Девиантность и социальный контроль в мире постмодерна: краткий очерк


Уважаемые коллеги, вышла моя статья, посвященная проблемам преступности, девиантности, социального контроля в обществе постмодерна («Общество и человек», №3-4, 2015. С. 89-99). Возможно, я надоел своим нездоровым интересом к процессам, происходящим в современном мире — мире постмодерна. Я буду рад, если появятся более основательные труды других отечественных авторов. Пока же предлагаю то, что есть… Буду рад критике и пожеланиям.

 

Я.И. Гилинский

 

Девиантность и социальный контроль в мире постмодерна:

краткий очерк

 

Постмодернизм производит

опустошительное действие.

 

                                             П. Бурдье

 

Предисловие

 

Понятие постмодерна неоднозначно понимается и в разное время, и в разных областях науки и искусства[1].  Нет и единого понимания, когда модерн сменяется (разумеется, постепенно) постмодерном. Вероятно, процесс становления общества постмодерна начинается в 1970-е – 1980-е годы.

Вместе с тем, мы живем в совершенно новом мире, в совершенно новой реальности («Постмодерн как радикальное изменение во всех сферах человеческого существования»[2]). Это плохо осознается (или совсем не осознается) большинством населения нашего единого, но фрагментарного мира. Хуже (и опаснее) того, — это не понимается правителями, властями (и не только российскими).

У нас есть неограниченные возможности (за несколько часов переместиться в любую точку планеты; поговорить в скайпе с приятелем, находящимся в Австралии или Японии; молниеносно отреагировать на любую новость, высказавшись — «на весь свет» — в интернете) и неограниченные риски, вплоть до тотального самоуничтожения — омницида… Привычные «истины» и «смыслы» теряют свои основания. Неопределенность – постоянное состояние нашего бытия. Общество постмодерна есть общество возможностей и рисков (вспомним У. Бека).

Трудно сказать, насколько реалистична и точна «Сингулярность» Р. Курцвайля (Raymond Kurzweil «The Singularity is Near»), но очевидно, что технологии постмодерна развиваются по экспоненте, и человечество ждет или немыслимый сегодня, невероятный прогресс, или катастрофический конец…  Вот как это видится одному из интерпретаторов предсказаний Курцвайля: «Грядут великие изменения. Созданные нашим разумом технологии изменят ход вещей в мире и это неизбежно. Мы навсегда забудем о старости и голоде, мы навсегда забудем о войнах и предрассудках. Мы станем едины со своими творениями и обретем такую власть над материей, которую цари прошлого не могли вообразить даже в самых смелых психоделических мечтаниях. Или мы погибнем, от рук себе подобны или от рук своих творений. Сегодня все еще зависит от нас, от наших действий и решений…»[3].

 

Некоторые характеристики общества постмодерна

 

— Глобализация всего и вся — финансовых, транспортных, миграционных, технологических потоков. Одновременно формируется (очень медленно!) глобальное сознание, миропонимание. Соответственно осуществляется глобализация преступности (особенно организованной – торговля наркотиками, оружием, людьми, человеческими органами) и проявлений девиантности (наркотизм, проституция и др.). Как результат массовой миграции неизбежен «конфликт культур» (Т. Селлин[4]) и цивилизаций со всеми вытекающими криминогенными (девиантогенными) последствиями.

— «Виртуализация» жизнедеятельности. Современники шизофренически живут в реальном и киберпространстве. Без интернета, мобильников, смартфонов и прочих ITне мыслится существование. Происходит глобализация виртуализации и виртуализация глобализации. Как одно из следствий этого – киберпреступность и кибердевиантность[5]. Виртуальный мир необъятен и легко доступен – не вставая с привычного кресла. Интернет предоставляет невиданные и немыслимые ранее возможности. Но он коварен, он затягивает вплоть до интернет-зависимости, как заболевания[6].

— Релятивизм/агностицизм.  История человечества и история науки приводят к отказу от возможности постижения «истины». Очевидна относительность любого знания. Неопределенность как свойство, признак постмодерна. Конечно, понимание относительности наших знаний известно давно. Возможно, начиная от сократовского «Я знаю, что ничего не знаю».   Далее «принцип дополнительности» Н. Бора и «принцип неопределенности» В. Гейзенберга. И, наконец, «Anything goesП. Фейерабенда. Для науки постмодерна характерна полипарадигмальность. «Постмодернизм утверждает принципиальный отказ от теорий»[7]. Бессмысленна попытка «установления истины по делу» (уголовному, в частности). «Сама «наука», будучи современницей Нового времени (модерна), сегодня, в эпоху постмодерна, себя исчерпала»[8]. Размываются междисциплинарные границы. «Классическое определение границ различных научных полей подвергается… новому пересмотру: дисциплины исчезают, на границах наук происходят незаконные захваты и таким образом на свет появляются новые территории»[9].

Один из крупнейших современных российских теоретиков права И.Л. Честнов подводит итог размышлению о постмодернизме в праве: «Таким образом, постмодернизм — это при­знание онтологической и гносеологической нео­пределенности социального мира, это проблема­тизация социальной реальности, которая интер­субъективна, стохастична, зависит от значений, которые ей приписываются, это относительность знаний о любом социальном явлении и процессе (и праве), это признание сконструированности социального мира, а не его данность»[10]. Замечу, что рассмотрение преступности, преступлений, наркотизма, проституции и других социальных феноменов как социальных конструктов – важнейшее исходное положение для дальнейшего криминологического и социологического анализа[11].

— Отказ от иллюзийвозможности построения «благополучного» общества («общества всеобщего благоденствия»). Мировые войны, Освенцим, Холокост, ленинские и гитлеровские концлагеря и сталинский ГУЛАГ разрушили остаточные иллюзии по поводу человечества. А современность стремится лишь подтвердить самые худшие прогнозы антиутопий. «Мы» Е. Замятина, «1984» Дж. Оруэлла, «Дивный новый мир» О. Хаксли, «Москва 2042» В. Войновича, «кошачий город» Лао Шэ оживают у нас на глазах…  «Рабовладение – плохо, феодализм – плохо, социализм – плохо, капитализм – плохо…»[12]. Растет социально-экономическое неравенство, а с ним – криминальное и/или ретретистское девиантное поведение[13]. Все человечество разделено на меньшинство «включенных» (included) в активную экономическую, политическую, культурную жизнь и большинство «исключенных» (excluded) из нее.

  — Власть – всегда насилие (от М. Фуко до С. Жижека)[14]. Государство, созданное с самыми благими намерениями (защита подданных и граждан, обеспечение общих интересов и т.п.), в действительности служит репрессивным орудием в руках господствующего класса, группы, хунты.   Разочарование в демократии («демократия – это когда шайка мошенников управляет толпой идиотов») толкает население даже образцово демократических государств то вправо, то влево. Тем более, в странах с авторитарным/тоталитарным режимом. Отсюда «арабская весна», «цветные революции», «Occupy Wall Street!», «Майдан». Продолжение не заставит себя долго ждать…

— Критицизм по отношению к модерну, власти, возможностям науки. Отрицание достижений Нового времени, модерна. Но что на смену? Восприятие мира в качестве хаоса — «постмодернистская чувствительность» (W. Welsch, Ж.-Ф. Лиотар). «Мы летим в самолете без экипажа в аэропорт, который еще не спроектирован» (З. Бауман). В мире постмодерна актуален, как никогда, давно воспринятый мною принцип: «Я отрицаю все, и в этом суть моя» (Гёте). Универсальный скептицизм постмодерна относится, разумеется, и к творчеству автора этих строк.

— Фрагментарностьмышления как отражение фрагментарности бытия. Фрагментаризация общества постмодерна, сопутствующая процессам глобализации, а также взаимопроникновение культур приводят к определенному размыванию границ между «нормой» и «не-нормой», к эластичности этих границ. Модернистская ориентации на прошлое в обществе постмодерна сменяется ориентацией на будущее. А оно достаточно неопределенно. Сколько групп единомышленников («фрагментов»), столько и «будущего», столько и моральных императивов, столько и оценок деяний, как «нормальных» или «девиантных».

— Консьюмеризациясознания и жизнедеятельности[15]. «Все на продажу!», «Разве я этого не заслуживаю?» «Общество потребления» характеризуется криминальными и некриминальными, но негативными способами обогащения – от проституции до «теневой экономики». При этом провести четкую правовую границу между нелегальным предпринимательством и неформальной экономической деятельностью практически невозможно[16].

 

Экономика постмодерна

 

                                                                 Идеальный капитализм невозможен

                                                                 так же, как и идеальный социализм,

                                                                 и ровно по той же причине – из-за

                                                                 несовершенства человеческой природы.

 

                                                                Г. Садулаев

 

Развитие экономики – движущая сила общественного развития, приводящая к смене эпох и общественно-экономических формаций. Развитие экономики (в широком смысле) привело к последовательной смене: первобытный строй – рабовладение – феодализм – капитализм-социализм-капитализм… И постмодерн выступает культурным знаком новой стадии в истории господствующего способа производства[17].

Но экономика — и отражение (выражение) потребностей человека «жить лучше», «иметь больше». Не случайно миропорядок в значительной мере зависит от степени респонсивности общества (A. Etzioni), т.е. способности удовлетворять потребности населения. От степени респонсивности общества, от степени обеспечения вертикальной мобильности, от сокращения степени экономического неравенства существенно зависят и тенденции преступности и иных видов девиантности. Свободный, обогащенный знаниями и умениями, не ограниченный в своих начинаниях мелочными запретами и «исключенностью» из активной экономической, политической, культурной жизни, — индивид если и будет «отклоняться» от господствующих норм, то скорее в позитивную сторону – техническое, научное, художественное творчество[18].  К сожалению, экономика постмодерна далеко не однозначно способствует столь идеальному образу.

Все основательнее вырисовываются два лица свободной экономики, свободных рыночных отношений[19]. С одной стороны – безусловный рост экономики; повышение уровня жизни и расширение возможностей «включенных» жителей развитых стран, фантастическое развитие техники и новейших технологий.

С другой стороны – растущее социальное и экономическое неравенство; экономические преступления; формирование организованной преступности как криминального предпринимательства; все возрастающий удельный вес теневой («серой», «неформальной», «второй», «скрытой», «подпольной) экономики; растущее недовольство большинства населения господствующим (в политике и экономике) меньшинством и др.

«Глобальный олигархический капитализм – наиболее распространенная социально-экономическая система в современном мире, начиная с последней трети XX в. В ее основе всегда лежит глобализация, а необходимым ее условием является свободная внешняя торговля, которая, по определению И. Валлерстайна, служит «максимизации краткосрочной прибыли классом торговцев и финансистов», то есть классом олигархии. Эта система вначале, как правило, приводила к товарному изобилию и кажущемуся процветанию общества. Но побочным эффектом всегда становился разгул товарных спекуляций, за счет которых обогащалась и приобретала все б?льшую силу олигархия, захватывая власть над обществом. Все эти явления вызывали рост коррупции в обществе, падение нравов, обнищание населения и прочие явления, приводившие к кризису, коррупции. Таким образом, глобальный олигархический капитализм всегда неизбежно приводил к кризису, и в ряде случаев имел следствием разрушение государств и крах цивилизаций, в которых установилась эта социально-экономическая система»[20].

Один из крупнейших современных социологов И. Валлерстайн полагает, что мир разделен на «центр» и «периферию», между которыми существует неизменный антагонизм. При этом государства вообще теряют легитимность, поскольку либеральная программа улучшения мира обнаружила свою несостоятельность в глазах подавляющей массы населения Земли[21]. В другой работе он приходит к убеждению, что капиталистический мир вступил в свой терминальный, системный кризис[22].

Одним из системообразующих факторов современного общества является его структуризация по критерию «включенность/исключенность» (inclusive/exclusive). Понятие «исключение» (exclusion) появилось во французской социологии в середине 1960-х гг. как характеристика лиц, оказавшихся на обочине экономического прогресса. Отмечался нарастающий разрыв между растущим благосостоянием одних и «никому не нужными» другими[23].

Работа Рене Ленуара (1974) показала, что «исключение» приобретает характер не индивидуальной неудачи, неприспособленности некоторых индивидов («исключенных»), а социального феномена, истоки которого лежат в принципах функционирования современного общества, затрагивая все большее количество людей[24]. Исключение происходит постепенно, путем накопления трудностей, разрыва социальных связей, дисквалификации, кризиса идентичности. Появление «новой бедности» обусловлено тем, что «рост благосостояния не элиминирует униженное положение некоторых социальных статусов и возросшую зависимость семей с низким доходом от служб социальной помощи. Чувство потери места в обществе может, в конечном счете, породить такую же, если не большую, неудовлетворенность, что и традиционные формы бедности»[25].

Процессы глобализации конца XX века – начала XXI века лишь обострили проблему принципиального и устойчивого (более того, увеличивающегося) экономического и социального неравенства как стран, так и различных страт, групп («классов») внутри них.

Процесс «inclusion/exclusion» приобретает глобальный характер. Крупнейший социолог современности Никлас Луман пишет в конце минувшего ХХ века: «Наихудший из возможных сценариев в том, что общество следующего (уже нынешнего. – Я.Г.) столетия примет метакод включения/исключения. А это значило бы, что некоторые люди будут личностями, а другие – только индивидами, что некоторые будут включены в функциональные системы, а другие исключены из них, оставаясь существами, которые пытаются дожить до завтра; … что забота и пренебрежение окажутся по разные стороны границы, что тесная связь исключения и свободная связь включения различат рок и удачу, что завершатся две формы интеграции: негативная интеграция исключения и позитивная интеграция включения… В некоторых местах… мы уже можем наблюдать это состояние»[26].

Н. Луман называет два принципиальных след­ствия развития современного капитализма. Во-первых, «невозмож­ность для мировой хозяйственной системы справиться с проблемой справедливого распределения достигнутого благосостояния»[27]. С проблемой, когда «включенные» имеют почти всё, а «исключен­ные» — почти ничего. И, соответственно, во-вторых, «как индивид, использующий пустое пространство, оставляемое ему обществом, может обрести осмысленное и удовлетворяющее публично провоз­глашаемым запросам отношение к самому себе».

Об этом же пишет Р. Купер: «Страны современного мира можно разделить на две группы. Государства, входящие в одну из них, участвуют в мировой экономике, и в результате имеют доступ к глобальному рынку капитала и передовым технологиям. К другой группе относятся те, кто, не присоединяясь к процессу глобализации, не только обрекают себя на отсталое существование в относительной бедности, но рискуют потерпеть абсолютный крах». При этом «если стране не удается стать частью мировой экономики, то чаще всего за этим кроется неспособность ее правительства выработать разумную экономическую политику, повысить уровень образования и здравоохранения, но, самое главное, – отсутствие правового государства»[28].

Рост числа «исключенных» как следствие глобализации активно обсуждается З. Бауманом. С его точки зрения, исключенные фактически оказываются «человеческими отходами (отбросами)» («wasted life»), не нужными современному обществу. Это – длительное время безработные, мигранты, беженцы и т.п. Они являются неизбежным побочным продуктом экономического развития, а глобализация служит генератором «человеческих отходов»[29]. Применительно к России идеи Баумана интерпретируются О.Н. Яницким: «За годы реформ уже сотни тысяч жителей бывшего СССР стали «отходами» трансформационного процесса, еще многие тысячи беженцев оказались в России без всяких перспектив найти работу, жилье и обрести достойный образ жизни. Для многих Россия стала «транзитным пунктом» на пути в никуда»[30].

Автор «индустриального общества», Джон Гэлбрейт писал еще в 1967 г.: «Для рабочего, лишившегося заработка на джуто­вой фабрике в Калькутте, так же как и для американского рабоче­го в период великой депрессии, вероятность найти когда-нибудь другую работу очень мала… Альтернативой его существующему положению является, следовательно, медленная, но неизбежная голодная смерть»[31]. Позднее, в 1973 г., Дж. Гэлбрейт напишет об экономических лишениях — голоде, позоре, нищете, «если человек не хочет работать по найму и тем самым принять цели работодателя»[32]. Не выступают ли, следовательно, «цели работо­дателя» фактором насилия?

Экономическая теория развивалась сама по себе. Экономи­ческое насилие и его жертвы существовали сами по себе. И «в результате экономическая теория незаметно превратилась в ширму, прикрывающую власть корпорации». Если это было ясно для Дж. Гэлбрейта к 1973 г., то дальнейшее развитие экономики и ее главных субъектов — банков и ТНК лишь подтвердили диагноз… Но действительность развивается в параллельном мире. «Именно организованная без всякого внешнего принуждения метафизическая пляска всесильного Капитала служит ключом к реальным событиям и катастрофам. В этом и заключается фун­даментальное системное насилие капитализма, гораздо более жуткое, чем любое прямое докапиталистическое социально- идеологическое насилие: это насилие больше нельзя приписать конкретным людям и их «злым» намерениям; оно является чисто «объективным», системным, анонимным»[33].

Особенно задуматься над «прекрасным новым миром» заставляют труды С. Жижека. В «Размышлениях в красном цвете» (явный намек на коммунистическую доктрину), Жижек демонстрирует фактически завершенный раскол мира на два полюса: «новый глобальный класс» – замкнутый круг «включенных», успешных, богатых, всемогущих, создающих «собственный жизненный мир для решения своей герменевтической проблемы»[34]и – большинство «исключенных», не имеющих никаких шансов «подняться» до этих новых «глобальных граждан».

С. Жижек называет несколько антагонизмов современного общества. При этом «противостояние исключенных и включенных является ключевым»[35]. В другой своей работе, посвященной насилию, С. Жижек утверждает: «В этой оппозиции между теми, кто «внутри», последними людьми, живущими в стерильных закрытых сообществах, и теми, кто «снаружи», постепенно растворяются старые добрые средние классы»[36]. Происходит раскол общества на две неравные части: «включенное» меньшинство и «исключенное» большинство. При этом оба мира неразрывно связаны между собой. Точно так же, как «пороки» капиталистических отношений с их «достоинствами»: «Парадокс капитализма заключается в том, что невозможно выплеснуть грязную воду финансовых спекуляций и при этом сохранить здорового ребенка реальной экономики: грязная вода на самом деле составляет «кровеносную систему» здорового ребенка»[37]. Поэтому (и не только) – «даже во время разрушительного кризиса никакой альтернативы капитализму нет»[38]. В результате автором предлагается «расширенное понятие кризиса как глобального апокалиптического тупика, в который мы зашли»[39].

Двуликость свободной экономики, особенно в российских условиях, начинает все больше осознаваться отечественными учеными, журналистами, вообще мыслящими людьми. «Рабство якобы отменено, а на самом деле присутствует в нашей жизни в полной мере. Только на место личной зависимости встала зависимость экономическая или социальная… Из шести миллиардов людей, живущих сегодня на планете, лишь самое малое меньшинство имеет право на индивидуальность… Остальные превращены в безликую массу, которая используется в экономике, как мясной фарш в кулинарии… Родившийся рабом, на всю жизнь остается рабом промышленности, которая забирает его тело взамен на уголь или кирпич; родившийся среди серых заборов и фабричных корпусов навсегда остается в этом пейзаже, как раб… Различие между реальным социализмом и реальным капитализмом меньше их основного сходства в отношении к человеку как к рабу на промышленной плантации… Управляющему меньшинству принадлежат не только деньги и не только собственность, но и свобода… Колесо социального прогресса застряло в исторической грязи. Оно крутится на месте… Рабство остается рабством, даже если рабы ездят на работу в собственных автомобилях и от отдыхают в Египте в отелях all inclusive»[40].

И «расхождение с развивающимися странами в будущем не прекратит увеличиваться»[41].

Политика постмодерна

 

В нашем мире немного простых

                                                            и незыблемых истин:

                                                      Кони любят овес.

                                          Сахар бел.

                                                                  Государство — твой враг.

 

                                                                              Ю. Нестеренко

 

Политика, прежде всего, есть деятельность органов государственной властии государственного управления, направленная на решение проблем и задач конкретного общества.

Однако, как давно известно, «политика — грязное дело», «порядочный человек политикой заниматься не будет». И это не удивительно, поскольку «политику нередко применяют не для управления в достижении задекларированных программных целей, а для манипуляции, политиканства, злоупотребляя сложной иерархией элит и подменой на псевдоэлиты (коррупция, семейственность, ОПГ)»[42].

«Слабость государственных и социо-экономических бюрократий: они душат контролируемые ими системы или подсистемы и задыхаются вместе с ними»[43]. За примерами далеко ходить не надо. Современная российская бюрократия душит все институты: медицину, науку, образование, полицию, бизнес, культуру. Когда задохнется сама бюрократия – ждем — не дождемся…

Не удивительно, что в эпоху постмодерна множатся идеи о едином планетарном государстве, едином планетарном правительстве. Но помимо нереалистичности этих проектов на современном этапе постмодерна, наряду с проектами единого государства и правительства, звучит тревога о том, что они будут лишь представлять интересы мировой олигархической верхушки опять же в ущерб не только сегодняшним «исключенным», но и значительной части «включенных» — современному Middle Class. 

Но если сегодняшние дискуссии о планетарном государстве и планетарном правительстве несколько преждевременны, то политика изоляционизма в условиях глобализации есть ошибка, которая хуже преступления… Глобализация может нравиться или не нравиться, но это факт, с которым бессмысленно и губительно не считаться.

 

Немного психологии

 

Истерия – общее состояние

                                                               постмодерна.

 

                                                                Ф. Джеймисон

 

Непривычные для людей модерна процессы глобализации, виртуализации, массовой миграции, фрагментаризации, всеобщей консьюмеризации неизбежно приводят к массовому изменению психики, психологической растерянности, непониманию мира постмодерна и неумению в нем осваиваться. Ф. Джеймисон, один из теоретиков постмодерна, пишет: «Психическая жизнь становится хаотичной и судорожной, подверженной внезапным перепадам настроения, несколько напоминающим шизофреническую расщепленность»[44].

Это особенно болезненно проявляется в России и тех странах, чье развитие существенно замедленно (а то и регрессивно) по сравнению с условными «западными» странами, к числу коих сегодня относится, например, и «азиатская» Япония. Не осознавая реальности новелл постмодерна, население России находится в состоянии «психологического кризиса». Ситуация в России усугубляется политикой неототалитарного режима[45].

Психологический кризис сопровождается вспышками немотивированной агрессии, взаимной ненависти, «преступлениями ненависти» (hate crimes), актами внешне необоснованного уничтожения десятков и сотен людей ценой собственной жизни (второй пилот аэробуса А-320 Андреас Лубитц) или длительного тюремного заключения («норвежский стрелок» Андерс Брейвик).  Это – помимо терроризма, политическая (идеологическая, религиозная) мотивировка которого очевидна[46].  

Насилие присуще роду человеческому[47]. Каждому этапу эволюции рода Homo Sapiens свойственны свои особенности (человеческие жертвоприношения, сожжение еретиков и «ведьм», мировые войны и т.п.). Постмодернистский вариант насилия также нашел отражение в литературе[48].

Основная проблема насилия эпохи постмодернизма -  наличие неограниченного количества оружия массового уничтожения, которое в случае неуправляемой (или слишком хорошо управляемой…) агрессии, способно уничтожить все человечество, а с ним и все живое на Земле. Вот почему одна из задач вменяемых представителей Homo Sapiens – распространение всеми возможными средствами идей толерантности, ненасилия, утверждение в качестве высших ценностей – Жизни и Свободы Каждого жителя планеты. Само существование человечества и жизни на Земле зависит от успешности/неуспешности этой миссии.

 

Девиантность в мире постмодерна

 

Феномен девиации – интегральное

                                       будущее общества.

                                        P. Higgins, R. Butler

 

Совершенно очевидно, что все проявления девиантности, как негативной (преступность, пьянство, наркотизм, проституция, коррупция, суицидальное поведение и др.), так и позитивной (техническое, научное, художественное творчество и др.), приобретают новые качественные и количественные характеристики, отличные от привычного мира модерна (вторая половина XIXв.  – первая половина XXв.). Другое дело, что процесс освоения, изучения, понимания девиантности в мире постмодерна только начинается и требует солидных международных компаративистских исследований.

Предлагаемый далее текст – лишь попытка наметить возможные пути осмысления темы. Итак, некоторые общие характеристики девиантных проявлений в обществе постмодерна.

Глобализациявсего и вся порождает глобализацию некоторых видов преступности и, прежде всего, организованной преступности. Торговля наркотиками, людьми, человеческими органами, оружием носит международный характер. Глобализация экономики сопровождается интернациональным характером экономических преступлений. Коррупция нередко носит также межгосударственный характер (бизнесмен государства X дает взятку министру государства Y за предоставление выгодного контракта, сотрудник посольства государства Z выступает в качестве посредника). Бесспорно глобальным является бич эпохи постмодерна – терроризм.

Глобальный характер приобретают также наркотизм (наркопотребление, наркоторговля) и проституция.

Виртуализацияпорождает киберпреступность и кибердевиантность.

На сегодняшнем этапе общества постмодерна уход подростков и молодежи в виртуальный мир неоднозначно сказывается на динамике и структуре преступности. Так, с конца 1990-х – начала 2000-х годов во всем мире сокращается уровень (в расчете на 100 тыс. населения) преступности и ее основных видов (убийство, изнасилование, кражи, грабежи, разбойные нападения). Уровень убийств сократился к 2011 г. в Австралии с 1,8 в 1999 г. до 1,1; в Аргентине с 9,2 в 2002 г. до 5,5; в Германии с 1,2 в 2002 г. до 0, 8; в Израиле с 3,6 в 2002 г. до 2,0; в Колумбии с 70,2 в 2002 г. до 33,2; в США с 6,2 в 1998 г. до 4,7; в Швейцарии с 1,2 в 2002 г. до 0,6; в Южной Африке с 57,7 в 1998 г. до 30,9; в Японии с 0,6 в 1998 г. до 0,3. В России к 2014 г. уровень преступности снизился с 2700,7 в 2006 г. до 1500,4; уровень убийств с 23,1 в 2001 г. до 8,2; уровень грабежей с 242,2 в 2005 г. до 53,2; уровень разбойных нападений с 44,8 в 2005 г. до 9,8. Одно из объяснений этой общемировой тенденции: уход подростков и молодежи – основных субъектов «уличной преступности» — в виртуальный мир. В интернете они встречаются, дружат, любят друг друга, ссорятся, «убивают» («стрелялки»), вскрывают чужие сейфы… Иначе говоря – удовлетворяют неизбывную потребность в самоутверждении, самореализации. Взрослые негативно оценивают компьютерные «стрелялки», между тем, Университеты в Вилланове и Рутгерсе опубликовали результаты своих исследований связи между преступлениями и видеоиграми в США. Исследователи пришли к выводу, что во время пика продаж видеоигр количество преступлений существенно снижается. «Различные измерения использования видеоигр прямо сказываются на снижении таких преступлений, как убийства» (Patrick Markey)[49].

Происходит изменение структуры преступности: сокращение доли насильственных преступлений, увеличение доли корыстных преступлений («гуманизация преступности», по В. Лунееву) и «переструктуризация» преступности, когда преступления традиционные теснятся высоко латентной киберпреступностью.

Одна из характерных особенностей постмодерна -  стирание границ между дозволенным / недозволенным, нормальным / девиантным, разрешенным / запрещенным. Проституция в сфере сексуальных услуг – девиантность или бизнес, трудовая деятельность? Наркопотребление – девиантность или, наряду с алкоголем, удовлетворение потребности снять напряжение, утолить боль? Где грань между «порнографией» и литературой (Дж. Джойс, Г. Миллер), искусством, Modern Art?

Общая тенденция, заслуживающая всяческой поддержки – законодательной, моральной, правоприменительной – минимизация запретов, расширение степеней свободы. «Разрешено все, что не запрещено!». А запрещать надо только действительно, объективно (а не по идеологическим, политическим, религиозным соображениям) опасные деяния.

Излишняя криминализация «аморальных» поступков, гражданско-правовых деликтов, «преступлений без жертв» (потребление алкоголя, наркотиков, занятие проституцией, производство абортов и т.п.)[50]известна большинству стран. Особенно дико проявляется это в современной России, в законотворческой деятельности Государственной Думы – «взбесившегося принтера». Криминализация побоев (ст.116 УК РФ), оскорбления религиозных чувств верующих (п.1 ст. 148 УК), розничной продажи несовершеннолетним алкогольной продукции (ст.151-1 УК), уничтожения или повреждения имущества по неосторожности (ст.168 УК), неоднократного нарушения установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования (ст. 212-1 УК), недопустимое в уголовном праве протаскивание аналогии (ст. ст. 228, 228-1, 229-1, 230, 232 УК), большинство составов преступлений в сфере экономической деятельности (гл. 22 УК РФ) и др. превращают всех граждан Российской Федерации в преступников, противодействуют предпринимательской деятельности.

 

Социальный контроль в мире постмодерна

 

                                                                  Следует отказаться от надежд,

 связанных с иллюзией контроля.

                                       Никлас Луман

 

Социальный контроль – механизм самоорганизации (саморегуляции) и самосохранения общества путем установления и поддержания в обществе нормативного порядка и устранения, сокращения нормонарушающего (девиантного) поведения.

Общая историческая тенденция социального контроля: (1) сокращение числа деяний, запрещаемых под страхом уголовного наказания или административных санкций; (2) либерализация средств и методов наказания (от квалифицированных видов смертной казни к «простой» смертной казни, лишению свободы, альтернативным мерам наказания); 3) приоритет превенции[51].

Существенные новеллы стратегии, мер и средств социального контроля происходят и будут происходить в мире постмодерна. Прежде всего – повсеместный категорический отказ от смертной казни, как преступления, убийства (в полном соответствии с определением убийства в российском законодательстве: «умышленное причинение смерти другому человеку» — ст. 105 УК РФ). С обоснованной критикой смертной казни мы встречаемся, начиная с Ч. Беккариа («О преступлениях и наказаниях», 1764). Вся отечественная профессура до 1917 г. выступала против смертной казни. По словам М.Н. Гернета, смертная казнь — это «институт легального убийства». В 1993 г. на специальном заседании Европарламента рассматривался вопрос об отмене смертной казни во всем мире к 2000 году[52]. К сожалению, это благое пожелание не было реализовано, но постепенно расширяется круг государств, отменивших смертную казнь[53].

Начало постмодерна (1970-е – 1980-е годы) совпало с пониманием «кризиса наказания» неэффективности его традиционных форм и, прежде всего, лишения свободы[54].  Как писал М. Фуко: «Известны все недостатки тюрьмы. Известно, что она опасна, если не бесполезна. И все же никто «не видит» чем ее заменить. Она – отвратительное решение, без которого, видимо, не обойтись»[55]. Тюрьма еще никогда никого не исправляла. А вот искалечить (нравственно, психически и физически), повысить криминальную профессионализацию – да.

Неэффективность наказания, «вредоносность» лишения свободы понимают и отечественные ученые.  А.Э. Жалинский, один из блестящих российских исследователей, писал: «Действующая в современных условиях система уголовного права, очевидно, не способна реализовать декларированные цели, что во многих странах откровенно определяется как кризис уголовной юстиции… Наказание – это очевидный расход и неявная выгода… Следует учитывать хорошо известные свойства уголовного права, состоящие в том, что оно является чрезвычайно затратным и весьма опасным средством воздействия на социальные отношения»[56].

Исследованию неэффективности лишения свободы посвящен ряд исследований отечественных авторов[57].

Сегодня криминологическое сообщество крайне обеспокоено «кризисом наказания» и его неэффективностью. От 35% до 45% всех выступлений на ежегодных конференциях Европейского общества криминологов (ESC) и мировых криминологических конгрессах посвящены этим проблемам.

Не удивительно, что в эпоху постмодерна выдвигается предложение об отмене уголовного права, как несовместимого с правами человека и гражданина[58]. Пока же это не произошло, необходимо постоянно совершенствовать уголовное законодательство и правоприменение по пути декриминализации незначительных по тяжести деяний; безусловного исключения смертной казни из перечня наказаний; сокращения оснований и сроков лишения свободы; «очеловечивания», либерализации условий отбывания наказания в пенитенциарных учреждениях; исключение пыток и иных методов воздействия на психику и физическую неприкосновенность человека[59].

 

 




[1] См., например: Андерсон П. Истоки постмодерна. М.: Территория будущего, 2011; Жмуров Д.В. Криминология в эпоху постмодерна. В поисках новых ответов. Иркутск: БГУЭиП, 2012; Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. СПб: Алетейя, 1998; Социо-Логос постмодернизма. М.: ИЭС, 1996; Честнов И.Л. Постклассическая теория права. СПб: Алеф-Пресс, 2012.


[2] Андерсон П. Истоки постмодерна. М.: Территория будущего, 2011. С.39-40.


[3] Ромул М. Сингулярность действительно близко // URL: novadeus.com/wp-content/uploads/Singularity.pdf   С.49. (Дата обращения: 19.04.2015).


[4] Селлин Т. Конфликт норм поведения. В: Социология преступности. М.: Прогресс, 1966. С.282-287.


[5]Humphrey J. Deviant Behavior. NJ: Prentice Hall, 2006. Ch.13 Cyberdeviance, pp. 272-295.


[6] См., например: Интернет-зависимость // URL: http://constructorus.ru/zdorovie/internet-zavisimost.html (дата обращения: 30.03.2015).


[7]Ядов В.А. Современная теоретическая социология. СПб: Интерсоцис, 2009, с.20.


[8]Спиридонов Л.И. Избранные произведения. СПб, 2002. С. 25.


[9]Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. СПб: Алетейя, 1998. С. 96.


[10] Честнов И.Л. Постмодернизм как вызов юриспруденции // Общество и человек, 2014, №4 (10). С.         47-48.


[11] Конструирование девиантности / ред. Я. Гилинский. СПб: ДЕАН, 2011.


[12]Гилинский Я. Ultra pessimo, или Homo Sapiensкак страшная ошибка природы… // URL: crimpravo.ru/blog/3112.html#cut(дата обращения 25.03.2014).


[13]О криминогенной и девиантогенной роли социально-экономического неравенства см.: Гилинский Я. Криминология: теория, история, эмпирическая база, социальный контроль. 3-е изд. СПб: Алеф-Пресс, 2014. С.189-200.


[14]Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999; Жижек С. О насилии. М.: Европа, 2010. См. также: Гилинский Я. Социальное насилие. Монография. СПб: Алеф-Пресс, 2013.


[15] Девиантность в обществе потребления / ред. Я. Гилинский, Т. Шипунова. СПб: Алеф-Пресс, 2012; Ильин В.И. Потребление как дискурс. СПб ГУ, 2008.


[16] См.: Тимофеев Л.М. Теневые экономические системы современной России. Теория – анализ – модели. — М.: РГГУ, 2008.


[17] Андерсон П. Истоки постмодерна. С. 74.


[18] См.: Творчество как позитивная девиантность / ред. Я. Гилинский, Н. Исаев. СПб: Алеф-Пресс, 2014.


[19] См.: Гилинский Я.И. Два лица свободной экономики. В: Экономическая свобода и государство: друзья или враги. СПб: Леонтьевский центр, 2012. С. 58-75.


[20]Кузовков Ю.В. Мировая история коррупции. Интернет-версия. 2010 URL: www.yuri-kuzovkov.ru/second_book/ (дата обращения 28.01.2013). С. 761.


[21]Валлерстейн  И.  Конец знакомого мира: Социология XXI века. М.: Логос, 2003.         


[22]Wallerstein I. Globalization or the Age of Transition? A long-term view of the trajectory of the world system // International Sociology. 2000. Vol.15, N3.


[23] Погам С. Исключение: социальная инструментализация и результаты исследования // Журнал социологии и социальной антропологии. Т.II. Специальный выпуск: современная французская социология. 1999.


[24] Lenoir R. Les exclus, un fran?ais sur dix. Paris: Seuil, 1974.


[25]Погам С. Исключение… 1999. С. 147.


[26]Луман Н. Глобализация мирового сообщества: как следует системно понимать современное общество. В: Социология на пороге XXIвека: Новые направления исследований. М.: Интеллект, 1998.                          


[27]Луман Н. Дифференциация. М.: Логос, 2006. С. 234.


[28] Купер Р. Россия, Запад и глобальная цивилизация. В: Россия и Запад в новом тысячелетии: Между глобализацией и внутренней политикой. М.: George C. Marshall, European Center for Security Studies, 2003. С. 30-31.


[29]Bauman Z. Wasted lives. Modernity and its outcasts. Cambridge: Polity Press, 2004, pp. 5-7.


[30]Яницкий О.Н. Модерн и его отходы // Социологический журнал, 2004. №1/2. С. 205.


[31]Русское издание: Гэлбрейт Дж. Новое индустриальное общество. М.: Прогресс, 1969. С. 180.


[32]Русское издание: Гэлбрейт Дж. Экономические теории и цели обще­ства. М.: Прогресс, 1979.


[33]Жижек С. О насилии. М.: Европа, 2010. С. 15.


[34]Жижек С. Размышления в красном цвете. М.: Европа, 2011. С.6.


[35]Там же. С.342.


[36]Жижек С. О насилии. М.: Европа, 2010. С. 27.


[37]Жижек С. Размышления в красном цвете. С.19


[38]Там же. С. 21.


[39]Там же. С.8.


[40]Поликовский А. Рабы эпохи хай-тек // Новая Газета. 16.01.2012.


[41]Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. С. 19.


[42] Политика // Википедия URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D0%BE%D0%BB%D0%B8%D1%82%D0%B8%D0%BA%D0%B0 (Дата обращения: 23.03.2015).


[43] Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. С. 134.


[44] Цит. по: Андерсон П. Истоки постмодерна. С. 76.


[45] См., например: Пастухов В. Происхождение «семьи», «нечестной собственности» и «неототалитарного государства» // Новая газета, 14.03.2015.


[46] См., например: Гилинский Я.И. Криминология: теория, история, эмпирическая база, социальный контроль. 3-е изд. СПб: Алеф-Пресс, 2014. Гл.7 §4. Террор и терроризм. С. 280-287; Gilinskiy Y. Modern Terrorism: Who is to blame and what can be done? In:  Gilly T., Gilinskiy Y., Sergevnin V. (Eds.) The Ethics of Terrorism. Springfield. Ill. Charles C Thomas Publisher, 2009, pp.168-172.


[47] Гилинский Я. Социальное насилие. СПб: Алеф-Пресс, 2013; Денисов В.В. Социология насилия. М.: Политиздат, 1975; Дмитриев А.В., Залысин И.Ю. Насилие: социо-политический анализ. М.: РОССПЭН, 2000; Жижек С. О насилии. М.: Европа, 2010 и др.


[48] Ениколопов С.Н. Психологические аспекты зла // Преступность, девиантность и социальный контроль в эпоху постмодерна. СПб: Алеф-Пресс, 2014. С. 105-110; Жижек С. Указ. соч.; Zimbardo F. The Lucifer effect. Understanding How Good People Turn Evil, NY, Random House, 2007; и др.


[49] Ученые: крупные релизы игр снижают количество преступлений // URL: newsland.com/news/detail/id/1430916/(дата обращения: 04.04.2015).

[50]Schur E. Crimes Without Victims. Englewood Cliffs, 1965.


[51] Подробнее авторская позиция изложена в: Гилинский Я.И. Криминология… (2014), с. 446-524; Гилинский Я. Девиантология… (2013), с. 506-569 и в ряде статей. 


[52] Автору этих строк, наряду с А. Приставкиным, довелось участвовать в этом заседании. Я говорил: «Смертная казнь – это не форма наказания, а средство мести, которое может быть одобрено с точки зрения жертвы, но не государства… У государства не должно быть права на убийство – ни по законному приговору, ни в ходе войны… Никто не может относиться к жизни как к абсолютной ценности, пока не отменена смертная казнь…» («Hands of Cain», 10.01.1994).


[53] Квашис В.Е. Смертная казнь: мировые тенденции, проблемы и перспективы. М.: Юрайт, 2008; Лепешкина О.И. Смертная казнь: опыт комплексного исследования. СПб: Алетейя, 2010; Hood R. The Death Penalty. A World-wide Perspective. Oxford: Clarendon Press, 1996.


[54] В частности: Mathisen T. The Politics of Abolition. Essays in Political action Theory // Scandinavian Studies in Criminology. Oslo-London, 1974; Rotwax H. Guilty: The Collapse of Criminal Justice. NY: Random House, 1996. 


[55] Фуко М. Надзирать и наказывать: рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem,1999. С.339.


[56] Жалинский А.Э. Уголовное право в ожидании перемен. Теоретико-инструментальный анализ. 2-е изд. М.: Проспект, 2009. С.31, 56, 68.


[57] Олейник А.Н. Тюремная субкультура в России: от повседневной жизни до государственной власти.

 М.: ИНФРА-М, 2001; Ромашов Р., Тонков Е. Тюрьма как «град земной». СПб: Алетейя, 2014.


[58] Jescheck H.-H. Lehrbuch des Strafrechts. Algemeiner Teil. 4 Aufl. Berlin: Duncker&Humblot, 1988. S. 3.


[59]Подробнее см.: Гилинский Я.И. 1) Криминология. Указ. соч.; 2) Девиантология. Указ. соч.; 3) Социальный контроль над преступностью: понятие, российская реальность, перспективы // Российский ежегодник уголовного права. №7. 2013 / под ред. В.Ф. Щепелькова. СПб ГУ, 2014. С.42-58.

 



Нравственные основы наказания и суровые реалии его бытия

 

Заметки на полях новой монографии профессора И. Рагимова(1)

 

Когда осенью 2015 г. профессор И.М. Рагимов обратился ко мне с просьбой прочитать рукопись его книги, посвященной нравственным проблемам наказания, и написать отзыв о ней, я, хотя и согласился, но, честно говоря, отнеся к этому достаточно скептически.

Мой скептицизм объяснялся просто: летом вновь перечитывал известную работу А.Ф. Бернера «Учебник немецкого уголовного права», в которой принципиальные проблемы наказания, на мой взгляд, были исследованы во всех их ипостасях. А если к этому еще добавить и близкое знакомство с содержанием фундаментальных трудов Ч. Беккария и С. Гессень, С. Будзинского и С. Познышева, И. Карпеца и Н. Стручкова и т.д. по проблемам преступления и наказания, то, естественно, я подумал, что вряд ли монография И. Рагимова может привнести что-то новое в существующие учения о наказании. 

Но я ошибся, поскольку, когда начал знакомиться с рукописью,  подсознательно стал ощущать веяние чего-то нового, неизведанного, по крайней мере, для меня, хотя и более сорока лет занимаюсь проблемами преступления и наказания в рамках криминологии и уголовного права.    

Учитывая задачи данной публикации, я прерву дальнейшее развитие сюжетной линии своих ощущений и сошлюсь лишь на один пример из новой книги И. Рагимова, который перевернул мое представление о возможностях  наказания и заставил вспомнить мудрое изречение Сократа: «Scio те nihil scire» («Я знаю, что ничего не знаю»).     

Речь идет о парадоксальном, на первый взгляд, тезисе о том, что «чем меньше социум будет информирован о наказании (к примеру, о его виде, сроках,  режиме отбывания и т.д.) за то или иное преступление, тем меньше таких деяний будет в обществе».

Такой антикриминогенный эффект от незнания карательных свойств наказания кажется неправдоподобным, так как это, помимо всего прочего, противоречит общепризнанной правовой парадигме, согласно которой только те законы имеют силу, которые предварительно опубликованы и тем самым доведены до сведения населения. Ведь, как это справедливо отмечает автор, «именно с момента вступления в силу закона, если, конечно, об этом известно населению, начинается процесс реализации психологического устрашения наказания».

Однако так кажется только на первый взгляд, поскольку анализ этого парадокса  [2]  сквозь призму психологии, в том числе и девиантного поведения, показывает, что скорее всего рассматриваемый феномен реально существует и видимо   базируется на генетической памяти человека о самосдерживании (самоограничении).

Так, известно, что человек – единственное живое существо на нашей планете, которое самопроизвольно разговаривает с собой.

Обычно в этих случаях предметом коммуникации с подсознанием становятся возникшие у него сомнения, колебания и т.д., или же она обусловлена поиском выхода из создавшейся ситуации либо ответа на те или иные вопросы, которые он не может найти на уровне сознания. 

Поэтому порой, прежде чем предпринять что-либо,  homo sapience  прибегает к обмену мнениями со своим внутренним «Я», с которым рассматривает плюсы и минусы задуманного деяния, в том числе и криминального характера  [3].

При этом чем больше у него информации об этих полюсах, тем больше возможностей его внутреннего «Я» взвесить все pro и contra, смоделировать комбинацию положительных и отрицательных последствий предполагаемого деяния, определить оптимальную модель решения для сознания homo sapience.

В случае же отсутствия достаточной информации об этих полюсах, особенно о том, что со знаком минус, на ментальном уровне образуется вакуум – прекращается поток информации и генерация мыслей, необходимые для принятия решения на уровне внутреннего «Я».

А это, как считают психологи, на подсознательном уровне приводит к сбою механизма принятия решения, так как неполнота информации настолько    расшатывает позицию внутреннего «Я», что становится невозможным   вынести конкретное решение для сознания homo sapience. Поэтому на этом этапе у него срабатывает инстинкт самосдерживания. 

Другими словами, в таких ситуациях, как это правильно отмечает И. Рагимов, «неизвестность грядущего наказания удерживает от совершения преступления сильнее, чем точное знание определенного наказания».

Исходя из этого тезиса, можно предположить, что генетический код, запускающий механизм активизации рассматриваемого феномена, видимо,  связан с рефлекторной дугой головного мозга, посредством рецепторов  которой исходящие от него импульсы передаются в подсознание, откуда после считывания и анализа ретранслируются на сознание homo sapience  в виде конкретного решения.

Но эти мои поверхностные размышления о природе «феномена незнания наказания» необходимо рассматривать лишь как предположение, так как «черный ящик» этой проблемы еще не был предметом специального исследования  [4].

А сфокусировал я внимание читателя на этом феномене для того, чтобы на его основе показать глубину и масштабность нового исследования профессора И. М. Рагимова.

    ХХХ

Должен отметить, что новая монография профессора И. Рагимова является логическим продолжением двух его предыдущих фундаментальных трудов.

Сюжетно-композиционное триединство этих произведений мне видится в том, что автору удалось предварительно создать универсальную матрицу (в рассматриваемом случае – преступление и наказание) для их субстанций, что позволило ему в процессе работы над этими книгами обеспечить, с одной стороны, целостность и последовательность предметов их исследования, а с другой – взаимодействие и взаимосогласованность структурных элементов всех трех книг с единым авторским замыслом.

При этом характерно, что предметное бытие этих произведений качественно отличается друг от друга. Но такая автономность, как видно из содержания работ, не разрывает их корреляционные связи.

Так, если первая книга  [5]  И. Рагимова была посвящена концептуальным вопросам преступности и преступника, вторая  [6]  – философии преступления и наказании, то в третьей книге автор сосредоточил свое внимание на  нравственных началах наказания, их внутренней структуре, проблемах воплощения этих начал в законодательство и правоприменительную практику.

Новая монография И. Рагимова привлекает читателя своим обширным перечнем оригинальных авторских взглядов на уголовное наказание с позиции его генезиса и современных тенденций криминализации и декриминализации, пенализации и депенализации.

Работа носит новаторский характер, отличается многогранностью предмета исследования, обширной фактологической и эмпирической базой, подкупает читателя как самобытной стилистикой и мягкой тональностью, так и манерой воплощения авторских идей в печатное слово.

Думаю, что внимательный читатель обратит внимание  и  на своеобразный метод формирования автором архитектоники своего исследования, постановки его целей и выбора инструментария для  их  достижения.

Так, благодаря своему конвергентному методу мышления (способ решения поставленной проблемы посредством синтеза имеющихся знаний) профессор И. Рагимов часто в качестве исходной точки исследования предварительно отбирает отдельные, на первый взгляд, локальные явления или процессы, вычлененные из многообразной данности повседневной жизни законотворческой и правоприменительной практики. Затем посредством скрупулезного анализа он кристаллизирует из их содержания теоретико-прикладную проблему и придает ей статус самостоятельного предмета исследования. После этого проводит массированную «мозговую атаку» на данную проблему, в результате которой вырабатывает рекомендации, ведущие к ее разрешению. 

Другой постоянной величиной произведений профессора И. Рагимова являются несомненная актуальность и научная новизна предмета исследования, высокая читабельность и минимум линейных суждений, отсутствие избитых формулировок и пространных рассуждений по мелким вопросам, а также умение поставить точку своим суждениям в нужном месте.

В этом смысле новая книга не составляет исключение.

Еще одна положительная черта его новой работы мне видится в том, что чем больше в ней углубляешься в логику тех или иных суждений автора, тем чаще приходится прибегать к помощи различных литературных источников, так как порой испытываешь определенный недостаток в собственных познаниях для проникновения в глубинные пласты авторской мысли.

Эта «изюминка» его работы, помимо всего прочего, несет в себе ряд позитивных начал: с одной стороны, читатель знакомится с дополнительной литературой, что само по себе крайне полезно в век информационного бума и хронического дефицита времени, а с другой – пополняет свой интеллектуальный багаж новыми мыслями и идеями по обсуждаемой проблеме.

Подобные ощущения я испытывал и при знакомстве с другими его научными трудами, причина которых на поверку оказалась достаточно заурядной.

Как точно подметил известный азербайджанский теолог Э. Кулиев,   на  презентации предыдущей монографии автора, «книга профессора И. Рагимова заставляет читателя думать».

Говоря о положительных качествах нового произведения И. Рагимова, хотел бы особо выделить и отдельные ценностно-рациональные аспекты его  правового мировоззрения.

К примеру, автор не воспринимает как вестернизацию в сфере права, так  и монолинейное видение путей развития современного уголовного законодательства, выступает против насильственного насаждения в правовые системы других государств «западных ценностей» под лозунгом демократизации уголовно-правовой политики.

Ему претит и слепое копирование зарубежного правоприменительного и законодательного опыта в сфере борьбы с преступностью. Он считает, что такая рецепция должна носить творческий характер, применятся избирательно и с учетом особенностей национальных традиций и морально-нравственных устоев общества.

К сожалению, ограниченные рамки послесловия не позволяют продолжить рассмотрение других сторон общей концепции книги, в силу чего ограничусь лишь одной репликой: новая книга профессора И. Рагимова, как и предыдущие его произведения, будет благосклонно принята юридической общественностью и найдет широкий читательский отклик, как в Азербайджане, так и далеко за его пределами.

Порукой сказанному служит не только внушительный перечень сложнейших теоретико-прикладных, в том числе философских, нравственных и сугубо правовых проблем наказания, которые являются предметом исследования монографии, но и их системный анализ с позиции накопленного исторического опыта и суровых реалий современности.

ХХХ

Переходя к анализу содержания нового произведения И. Рагимова, хотел бы выделить его первую главу, посвященную нравственным основам происхождения наказания, и кратко рассмотреть содержащиеся в ней положения, которые особенно мне импонируют.

Так, представляется крайне интересным и достаточно информативным осуществленный автором экскурс по галереям истории возникновения, становления и развития уголовного наказания с параллельнойдемонстрацией воззрений выдающихся умов на природу наказания и его нравственного начала.

Благодаря этому экскурсу в первой главе монографии читатель познакомится с классическими трудами таких ярких мыслителей, как Аристотель и Платон, Пифагор и Дидро, Плутарх и Солон, Кант и Гегель, Беккария и Монтескье, Бернер и Фейрбах, С. Мокринский и В. Соловьев и т.д., многие взгляды которых на философские проблемы наказания не потеряли своей актуальности и в наши дни.

Отталкиваясь от столь богатого исторического наследия в рассматриваемой сфере, автор отмечает, что «смысл и ценность наказания совершенно не зависимы от сменяющихся в течение истории конкретных родов наказаний, а познание его истинной сущности невозможно без помощи науки».

При этом он считает, что «уголовно-правовая наука в состоянии дать лишь формальное объяснение наказанию, показать, в силу каких предпосылок отдельное посягательство на то или иное общественное отношение признается преступным и наказуемым. Философствование же о сущности наказания, – отмечает автор, – дает нам возможность попытаться вмешаться в суть этого исторического феномена, подвести его под выработанные философской мыслью категории, из которых, в общем-то, и состоит наказание».

Как видим, И. Рагимов буквально с первых страниц своей книги «берет быка за рога» и тем самым настраивает читателя на достаточно серьезный заочный диалог о сути наказания.

К примеру, трудно не согласиться с ним, когда он утверждает, что познание природы наказания возможно не только и не столько с позиции существующих теоретико-правовых воззрений, а, прежде всего, на основе диалектических методов научного познания, являющихся «Органоном» в процессе познания истинного.

Развивая эти размышления, он указывает, что «задача  философии как раз и заключается в уяснении, отыскании того, что и является общим для всех видов наказания с момента появления этого института на исторической арене».   

Другой красной нитью, незримо проходящей через ментальную оболочку  монографии и непринужденно проникающей в подсознание читателя, является мысль автора о том, что наказание не только правовая проблема, а в первую очередь проблема нравственная, «хотя и очень давно человечество задавалось вопросом: нравственно ли наказывать».

В контексте сказанного достаточно нетипичными являются его суждения о нравственных аспектах кровной мести.

Эта проблема в монографии не только подвергнута обстоятельному анализу, но и обогащена интересными сведениями исторического характера. При этом И. Рагимов подвергает сомнению обоснованность существующих архаичных подходов к оценке этого вида наказания, приводит убедительные доводы о социальной обусловленности егоширокого распространения и применения во многих странах мира на различных этапах исторического развития.

На гребне этих размышлений И. Рагимов плавно переходит к исследованию нравственных начал наказания сквозь призму ценностей, установленныхв Ветхом и Новом Завете, Коране и зороастризме, буддизме и конфуцианстве, маоизме и легизме, попутно знакомя читателя с воззрениями различных конфессий на сущность наказания.

Обращение автора к истокам религии, видимо, продиктовано его убежденностью, что «религия оказывает колоссальное воздействие на человека и общество, историю и культуру, быт и нравы. Она не только всегда влияла на характер наказания, но иимела право на его применение. Так, с момента рассмотрения преступления как оскорбленияБожества, наказание стало средством очищения от греха, искупления вины. С этого времени нравственной основой наказания стали выступать уже не обычаи и традиции, а религия».

Отрадно, что в этой части исследования И. Рагимова не оставил в стороне и проблему многовекового религиозно-нравственного антагонизма между воззрениями Ветхого и Нового Завета на природу наказания.

Здесь я имею в виду старозаветный  талион «око за око» и новозаветный принцип «непротивления злу насилием».

Судя по размышлениям автора, он все же свое предпочтение отдаетпринципу равного возмездия, но с одной существенной оговоркой  — оно должно реализоваться в разумных пределах и на основе принципа справедливой возмездности, как это предписано в Коране, закреплено в Суне, одобрено в Иджме и рекомендовано Киясе.

Рассматривая эти, как и целый ряд иных религиозно-нравственных основ наказания, И. Рагимов творчески использует свои обширные познания не только Корана, но Библии и других священных религиозных источников, что позволяет читателю провести четкий водораздел между сложными, а порой и взаимоисключающими подходами различных религиозных конфессий к рассматриваемой проблеме.

Как и в предыдущих исследованиях, автор и в данной работе остается  приверженцем нравственной парадигмы, согласно которой применение наказания не должно преследовать причинение преступнику страдания и  мучения, а должно служить его нравственному исцелению или исправлению. «Ведь, как лекарство не достигает своей цели, — пишет И. Рагимов — если доза слишком велика или мала, так и наказание, когда оно переходит меру необходимости. Поэтому законодатель поступит безнравственно, если заранее знает, что эти страдания не соответствуют содеянному, и значит, воздаяние не служит идее права, справедливости и нравственности наказания».

ХХХ

Заметное место в монографии отведено рассмотрению наказания, главным образом, как нравственной проблеме, его сущности и свойства, а также соотношению наказания и некарательного воздействия и т.д.

Этим вопросам посвящена вторая глава, в которой подробно рассмотрены различные аспекты этой сложнейшей философской проблемы, которая в течение многих столетий разделяет надвое научную мысль.

Не секрет, что при всей важности наказания в жизнедеятельности любого общества его нравственная сущность всегда ставилась и сегодня ставится под сомнение.

Это обусловлено тем, что многие авторитетные философы и социологи, юристы и психологи прошлого и современности считают, что «всякое наказание – само по себе зло, насилие, возмездие, поэтому оно безнравственно и не может быть использовано против преступления».

Так, о безнравственности наказания писали выдающийся социолог И. Бентам, великий писатель Л. Толстой, русский философ В. Соловьев, норвежский криминолог Н. Кристи и т.д., которые предлагали освободить наказание от его карательного свойства, элементов устрашения и страха. 

Словом, идея некарательного воздействия не нова, имеет достаточно богатую историю и с каждой эпохой расширяется круг егоадептов.

Более того, как показывает современная законодательная и правоприменительная практика зарубежных стран в сфере борьбы с преступностью, эта идея постепенно проникает в скрижали законодателей и на весы правосудия отдельных стран.

В принципе соглашаясь с концепцией некарательного воздействия наказания, автор вместе с тем выступает против линейного подхода к этой достаточно сложной и противоречивой идее. В частности, признавая карательную сущность современного наказания, И. Рагимов, однако,  считает, что страдания и лишения, причиняемые наказанием, являются его имманентным свойством, и оно применяется в интересах других людей, ставших жертвами преступления. Поэтому отнятие свойства боли от наказания равнозначно его отрицанию.

Учитывая это, автор считает утопией полный отказ от наказания как важного средства борьбы с преступностью на современном этапе. «Либерализм уголовной политики, — пишет он, — имеет свои пределы, переход за грани которых сопровождается деструктивными последствиями для человека, общества и государства. Иное дело – регулирование боли, которое становится важным вопросом с нравственной точки зрения».

Такое регулирование реально возможно на современном этапе, к примеру, путем постепенного перехода к принятию альтернативных мер некарательного воздействия, одновременного ограничения применения уголовных наказаний, в особенности в виде лишения свободы.

Как показывает современная уголовная политика зарубежных государств, именно таким путем многие европейскиестраны переходят к экономии уголовной репрессии в борьбе с преступностью, чего, увы, нельзя сказать о нашей  стране.

Так, судебная статистика Азербайджана показывает, что в последние годы в стране сложилась устойчивая тенденция ежегодного роста числа осужденных к реальному лишению свободы. В результате, за 2004-2014 гг. удельный вес таких приговоров возрос  на 41% и в 2014 г. составил 55%.

Такого высокого удельного веса лишения свободы в числе мер уголовного наказания, назначаемых судом, трудно найти в других странах. К примеру, во многих странах СНГ этот показатель варьируется в пределах 25-33%. Так, в 2014 г. в России были осуждены 719 тыс. человек, из них лишь 29% приговорены к лишению свободы.

Чрезмерное применение судами лишения свободы привело к тому, что сегодня уровень заключенных в местах лишения свободы вплотную приблизился к уровню ежегодно учтенной преступности в стране.

Это, мягко говоря, nonsense, так как в других государствах уровень осужденных на 100 тыс. населения, как минимум, в три-четыре раза ниже уровня  ежегодной учтенной преступности.

К примеру, в России уровень осужденных  в 2014 г. составлял 29,6% (447 лиц) от уровня преступности (1508). Аналогичные соотношения наблюдаются и в таких соседних странах, как Турция, где уровень осужденных составляет 91 лицо на 100 тыс. населения,  Грузии — 165, Армении — 89  и т.д.

Низким уровнем осужденных характеризуются Норвегия — 66, Финляндия – 71, Швеция – 82, а также такие ведущие страны Западной Европы, как Германия — 95, Франция — 85  Италия — 98 и т.д. 

У нас же  в Азербайджане уровень заключенных (включая досудебное содержание под стражей) в 2014 г. составлял 252 осужденных, что, примерно, равно 98% от уровня учтенной преступности (в 2014 г. он составлял  261 преступлений).

Естественно, столь гиперизбыточная уголовная репрессия в борьбе с преступностью в Азербайджане, в структуре которой лишь 14-16% составляют тяжкие и особо тяжкие преступления, не отвечает базовым принципам уголовной политики и нравственным началам назначения наказания.

 Автор, категорически выступая против столь избыточной уголовной репрессии, вместе с тем не приемлет и некоторые ультрагуманные методы реагирования на преступность, которые порой, мягко говоря, выходят далеко за рамки правового поля и существующих в теории уголовного права парадигм. 

В свете сказанного представляют интерес результаты изучения автором Южноевропейской (Италия, Франция, Португалия, Испания) и Североевропейской (Норвегия, Швеция, Дания, Исландия, Ирландия, Финляндия) моделей воздействия на преступность.

Так, проведенные им исследования показали, что для первой модели характерны медико-психиатрические формы воздействия на личность преступника и профилактика преступного поведения.

Вторая модель отличается акцентом на предупреждение преступности, в основе которого лежит доктрина «государствовсеобщего благоденствия», суть которойвыражается в том, что государство не должно определять вид наказания и способ его исполнения, а данную задачу должны совместно решать родные и близкие преступника и жертвы.

Как видим, при всей своей внешней привлекательности этих моделей, вместе с тем они не свободны от принципиальных недостатков.

Это относится, в первую очередь, к Североевропейской модели, которая, по существу перечеркивает общепризнанный принцип «Nulla poena sine lege» (примерно, «нет наказания, если на то не указано в законе»), потому что, во-первых, рассматриваемая модель сужает правовой каркас нормативного статуса преступления, поскольку лишает его такого обязательного признака, как наказуемость. Это, в свою очередь, обуславливает необходимость пересмотра структуры норм уголовного законодательства путем исключения такого неотъемлемого ее элемента, как санкция.

Следовательно, для реализации Североевропейской модели воздействия на преступность потребуется предварительно полностью демонтировать  материнскую плату уголовного права, пересмотреть устоявшиеся многовековые каноны теории преступления и наказания.

А это вряд ли допустимо, в силу своей очевидной абсурдности.

Во-вторых, отдавая на усмотрение родным и близким преступника и его жертвы вопрос о назначении конкретного наказания виновному, анализируемая модель тем самым открывает широкий простор для нарушения таких базовых принципов назначения наказания, как законность,   нормативная дифференцированность и т.д., не говоря уже о таких  категориях, как беспристрастность, объективность, гуманизм и т.д.

Поэтому я согласен с И. Рагимовым, что «эти идеи, по сути своей, есть отрицание наказания, ибо преступное поведение человека рассматривается с позиции  антропологии, психологии  и психиатрии. Но возможно ли этими средствами воздействия на преступника решить те задачи, которые перед нами стоят?»

Ответ автора – отрицательный, поскольку он справедливо полагает, что такой подход, помимо всего прочего, вступает в противоречие с нравственными основамиправа принуждения, которое принадлежит только государству на основе добровольного общественного договора».

В свете этих суждений автора несомненный интерес представляют его последующие посылы по обсуждаемой проблеме, которые незримо подводят читателя к проблеме социально-правовой обусловленности надзаконного права в современном обществе.

Так, И. Рагимов пишет, что «нравственные начала, которые как бы выступают гарантом того, чтобы само государство не превысило своих полномочий, требуют от него в применении принуждения соблюдения пределов этого права, ибо против чрезмерного принуждения имеет право выступать  контрпринуждение».

Эта мысль автора созвучна со знаменитой «формулой Радбруха»  [7] , суть которой заключается в праве суда отказываться от выполнения тех действующих законов, которые несовместимы со справедливостью. Таким законам «формула Радбруха»отказывает в правовой природе, поскольку считает, что в них сознательно не признается равенство, составляющее суть справедливости.

К сожалению, юрисдикция «формулы Радбруха» не распространяется  на  Азербайджан, поэтому остается уповать только на мудрость нашего законодателя, которому не помешало бы помнить, что «посредством наказания невозможно переустроить или усовершенствовать внутренний мир человека, ибо наказание – это принуждение, предупреждение, а не убеждение. Поэтому, прежде чем принимать то или иное наказание, он должен в полной мере осознать его не только юридическую необходимость, но и, в первую очередь, нравственную значимость».

С этих позиций автор на основе уголовной ответственности за потребление наркотиков рассматривает проблему реализации нравственных начал наказания в деятельности законодателя Азербайджана.

Сознавая очевидную абсурдность криминализации биологической болезни  [8]  и установления уголовной ответственности для ее носителя, И. Рагимов подчеркивает, что «вряд ли есть польза от наказания наркомана за употребление наркотиков, если мы уверены в том, что лишение его свободы не принесет пользы, потому что целесообразнее всего его лечение».

К сожалению, избыточная  криминализация, необоснованно  завышенные  санкции за отдельные преступления и т.д. сегодня являются визитной карточкой  нашего Уголовного кодекса.

Среди них особо выделяется статья 234.1 УК Азербайджана,  признающая потребление наркотиков преступлением и устанавливающая за это ответственность в виде лишения свободы на срок до трех лет.

Наш законодатель никак не хочет понять, что места лишения свободы — не панацея от этой болезни, в силу чего они не в состоянии вылечить осужденных, страдающих наркотической зависимостью.

Напротив, как доказывает жизнь, колония чаще всего еще больше усугубляет проблему наркоманов. Ведь, находясь в местах лишения свободы, многие из них не только приобщаются к криминальной субкультуре, обучаются преступному ремеслу, становятся носителями идеологии преступного мира и т.д., но и продолжают употреблять наркотики.

Об этом свидетельствуют и данные статистики, согласно которой ежегодно в местах лишения свободы у осужденных и посещающих их лиц изымается большое количество наркотиков.

Сегодня в результате чрезмерного применения судами за это деяние  лишения свободы пенитенциарные учреждения переполнены наркоманами, в силу чего они постепенно превращаются в своего рода специализированное общежитие для наркоманов и участников наркобизнеса.

Так, статистика показывает, что удельный вес лиц, осужденных к лишению свободы за незаконный оборот наркотиков, в последние годы составляет не менее 1/3 от общего числа осужденных.

Этот частный пример, а их, к сожалению, более чем достаточно, еще раз показывает всю глубину и значимость новой фундаментальной работы профессора И. Рагимова для совершенствования отечественного уголовного законодательства, гуманизации уголовного судопроизводства, обуздания излишней криминализации и назначения суровых наказаний.

Но возникает вопрос: «А воспримет ли законодатель Азербайджана эти  ценные предложения и рекомендации профессора И. Рагимова или, как и прежде, проигнорируют, в силу чего эти научные мысли и разработки останутся лишь в бумажном воплощении»?

Но, как писал профессор И.И. Карпец, «в любом случае, надо смотреть и вперед. Поэтому каждое предложение, способствующее совершенствованию борьбы с преступностью, — это взгляд вперед. Не может быть, чтобы общество не нашло в себе сил встать на ноги. Но, даже встав на ноги экономически, политически, социально, оно должно будет вести борьбу с преступностью. А раз так, то рождающиеся сегодня предложения — это то, что поможет лучше делать свое дело завтра»  [9].

ХХХ

Представляют несомненный интерес и две последующие главы книги, посвященные нравственным началам наказания, его справедливости и  разумного применения, а также проблемам смертной казни.

Рассмотрение этих философских, нравственных и правовых проблем И. Рагимов начинает с анализа позиций философов и писателей, юристов и психологов о наказании и поиска алгоритма, способного обеспечить его разумное применение, «принести выгоду, пользу, добро, предупреждать вред, зло», так как «наказание полезно, если оно способно устранить какое-либо большеезло, чем оно само».

Одним из предварительных условий решения этой проблемы автор предлагает пересмотр установки на борьбу с преступностью, «ибо борьба, – отмечает он, – предусматривает в конечном итоге или победу одной из борющихся сторон (в данном случае или государство, или же преступность), или ничью (в этом случае борьба  прекращается). Однако эта историческая «борьба» продолжается по сегодняшний день и, как нам представляется, вряд ли завершится победой одной из сторон, пока человечество существует».

Второй принципиальный тезис автора заключается в следующем:государство и его правоохранительные органы должны пересмотреть свои  завышенные представления о роли наказания в борьбе с преступностью, не  воспринимать его как панацею от всех социально-правовых явлений криминального характера.

«Наказание, – пишет И. Рагимов – не в состоянии парализовать злое намерение человека только собственными своими силами, так как оно действует не на внешнюю причину преступления, а на внутреннюю волю деятеля. Поэтому мы должны действовать не только устрашением, наказанием, но и средствами, способными устранить сами причины, изменить характер самих факторов преступлений».

Как несомненное достоинство новой монографии профессора И. Рагимова я расцениваю и тот факт, что в ней впервые в азербайджанской уголовно-правовой и криминологической литературе поставлена и рассмотрена проблема  прогнозирования уголовного правотворчества, задача которого состоитв определении наиболее эффективного и целесообразного наказания.

А это означает, что «при построении уголовно-правовой санкции законодатель должен составить соответствующую программу, включающую в себя четкое и конкретное изложение этапов и целей, методов сбора и обработки первичных данных относительно структуры, динамики, состояния преступности в целом, а также конкретного вида  преступлений».

По мнению автора, «практическая возможность прогнозирования в уголовном правотворчестве дает возможность увеличить коэффициент  полезности наказания, а значит, делает  его более эффективным».

Другим ключевым предметом третьей главы монографии выступает проблема справедливости наказания, его соразмерности тяжести содеянного и достаточности для обеспечения социальной справедливости.

Анализируя данную проблему, автор исходит из того, что «справедливое  воздаяние, то есть зримое равенство между преступлением и наказанием, должно быть как бы граничащей чертою, за которую не имеет право заходить законодатель. Переход этой черты будет означать переход  границы между нравственным и безнравственным использованием наказания как средства в достижении политических, экономических целей, а не предупреждения преступных проявлений».

В работе подвергнуты детальному анализу «правила Бентама» осоразмерности наказания, математические методы обеспечения равенства между преступлением и наказанием, метод шкалирования Н. Оранжиреева и другие  взгляды по данному вопросу

Достаточное внимание автор уделил и изучению судебной практики США, где с 1985 года Федеральные судьи при назначении наказания должны руководствоваться не только соответствующим законодательством, но и рекомендациями комиссии по назначению наказаний, которая состоит из экспертов в различных областях права, экономики, психологии и действует  как независимый орган  в судебной системе США.

Завершая анализ новой монографии профессора И. Рагимова,  кратко остановлюсь и на некоторых положениях ее четвертой главы.

В ней автор рассматривает проблемы смертной казни, в том числе историю ее возникновения и развития, практику и частоту применения в различных странах мира и т.д. При этом особый акцент сделан в сторону   нравственных начал существования и применения смертной казни за отдельные виды преступления, ее влиянию на динамику и структуру  насильственных преступлений.

Профессор И. Рагимов, исходя из существующих на сегодняшний день взглядов на смертную казнь и не отрицая, что она «безусловно, противна, вредна и безнравственна», вместе с тем задается вопросом: «На самом ли деле смертная казнь бесполезна и вредна, несправедлива, а значит, и безнравственна»?    

Но в этом случае как быть с непосредственными виновниками трагедии Беслана, где в результате террористического акта 1 сентября 2004 г. погибли 334 человека, в том числе 186 детей?

Или насколько соответствует базовым принципам и справедливости назначенное террористу А. Брейвику наказание норвежским судом, которое он отбывает в роскошных апартаментах тюрьмы?  Ведь в результате его террористического акта 22 июля 2011 г. в центре Ослопогибли 77 человек, а 151 получил ранение»...

А как быть с террористами, заложившими 31 октября  2015 г. в Египте   бомбу в грузовой отсек российского пассажирского самолета Airbus A321 рейса 9268, в результате взрыва которой погибли 224 пассажира и члены экипажа?

Имеют ли право на жизнь террористы, осуществившие 13 ноября 2015 г. в центре Парижа серию террористических актов, вследствие которых погибли более 100 человек, а свыше трехсот получили ранения?

 И таких жутких примеров за последние годы накопилось более чем достаточно как в региональном, так и  мировом масштабах.

Разве в каждом из этих примеров террористы, жестоко убивая  безвинных людей, в том числе и детей, тем самым не ставят себя за рамки правового поля понятия «человек»?

Если так, то почему общество обязано распространять на эти левиафаны  права и свободы человека и гражданина, а не распространять на них методы реагирования общества на животных-людоедов и уничтожать их как  сбесившихся собак?

 Наконец, не лишен внутренней логики и такой вопрос: «На каких весах  справедливости  сторонники  отмены  смертной казни  установили, что в этом вопросе принцип нравственности по отношению к террористу имеет большийприоритет, чем по отношению к безвинным жертвам их чудовищного деяния?»

 Быть может правительства десятки стран мира (Китай, США, Япония и т.д.) поступают мудро, что не переворачивают пирамиду нравственности смертной казни с ног на голову, а сохраняют в своем уголовном законодательстве смертную казнь за особо тяжкие преступления против личности?

Мне представляется, что настала пора и нам отказаться от искусственно выращенной в политической теплице Европы псевдонравственности и псевдогуманизма к террористам, серийным убийцам, маньякам и т.д., беспощадно убивающим ни в чем не повинных людей, и во имя безопасности подавляющего большинства населения восстановить применение смертной казни за отдельные виды особо тяжких преступлений, повлекших за собой гибель невинных людей.

Поэтому я солидарен с позицией профессора И. Рагимова о том, что  «многие современные государства поспешили с принятием решения об отказе от смертной казни...».

Правда, здесь надо принять во внимание достаточно сильный аргумент, который находится в распоряжение противников смертной казни, которого практически невозможно опровергнуть  в силу его очевидности. Речь идет о многочисленных судебных ошибках, избежать которых, как показывает  многовековая судебная практика, не удавалось органам уголовного правосудия ни одной страны мира.

Примерами сказанному могут служить известное витебское дело или дело Чикатило, как и многие другие, в процессе судебного разбирательства которых невинные люди были признаны виновными и приговорены к смертной казни, о чем стало известно лишь после приведения в исполнение смертной казни...

 

ХХХ

Конечно, было бы наивно полагать, что в рамках послесловия можно проанализировать весь комплекс фундаментальных проблем нравственных основ наказания, которые рассмотрены в монографии.

Они настолько масштабны и многовекторны, что даже тезисный их анализ потребовал бы написать отзыв, который по своему объему, как минимум, был бы больше, чем рецензируемое произведение.  

Поэтому, завершая свои размышления о новой монографии профессора И. Рагимова, хочу выразить уверенность, что она будет востребована не одним поколением специалистов в области уголовного права и криминологии, а содержащиеся в ней рекомендации сохранят свою актуальность и через столетия.

P.S. Сам факт того, что эта прекрасная монография увидела свет в  преддверии дня рождения ее автора (65 лет), является самым дорогим подарком профессору  И.М. Рагимову ко дню своего юбилея.

С  наступающим юбилеем Вас, уважаемый Ильхам Мамедгасанович! 

 

Сноски.

1. Рагимов И.М. О нравственности наказания. // Санкт-Петербург, «Юридический центр — Пресс», 2016.  

2. Видимо, идейной опорой этого парадокса является один из постулатов конфуцианства, согласно которому «народ не должен знать законов, а лишь подчиняться им».

3. Естественно, в их число не входят деяния, совершенные в состоянии аффекта или же в результате спонтанно возникшей конфликтной ситуации, переросшей в преступление.

4. Однако одно очевидно: этот феномен реально существует, и каждый человек является его носителем. Другое дело, что он порой находится в состоянии покоя и ждет малейшего благоприятного изменения режима работы мозга, чтобы запустить механизм активизации.

5. Рагимов И.М. Преступность и наказание. М., 2012.

6. Рагимов И.М. Философия преступления и наказания. Санкт-Петербург, 2013. Эти два произведения профессора И. Рагимова вызвали широкий читательский резонанс, причем не только в Азербайджане, но и далеко за его пределами. Об этом свидетельствует как их издание в Болгарии, Израиле, России, Турции и т.д., так и  комментарии, отзывы о них, которые опубликованы в авторитетных зарубежных научных изданиях.

7. О «формуле Радбруха» подробно см.:Радбрух Густав. Философия права. Пер. с нем. М., 2004. С. 9.

8. Уместно отметить, что болезнь под названием «наркомания» включена в медицинские справочники и каталоги наряду с любыми другими заболеваниями.

9. Карпец И.И. Предисловие к монографии Х.Д. Аликперова «Преступность и компромисс». Баку, 1992. С. 6.

 


 

УГОЛОВНАЯ ПОЛИТИКА РОССИИ: реальность и перспективы

20 июня 2014 года я участвовал в международной конференции «Глобальные риски – локальные решения». Это уже вторая конференция подобного рода, организованная Балтийским институтом экологии, политики и права (БИЭПП) в Санкт-Петербурге.
Доктор юридических наук Яков Ильич ГИЛИНСКИЙ сделал доклад «Уголовная политика и пенитенциарная система России: реальность и перспективы». По его мнению, глобализация всех процессов нашла отражение и в глобальном характере преступности. Сегодняшнее общество постмодерна это информационное общество со всё большей виртуализацией жизнедеятельности. Большой риск для России представляют так называемые «преступления ненависти». Если в Украине 3 фашистских организации, то у нас более 150 профашистских организаций.



Памяти Валерия Абрамкина

Все чаще приходится к «памяти»…
25 января в Москве скончался один из самых известных правозащитников Валерий Федорович Абрамкин. Он долго болел, но до конца жизни оставался верным раз и навсегда избранному долгу: помощь заключенным. Это не удивительно: сам Валерий Федорович был политзаключенным, в колонии заболел тяжелой формой туберкулеза, последствия которого сопровождали всю его жизнь.
В.Ф. Абрамкин — создатель уникального Общественного Центра содействия реформе уголовного правосудия.
Orgy
Orgy
Threesome
Threesome
Anal
Creampie
Creampie
Threesome
Orgy
Threesome
Creampie