]Ferrell J., Hayward K., Young J. Cultural Criminology. SAGE, 2008; Garland D. The Culture of Control. — Oxford University Press, 2001.


[54] Ольков С.Г. О пользе и вреде неравенства (криминологическое исследование) // Государство и право, 2004, №8; Скифский И.С. Насильственная преступность в современной России: объяснение и прогнозирование. -Тюмень: Вектор Бук, 2007.


[55] Гилинский Я.И. «Исключенность» как глобальная проблема и социальная база преступности, наркотизма, терроризма и иных девиаций // Труды Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации. №6, 2004. С.69-76.


[56] См.: Гернет М.Н. Избранные произведения. — М.: Юридическая литература, 1974. С.140.


[57] См.: Человек как объект социологического исследования. — Л: Изд-во ЛГУ, 1977. С. 101-104; Эффективность действия правовых норм. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1977. С.99-101; Henry A.F., Short J.S. Suicide and Homicide. — Glencoe (Ill): The Free Press, 1954.


[58] Гилинский Я.И. Терроризм: понятие, сущность, перспективы // Труды Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации. №5, 2003. С. 66-69.


[59] Цит. по: Кристи Н. Плотность общества. — М.: Центр содействия реформе уголовного правосудия, 2001. С.74-75.


[60] Некоторые эмпирические данные см.: США: преступность и политика / ред. Б. Никифоров. —  М.: Мысль, 1972. С.237-243; Dolmen L. (Ed.) Crime Trends in Sweden. 1988. — Stockholm, 1990.


[61] Цит. по: США: преступность и политика / ред. Б.С. Никифоров. М., 1972.Указ. соч. С.239.


Читать дальше...

Информация №3 (о международной конференции)


Информация №3 (о международной конференции)

 

20-21 июня в Перми состоялась международная конференция «Исключительность исключенных. Маргинальность в ситуациях исторических вызовов на имперском, советском и постсоветском пространстве».  Насколько мне известно, это первая научная конференция в России, полностью посвященная наисовременнейшей проблеме включения / исключения (inclusion / exclusion), включенных / исключенных (included/ excluded).   

Напомню, в 1960-х – 1970-х годах французские социологи (Р. Ленуар, С. Погам и др.) обратили внимание на процессы включения / исключения, когда одни жители страны активно включены в экономическую, политическую, социальную, культурную жизнь, а другие исключены из этих сфер жизнедеятельности. Крупнейший социолог современности Никлас Луман заметил в конце прошлого столетия: «Наихудший из возможных сценариев в том, что общество следующего столетия примет метакод включения / исключения. А это значило бы, что некоторые люди будут личностями, а другие – только индивидами, что некоторые будут включены в функциональные системы, а другие исключены из них, оставаясь существами, которые пытаются дожить до завтра;… что тесная связь исключения и свободная связь включения различат рок и удачу, что завершатся две формы интеграции: негативная интеграция исключения и позитивная интеграция включения». Пророчество Н. Лумана полностью сбылось, и в современном мире постмодерна, по словам С. Жижека «Противостояние исключенных и включенных является ключевым», сменив разделение общества на классы.

Криминологи осознали важность выявленной социологами закономерности и появились соответствующие труды: Finer C., Nellis M. (Eds.) Crime and Social Exclusion, 1998; Young J. The Exclusive Society: Social Exclusion, Crime and Difference in Late Modernity, 1999, и др. Многочисленные теоретические и эмпирические исследования показали принципиальную значимость разделения всех людей на включенных и исключенных для понимания современных криминогенных факторов и методов социального контроля над преступностью. Частично это нашло отражение в работах автора этих строк (Гилинский Я. «Исключенность» как глобальная проблема и социальная база преступности, наркотизма, терроризма и иных девиаций // Труды Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации. СПб, 2004. С. 69-77; и др.).

Возвращаясь к конференции, следует отметить ее междисциплинарный характер. Докладчиками были историки, политологи, философы, социологи, филологи и примкнувший к ним криминолог… Обсуждались проблемы различных категорий «исключенных» — бездомных, наркоманов, гомосексуалов, заключенных, психических больных, провинциальных маргиналов и даже художников-аутсайдеров. Выставку последних — «Монологи» мы посмотрели после окончания конференции.

Организаторы конференции предоставили мне максимальные возможности участвовать в ней: быть комментатором одной из секций («Маргинализация через репрезентацию») и выступить с лекцией в рамках конференции («Девиантология об «исключенности» и маргинальности»).

Настоящей Информацией, равно как Информацией о конференции в Хельсинки мне хотелось бы привлечь внимание российских коллег к криминологическим, уголовно-правовым, уголовно-исполнительным аспектам актуальнейшей проблемы исключенности, которая широко обсуждается за рубежом экономистами, социологами, криминологами, политиками и политологами.

 

Информация №2 (о международной конференции)


Информация №2

 

16-18 июня в Таллине состоялся XXIX Международный Балтийский криминологический семинар. Напомню, что уже 29 лет ежегодно проходит Балтийский криминологический семинар (de facto — статус международной конференции) последовательно в Эстонии, Латвии, Литве, Ленинграде/Санкт-Петербурге.

В работе нынешнего семинара принимала участие ученые-криминологи Великобритании, Германии, Латвии, Литвы, России, США, Чехии, Эстонии.

Разнообразная тематика включала доклады о подростково-молодежной преступности (Латвия, Чехия, Эстония), наказании, смертной казни, домашнем насилии, безопасности в городском квартале (Olga Siegmunt, Германия), проблеме наркотиков, жертвах, о методах исследования (Annegrete Paul) и философии преступности (Ando Leps). Очень интересно, что в программе семинара оказался доклад Rimante Gaicevskyte (Литва) о стокинге (stalking), поскольку у нас в России эта тема практически полностью отсутствует. Она частично пересекается с hate crimes, но ненависть здесь направлена не против представителей какой-либо этнической, конфессиональной, гендерной и иной социальной или демографической группы населения, а против конкретного лица. Один из частых участников Балтийского семинара, традиционный представитель Американского общества криминологов на европейских криминологических конференциях Chris Eskridge (США) выступил 16 июня с обзорной лекцией, а 17 июня с докладом «Смертная казнь в Америке». Еще до его лекции я в очередной раз в своем докладе («Crime and social control over crime in the postmodern society») посетовал на наличие «вышки» в США, наряду с Китаем и странами мусульманского мира…

В сложных современных условиях не могу не отметить прекрасную организацию конференции эстонскими коллегами и, прежде всего, Анной Маркиной. Ее доклад «Drug treatment as an alternative to punishment» («Лечение в качестве альтернативы наказанию») был актуален как никогда: подтверждение общемирового тренда антинаркотической политики (от «борьбы» к легализации производных каннабиса и медицинской и психологической помощи наркоманам вместо уголовного наказания).

 Как всегда, было очень приятно (и плодотворно) пообщаться с латышско-литовско-эстонскими коллегами. И даже – на русском языке, в отличие от рабочего – английского…  

Информация №1 (о международной конференции)


Информация №1

Уважаемые коллеги!

В июне мне довелось быть участником трех конференций, имеющих непосредственное отношение к криминологии. По каждой из них я представлю краткую информацию.

Первая по времени (14-17 июня) – ежегодный коллоквиум международной организации International Penal and Penitentiary Foundation(IPPF). Я четвертый раз принимаю участие в работе этого фонда (в Льеже, Дублине, Бангкоке и в этом году в Хельсинки). Каждый коллоквиум посвящен определенной теме. Так, в Бангкоке обсуждалось положение женщин в пенитенциарных учреждениях. На этот раз в Хельсинки тема была крайне актуальная и для России: «Overuse in the criminal justice system: on criminalization, prosecution and imprisonment» (несколько вольный перевод: «Избыток (излишек) в системе уголовного правосудия: в криминализации, при судебном преследовании и тюремном заключении»).

В работе коллоквиума принимали участие ученые и практические работники Аргентины, Бельгии, Великобритании, Германии, Греции, Ирландии, Испании, Литвы, Люксембурга, Нигерии, Нидерландов, Новой Зеландии, Норвегии, Португалии, России (в лице автора этих строк), США, Тайваня, Таиланда, Турции, Финляндии, Франции, Чили, Южной Африки, Японии. Представить обзор всех выступлений невозможно, поэтому остановлюсь на том, что произвело особенное впечатление на меня.

Jose Luis Diez-Ripolles(Испания) в обобщающем докладе «Избыток в системе уголовной юстиции: аналитические рамки, обзор законодательства и практики» затронул мою любимую тему исключенности (exclusion) как криминогенном факторе (в Информации-3 я подробно остановлюсь на этой проблеме как главной теме конференции… в Перми). В излишней криминализации деяний докладчик вполне обоснованно усматривает «exclusionary effect». Иначе говоря, путем излишней криминализации государство множит ряды «исключенных» (excluded), как основной базы… преступности. И излишек наказаний испанский коллега рассматривает как один из инструментов социального исключения. Сообщество (community) стигматизирует осужденных, преступников, умножая ряды исключенных. В докладе также отмечались издержки репрессивного тюремного режима и определенный кризис системы parole (возможность освобождения от наказания в виде лишения свободы под определенными условиями).  

Rong-Geng Li (Тайвань) назвал народным мифом представление о том, что жесткое наказание лучшее средство безопасности. Докладчик рассказывает о декриминализации с 2004 г. в стране оскорблений, некоторых других составов и предлагает декриминализировать многие преступления, связанны с наркотиками, аборты, преступления без жертв (victimless crimes).

Jose Luis Guzman Dalbora(Чили) говорил о философских и политических предпосылках ситуации с избыточной криминализацией в странах Латинской Америки. Мною просматривались аналогии с российской ситуацией.

Исключительно интересным был доклад представителя принимающей страны известного финского профессора Tapio Lappi-Seppala, посвященный сравнительному (cross-comparative) анализу мировых трендов лишения свободы. Доклад иллюстрировался большим количеством графиков и был распространен среди участников. Так что есть возможность в домашних условиях проанализировать 22 страницы графиков…

Мною был представлен текст«Overuse in the Russian Criminal Justice System».