САМОУБИЙСТВА как девиантологическая проблема

Недавно Уполномоченная при Президенте по правам ребёнка Анна Кузнецова заявила о росте количества детских самоубийств в 2016 году — сразу на 57 процентов!
«С 2011 года по 2015 год количество самоубийств стабильно снижалось на 10% в год, с 728 в 2011 году до 460 в 2015-м. Однако в 2016 году наблюдается резкий рост — 720 самоубийств», — рассказала Кузнецова. — «Одной из основных причин такого положения является лавинообразное распространение в Интернете „групп смерти“».
Я обратился Анне Юрьевне Кузнецовой с письмом. Ответа не получил, но «в друзья» в Фейсбуке меня включили.
Проблематику суицидов я начал изучать ещё будучи студентом юридического факультета ЛГУ. Мой научный руководитель – доктор юридических наук, профессор Яков Ильич Гилинский ныне заведующий кафедрой уголовного права Педагогического университета им. Герцена – уже более сорока лет изучает проблему самоубийств в контексте девиантного (отклоняющегося) поведения.
Я поинтересовался у профессора Гилинского, в чём сложность изучения самоубийств и что им можно противопоставить. На этот вопрос ответили и студенты Педагогического университета.

 

Когда я учился на третьем курсе юридического факультета, в 1987 году мы провели первое в СССР комплексное исследование негативных явлений в молодёжной среде, где изучали в том числе и отношение к самоубийствам. Как наиболее опасное среди негативных явлений самоубийства называли 8,7%. Хотя согласно статистике, число самоубийств только среди детей и подростков в 1987 году по сравнению с 1960 годом в Ленинграде утроилось!

На вопрос: «Если Вы узнаете, что ваш знакомый неожиданно покончил жизнь самоубийством, как Вы отнесётесь к этому событию?» ответы распределились следующим образом:
70% считают это «проявлением слабости».
25% – «каждый вправе сам распоряжаться своей жизнью».
5% – «лишение себя жизни это всегда проявление мужества».

Результаты исследования мы опубликовали в статье журнала «Вестник ЛГУ» серия 6 выпуск №3, сентябрь 1988 год.
Также наши данные были опубликованы в газете «Аргументы и факты» 1990 года «Кто уходит в неформалы». Статья была переведена в Японии. Мною также была написана глава в книге «Трудные судьбы подростков. Кто виноват?».

Во время учёбы на юридическом факультете я работал в лаборатории проблем молодёжи НИИ комплексных социальных исследований Ленинградского университета и занимался изучением преступности несовершеннолетних и неформальных молодёжных объединений. У меня более 40 научных публикаций по проблемам правового воспитания и отклоняющегося поведения молодёжи. Руководил лабораторией исследования проблем молодёжи в Детском фонде. Работал в школе, где преподавал право и создал службу социальной и психологической помощи.
Я неоднократно выступал на телевидении. У меня более ста публикаций в прессе.
Я и сейчас занимаюсь исследованием юридических и молодёжных проблем. Участвую в работе «Санкт-Петербургского международного криминологического клуба». Публикую обзоры в своём блоге.

Каждый год в мире кончают жизнь самоубийством примерно 1 миллион человек. По прогнозам, к 2020 году число самоубийц в мире достигнет 1,5 миллиона.
Каждые 40 секунд кто-то из жителей Земли сознательно уходит из жизни. ВОЗ насчитывает 800 причин для суицида и 80 способов добровольного ухода из жизни.

Всплеск самоубийств, как давно замечено, приходится на весну и осень. 60% совершается ранней весной. Основная причина – депрессия (70% случаев). Депрессию называют самой опасной болезнью. 2018 год будет годом борьбы с депрессией.

Суициды обладают большой латентностью. Официальная статистика фиксирует только явные случаи, когда в медицинском свидетельстве о смерти указано, что это именно самоубийство. Поэтому официальная статистика отличается от реальной приблизительно в 4 раза. Никто не фиксирует случаи неудачных попыток, число которых по разным оценкам в 20 раз больше, чем законченных самоубийств.
По мнению судебных экспертов, «смерть от несчастного случая» (передозировка лекарственных препаратов, автомобильные аварии, падение с высоты и т.д.) часто на самом деле суицид.

Самоубийство – это личный выбор каждого. В некоторых странах самоубийство служит более “цивилизованной” и достойной человека реакцией, нежели убийство.
По статистике самоубийств больше, чем убийств.
Самоубийство – это аутоагрессия, агрессия, направленная на себя.
Что лучше: убить обидчика или умереть самому?

Суицид – сложная комплексная проблема, не имеющего простого решения. Поэтому нужно всесторонне обсудить проблему, чтобы ни в коем случае не допустить ошибки законодателя, которая может обернуться ещё большей трагедией.

В обществе до сих пор сохраняется представление, что с нежелательным явлением можно справиться путём запрета, а ещё лучше под страхом уголовного наказания. Это ошибка!

Запретить, конечно, проще всего. Но запрет иногда вызывает только больший интерес, является негативной рекламой. Гораздо труднее предложить что-то в качестве альтернативы.
Природа не терпит пустоты, и на место одного неизбежно придёт что-то другое. Это хорошо видно на примере наркотиков: запрещают одни виды, появляются другие; спрос рождает предложение.

Все негативные явления в молодёжной среде связаны друг с другом, и потому работа с молодёжью должна носить комплексный всесторонний характер, а не сводиться только к усилению уголовной ответственности.
Однако вместо молодёжных клубов и бесплатных кружков по интересам государство придумывает новые виды уголовной ответственности. А потом удивляются, почему наши люди не любят власть.

Создаётся впечатление, что наши властители кроме увеличения статей Уголовного кодекса и повышения цен ничего придумать не могут.

Акт самоубийства формально не считается преступлением, он как бы вне закона. Хотя в некоторых странах существует уголовная ответственность за суицид. В Индии попытка самоубийства наказывается лишением свободы на срок до 1 года и/или штрафом. В Сингапуре попытка самоубийства также наказуема заключением на срок до 1 года.

Важной причиной роста самоубийств омбудсмен Анна Кузнецова считает отсутствие в школах штатных педагогов-психологов: по данным аппарата уполномоченного, в 2016 учебном году таких специалистов не было в 47% школ.

Когда я работал в школе, ко мне обратилась одна мама с просьбой помочь ей справиться с ребёнком. Сын украл у неё деньги и купил себе дорогую игрушку-трансформер. Мне удалось разрулить ситуацию: ребёнок добровольно подарил эту игрушку в досуговый кабинет для всех детей, причём сделал это публично.
Были случаи, когда дети жаловалось на то, что учительница их обыскивала, заставляла выворачивать карманы, унижала и оскорбляла. От этого у детей возникали суицидальные настроения.

Как утверждают психологи, если ребёнок в возрасте до года не испытывает постоянную любовь матери (или другого близкого взрослого), если ребёнка постоянно физически наказывают и психически унижают, то очень велика вероятность, что из него может вырасти насильственный преступник.

По мнению руководителя Центра кризисной психологии Михаила Хасьминского, основная причина суицидального поведения у подростков — это непонимание ценности человеческой жизни, в том числе и собственной. Чтобы человек ценил свою жизнь, он должен уметь ценить чужую. А это противоречит потребительству и проистекающему от него эгоизму, навязываемому в современном обществе.

При советской власти были идеалы и ценности, высшие устремления и цели. Сейчас нет ничего. Нет даже «возвышающего обмана». Воспитание в семье для некоторых подростков почти полностью заменил Интернет. В результате – рост самоубийств.

В мае 2016 года в «Новой Газете» появилась статья Г.Мурсалиевой «Группы смерти» – о том, как в социальной сети «ВКонтакте» подростков призывают и подталкивают к самоубийству.
За два последних года обезврежено 4872 виртуальных ресурса, где описывались способы самоубийства. Но вместо одного закрытого, тут же рождаются несколько новых ресурсов. Как признала омбудсмен Анна Юрьевна Кузнецова, 436 федеральный закон о защите детей от вредной информации в Интернете практически не работает.

Вице-спикер Ирина Яровая признала: «Ведётся война против детей, настоящая преступная деятельность, очень продуманная, организованная, целенаправленная и имеющая последствия».

Да, мы живём в условиях войны, носящей гибридный характер. Идёт интеллектуальная война дистанционного плана. Цель всё та же – лишить противника будущего, разложить молодёжь. Это социальная технология с использованием Интернета.

Формально акт самоубийства не является преступлением по нашему Уголовному кодексу. Уголовные дела возбуждаются, как правило, по статье 110 УК РФ: «доведение до самоубийства или до покушения на самоубийство путём угроз, жестокого обращения или систематического унижения человеческого достоинства потерпевшего…».
Согласно действующей редакции УК, наказать можно только за доведение до самоубийства через унижение человека. Дела по фактам самоубийств детей в результате криминального психологического воздействия возбуждаются, но обычно оканчиваются ничем.

Ирина Яровая предлагает расширить состав статьи в Уголовном кодексе о доведении до самоубийства. Новая редакция статьи предусматривает наказание для тех, кто подстрекает, склоняет детей к суициду – советами, указаниями, предоставлением информации, средств или орудий совершения самоубийств.

Но как это сделать, если «подстрекатели» анонимны, а и их сайты находятся на хостингах за границей?

Человек существо внушаемое и программируемое. Чтобы эффективно противодействовать росту самоубийств, необходимо вести альтернативную позитивную рекламу, пропагандирующую ценность жизни, предлагающую в качестве смысла жизни что-то конкретное.

Сейчас законом «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» установлен запрет распространять только призывы к совершению самоубийства и информацию о способах его совершения.
По мнению правительства, «реализация предложенного законопроектом подхода должна быть обеспечена установлением законодательного запрета на распространение информации, популяризирующей самоубийство».

Но ведь так можно запретить и трагедию «Ромео и Джульетта» Шекспира, роман Гёте «Страдания молодого Вертера», «Бедную Лизу» Карамзина, «Клуб самоубийц» Стивенсона, «Бесы» Достоевского, ну и статью в Википедии …

Самоубийства имеют заразительный эффект. Известно, какой всплеск вызвало самоубийство Есенина и Маяковского.
В некоторых культурах сложился ритуал добровольного ухода из жизни: японское сэппуку (ошибочно именуемое харакири), сати индийских вдов и др.

Когда я служил на подводной лодке Северного флота, мне приходилось сталкиваться со случаями самоубийств. Первогодки не выдерживали издевательств со стороны старослужащих, и убивали сначала их, а потом себя.

Самоубийство — это вид протестного поведения! Не против жизни вообще, а против общества.
Как доказал французский социолог Эмиль Дюркгейм, высокий уровень самоубийств один из показателей неблагополучия общества. В 1897 году Дюркгейм написал классический труд о самоубийствах. Он установил зависимость между ростом самоубийств и экономическими кризисами, ухудшением морально-политического климата в обществе.
Г.Бокль в середине прошлого века справедливо заметил: ”Самоубийство есть продукт известного состояния всего общества”.

Доктор юридических наук, профессор Санкт-Петербургского юридического института Академии Генеральной прокуратуры РФ Я.И.Гилинский считает:
«В эпоху постмодерна, наступившую в 1970-80 годы прошлого века, произошло принципиальное изменение деления человечества: не на классы, а на две группы – включённые и исключённые. По самым мягким подсчётам у нас сейчас порядка 70% населения относятся к социально исключённым. Они – основная социальная база преступности, алкоголизации, наркотизации, самоубийств. К сожалению, к исключённым в России относится и значительная доля подростков, несовершеннолетних.

По недавнему отчёту Global wealth report банка Credit Suisse сейчас 1% населения мира владеет 52% всех богатств, а в России 1% населения владеет 72% всех богатств.
Среди исключённых это вызывает чувство неудовлетворенности собственной жизнью. Они бьются и некоторые чудом выскакивают, но большинству это не удаётся. У нас не хватает лифтов вертикальной мобильности».

Я.И.Гилинский предлагает: «Одно из наиболее действенных антикриминогенных, антидевиантогенных, антисуицидогенных средств – обеспечить детям, подросткам, молодежи реальные возможности самоутверждаться, самореализовываться в общественно полезной творческой деятельности».

Наибольшее количество самоубийств в стране приходилось на первые годы после распада Советского Союза. Затем количество суицидов начало сокращаться и в 2012 году составило 20 человек на 100 000 населения. Средние показатели уменьшаются, а количество самоубийств среди подростков и молодёжи растёт. Причём данные по количеству расходятся и достаточно сильно.

Средний уровень самоубийств молодых людей в России в 3 раза выше среднего мирового показателя. Согласно данным Всемирной организации здравоохранения средние показатели это 10-20 случаев суицида на 100 тысяч населения. У нас это 23,8 случаев на 100 тысяч.

Россия по уровню самоубийств среди подростков входит в пятёрку стран мира. А в Европе мы на первом месте!

Почему по количеству детских суицидов Россия занимает первое место в Европе?

Смертность подростков от самоубийств по территориям России отличается более чем в 100 раз! На Чукотке – 255, 4 на 100 тысяч, а в Чечне – 2,3 на 100 тысяч населения.
Такую разницу невозможно объяснить социально-экономическими условиями, количеством душевнобольных, количеством психологов. В этом есть влияние традиционных ценностей и религии. Если ислам осуждает добровольный уход из жизни, то буддизм нет.

Самоубийство – это бегство из невыносимой реальности, форма эскапизма.
Дети растут как трава, сами, им не с кем посоветоваться, родители вечно заняты, окружающие равнодушны. В 90% случаев попытка суицида это желание привлечь к себе внимание, заявить о своих проблемах.

Показательны высказывания подростков:
«Включённые – это «избранные», а исключённые – «лузеры».
«Мы ушли в открытый космос, в этом мире больше нечего ловить».
«Этот мир не для нас». «Мы дети мёртвого поколения»…
«Сколько унылых будней ты готов ещё так просуществовать?»

Причин суицида много, но главная – это отсутствие смысла жизни! «Экзистенциальный вакуум» – как называют это психологи.

В нашем сегодняшнем обществе нет того, что раньше называли «идеологией» – набор целей и ценностей человеческого существования.
Я против государственной идеологии. Но у каждого человека должен быть свой смысл жизни. И желательно, чтобы этот смысл жизни совпадал со смыслом жизни общества.

Традиционно смысл жизни в дружбе, в любви, в семье, в детях. Но для кого-то он в познании, для кого-то в служении, для кого-то в самопожертвовании.

Проект «ЖИТЬ» хороший. Но ради чего жить? Зачем? – ответа нет!

Показательно высказывание девушки, пытавшейся покончить жизнь самоубийством:
«Я и до этого задумывалась о смысле жизни. О том, какое я ничтожество, неудачница, никому не нужна. Даже матери. Она мне рассказывала, что не хотела меня рожать, собиралась делать аборт. Отец вечно на работе. Ему главное, чтобы ужин дома был. … Характер у меня был ещё тот. Вечно ходила хмурая. Все вокруг считали, что я только и ною о том, как всё плохо...»

Суициды бывают истинные, скрытые и демонстративные. Первый признак суицидального настроения — утрата радости, потеря способности переживать положительные эмоции.
С подростком нельзя обращаться с позиции силы. Обида, ссоры, стресс могут послужить причиной самоубийства.

Финляндия, Швеция, Германия уже давно разработали национальные программы суицидологической помощи. Пора бы и России побеспокоиться о своём будущем.

Однако никакие государственные программы не заставят народ полюбить жизнь. Главное, что нужно для этого, стабильная социальная обстановка, нужна вера, что завтра будет лучше, чем вчера, — считает заведующий кафедрой криминальной психологии факультета юридической психологии Московского городского психолого-педагогического университета Сергей Ениколопов.
На конференции в РГПУ я попросил Сергея Николаевича объяснить природу зла.

Человек существо преодолевающее. Ему нужны трудности для саморазвития. Во время войны таких трудностей достаточно, потому и самоубийств немного. А в мирное время, во времена застоя, люди лезут в горы, прыгают с высоты, спускаются под воду (им нужен адреналин для ощущения жизни) или кончают жизнь самоубийством.

Самоубийство невозможно запретить. Это личный выбор каждого. Или это касается всего общества?

По моему мнению, ответственность за уход из жизни несёт прежде всего общество, которое не смогло уберечь человека от рокового шага!

Проблема в том, что у нас нет уважения к смерти. Нельзя «играть в смерть». Смерть – это даже более важный акт в жизни человека, чем рождение.

Вопрос самоубийства не только криминальный и социальный, но и философский. На конференции «Дни философии в Петербурге» я поинтересовался у профессиональных философов, в чём они видят смысл смерти. Ведь философ всю жизнь занимается тем, что готовит себя к смерти.

Ж.-П.Сартр усматривал отличие человека от животного в том, что человек может покончить жизнь самоубийством.
Однако и в природе встречается самоубийство китов, дельфинов и других особей по непонятным ещё причинам.

Причины суицида могут быть как внешние (экономические трудности, конфликты, отчуждение и равнодушие людей), так и внутренние (болезнь или настроение).
Однако внешние причины служат лишь резонансом внутреннего настроения (одиночества, разочарования, потеря смысла жизни).

Отдельный вопрос – эвтаназия (добровольный уход из жизни неизлечимо больного).
Когда от неизлечимой болезни умирал мой сосед по квартире, с которым прожили рядом двадцать лет, я попросил его перед смертью ответить на самые главные вопросы. Он согласился.

Вопрос самоубийства это ещё и вопрос религиозный. Религия может и стимулировать, и препятствовать уходу из жизни. Например, буддизм считает, что смерть не конец и влечёт перерождение.
Христианство полагает, что самоубийство это тяжкий грех, человек не должен отказывается от божьего дара жизни.
Для кого-то вера в Бога и бессмертие души порождает веру в загробную жизнь. Одних вера в жизнь после смерти останавливает, кого-то наоборот стимулирует к суициду.

На пользу ли человеку знать день своей смерти? Я спросил об этом самых разных людей, и ответы были неоднозначные.

Но вопрос гораздо глубже – о праве человека на самоубийство.

Философ Витгенштейн пишет: “Если самоубийство дозволено, то всё дозволено. Если нечто недозволено, то самоубийство недозволено”.
По мысли Витгенштейна, запрет на самоубийство является первичным запретом и делает все прочие запреты возможными.

Достоевский в романе «Братья Карамазовы» словами Ивана говорит: “Если Бога нет, то всё позволено”.

В каком-то смысле самоубийство можно рассматривать как акт богоборчества. Об этом рассказывал в своей лекции доктор философских наук, профессор Бродский А.И.

В романе «Бесы» Достоевский устами Кириллова озвучивает идею самоубийства. Именно в самоубийце-философе Кириллове Достоевский воплотил свои многолетние размышления о праве человека на жизнь и смерть.
Кириллов утверждает, что все люди непременно убили бы себя, если бы не имели страха боли и страха смерти. «Кто победит боль и страх, тот сам Бог будет. А тот Бог не будет».
«Кто убьёт себя только для того, чтобы страх убить, тот тотчас Бог станет».
«Если нет Бога, то я – Бог».

Герой моего романа «Чужой странный непонятный необыкновенный чужак» после автокатастрофы чудом остался жив, но стал инвалидом и оказался брошенный родными, женой, детьми, без средства к существованию. Он решает покончить жизнь самоубийством. Но его спасает любовь…

И.Кант утверждал, что сознавать себя и познавать себя – не одно и то же.
Моё существование предполагает существование Другого. Отрицать существование другого, фактически отрицать существование себя.

Августин в своё время сказал: «Именно потому-то нечто и невозможно для Бога, что Он всемогущ».

Христианская философская традиция настаивала на отождествлении сущности Бога с Его существованием.
Отрицать существование Бога значит отрицать его сущность. Отрицать сущность Бога означает отрицать его существование.
Но отрицание есть косвенное подтверждение существования, которое ты, несогласный, отрицаешь.

Если ты отрицаешь существование Бога, то, во-первых, ты должен знать ЧТО ЕСТЬ БОГ. Но знать ЧТО ЕСТЬ БОГ человек не может, может лишь предполагать, строить догадки. Человек не может познать БОГА, как частное не может познать общее.

В романе Достоевского «Бесы» самоубийца Кириллов говорит: «Если Бог есть, то вся воля Его, и из воли Его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие, потому что вся воля моя».

«Существует только два взгляда на мир: есть Бог или Бога нет! Вся философия и мировая история на том держится: существует Царство Божие или нет его?! И я смертью своей хочу доказать, что есть жизнь после смерти, что душа бессмертна, и есть Бог, и Суд есть, и Царство Небесное. Это спасёт людей от той пропасти, в которую они толкают себя, переродит их морально и физически. А если нет ничего, то и тогда смерть моя не будет напрасной. Избавлю мир от иллюзий. Хотя… раз я испытываю потребность доказать бессмертие души… не есть ли это косвенное доказательство существования Царства Небесного?
— Не логично.
— Плевал я на логику. Я чувством живу. Чувства говорят мне больше, чем разум. Я не могу жить без Бога! Без Бога я не вижу смысла своей жизни: живу я или не живу, — какая разница? Только тогда жизнь наполнится смыслом, когда откроется, что Бог есть. И смысл жизни тогда откроется. И открою его я, своим самопожертвованием!
— Если ты действительно верующий, то так бы не рассуждал.
— Я хочу уверовать окончательно: да или нет, и никаких если. И не вижу другого способа доказать существование Божие, кроме как убить себя, то есть принести себя в жертву Богу. Уверен, Он поймёт мою жертву.
— Но тогда же никто не узнает...
— Я узнаю!
— Ты сам-то веришь в то, что говоришь?
— Верую! Верую!!! И обязан доказать, что верую! Но в том-то и проблема, что люди не верят! А вот если бы они знали точно, что Бог есть, и будет Суд, то вели бы себя соответственно. Тогда никто не убьёт себя, и другого не убьёт, если будет знать определённо: за всё воздастся, и нужно соблюдать заповеди Божии, и подчиняться воле Его. Но чтобы утвердить это, должен кто-то умереть, чтобы собой, своей жертвой, как Иисус, доказать бессмертие души и существование Царства Небесного. Ведь только тому поверят, кто из-за одного этого пожертвует своей жизнью. Только из-за этого одного! Не от страха, не из ненависти, а только для того, чтобы доказать бессмертие души. Только ради этого одного! И тогда все уверуют!
Если уж я жил бессмысленно, то пусть хотя бы смерть моя будет не напрасна. Я всё-таки люблю человечество, и чтобы сделать людей счастливыми готов принести себя в жертву, дабы доказать бытие Божие! Послужить человечеству, принести себя в жертву Богу — вот чего хочу я!
— Любовь к человечеству измеряется не тем, что ты себя убьёшь, а жертвой себя своим ближним. Невозможно любить всё человечество — это иллюзия, красивая идея; любить практически можно только конкретного человека.
— Должен, должен кто-то доказать, что существует Бог и Царство Небесное! Только доказав окончательно бытие Бога и посмертное существование, можно понять смысл этой жизни. А пока нет доказательств, то нет и страха и смысла жить нет.
Единственный способ доказать существование Бога — это убить себя.
Ежели Бог есть и я Ему необходим, то Он не даст мне убить себя, не позволит, остановит меня, спасёт, поможет найти выход из тупика, вразумит и наставит на путь истинный.
— А если нет?..
— Хотя, возможно, Он готов принять мою смерть как доказательство моей веры, как жертву ради веры остальных. Самоубийство есть высшее проявление веры!
Вот только волен ли я распоряжаться своей жизнью? Свободен я или несвободен? Могу ли убить себя? или на всё воля Божья?
Если я свободен, то волен и умереть. Но если судьба и смерть моя Богом предопределены, то, выходит, я не свободен?
Да и вообще, имею ли я право убить себя, ведь я могу это сделать, обладаю физической возможностью?
Если Бога нет, то я свободен и волен убить себя. А если есть Бог, то не волен? Но почему? Нет у меня страха перед наказанием, нет. Если нет Бога, то и бояться нечего. Тогда тем более я волен убить себя.
Раз я могу убить себя, значит, я свободен. А раз я свободен, значит, могу убить себя. Самоубийство — высшее проявление человеческой свободы!
— Высшее проявление свободы не в том, чтобы убить себя, а в том, чтобы отказаться от свободы, то есть признать свою несвободу. Самоубийство — это своеволие.
— Нет, самоубийство не своеволие, но отказ от воли и от себя, — только тогда почувствуешь, что лежит за границей жизни и смерти, добра и зла. А встать по ту сторону добра и зла, бытия и небытия означает встать на позицию Бога.
Могу ли я убить себя? Фактически могу. Но зачем? — вот что главное! Зачем я живу, почему хочу убить себя? Почему важнее Зачем!
Если я убью себя, то я свободен, и не Бог распоряжается моей жизнью, а я. А если не смогу, если что-то остановит, — значит, несвободен.
Если есть Бог, то всё, в конечном итоге, зависит от Него, и я несвободен, и смерть моя — проявление Его воли. А если Бога нет, то я свободен, и отвечаю за всё, что со мной происходит.
Если убью себя, то нет судьбы, а есть лишь воля моя, и всё произвольно, случайно, если это я устанавливаю час своей смерти, и нет никакой судьбы, нет предопределения, — тогда, выходит, я свободен! И никому не нужен! И нет никакой необходимости жить, и можно, значит, умереть в любую минуту, и выходит, нет никакого Бога, всем распоряжаюсь я сам, и во всём воля моя, и только мне решать: жить или не жить!
Таким образом, всё в этой жизни зависит от меня, только от меня, от моей воли, от моего желания!
Но… но ведь это не так?..
Не так?!
Но тогда как же?
Или Бог, или я!
Или Его воля, или моя!
Или, может быть, нет никакого бога?!
Так свободен я или несвободен? Третьего не дано — не может быть свободы отчасти.
Или я не за всё отвечаю, что со мной происходит?!
Если не всё от меня зависит, значит, я не ответственен, а значит, и несвободен. Но если обладаю свободой выбора, то всё, в конечном итоге, зависит от меня, и за всё отвечаю я.
Но разве всё зависит только от меня?
Обладаю ли я свободой выбора? — вот в чём вопрос!
Если я обладаю свободой, то волен выбирать: жить мне или умереть; тогда это я определяю свою судьбу, а не какой-то Бог! Но если я свободен, то зачем мне Бог? Если всё зависит от меня, Богу нет места!
Одно из двух: или я всё определяю, или не я. Или я хозяин своей судьбы, или не я!»
(из моего романа-быль «Странник»(мистерия) на сайте Новая Русская Литература

Так что же вы предлагаете? – спросят меня.

Я предлагаю три основные идеи:
1\ Цель жизни – научиться любить, любить несмотря ни на что
2\ Смысл – он везде
3\ Любовь творить необходимость.

P.S. Фонд поддержки детей, находящихся в трудной жизненной ситуации
8 (800) 200-01-22

А по Вашему мнению, КАК ОСТАНОВИТЬ САМОУБИЙСТВА?

© Николай Кофырин – Новая Русская Литература – http://www.nikolaykofyrin.ru

Девиантология как социология девиантности.

Уважаемые коллеги. Мировая криминология давно рассматривает преступность как вид девиантности, а криминологию как социологию преступности. У нас эта позиция разделяется далеко не всеми. Это — нормально. Полипарадигмальность — знамение нашего общества постмодерна. Поэтому я рискую предложить на сайте недавно опубликованный мой текст (см. ссылку 1).

 

Я. Гилинский

 

Девиантология как социология девиантности[1]

 

Постановка проблемы. Проблемы социального «зла» всегда привлекали ученых. Философы и юристы, медики и педагоги, психологи и биологи – каждый с позиций своей науки изучали и оценивали различные нежелательные явления, «отклонения» – преступность, пьянство и алкоголизм, наркотизм, самоубийства, проституцию, гомосексуализм, сексуальные «извращения» (перверсии) и т.п. При этом, однако, отсутствовал общий подход, позволяющий объяснить, казалось бы, различные феномены социального бытия как проявления некоторых общих его закономерностей.

В каждой науке в процессе ее развития формируются относительно самостоятельные направления, отрасли знаний. Так из физики выделились физика твердых тел, квантовая физика, термодинамика, астрофизика и др. А из химии – органическая химия, неорганическая химия, биохимия, геохимия и др. Социология, как наука об обществе, общественных системах и процессах также «размножилась» и включает социологию молодежи, социологию города, социологию труда, социологию села, и многие другие «социологии», в том числе, близкие автору – криминологию (социология преступности) и девиантологию (социология девиантности).

Если криминология ведет отсчет от XVIIIвека (Ч. Беккариа и др.), то девиантология, как социология девиантности, девиантного поведения – совсем молодая наука. Даже если к числу первых фундаментальных трудов в этой области знаний отнести книгу Э. Дюркгейма «Самоубийство: Социологический этюд», то, во-первых, это самый конец XIX века (1897 г.). А, во-вторых, это все же не концепция девиантности в целом как сложного социального феномена. Скорее всего, девиантология — детище второй половины XXстолетия. Именно после Второй мировой войны появились девиантологические работы R. Akers(1985), N. Ben-Yehuda(1990), D. Downes and P. Rock(1988), E. Goode(1949), E. Goode and N. Ben-Yehuda(1994), P. Higgins and R. Butler(1982), T. Hirschi(1969), S. Lamnek(1990), Lemert E. (1951), A. Liazos(1972), A. Liska(1987), S. Palmer and J. Humphery(1990), E. Pfuhl and S. Henry(1993), A. Podg?recki(1969), E. Schur(1971), C. Sumner(1994), S. Traub and C.  Little(1975), P. Wilson and J. Braithwaite(1978), и др.

 С 1979 г. начал выходить международный журнал «Deviant Behavior». И только в 2001 г. появляется первая четырехтомная энциклопедия: Bryant C. (Editor-in-Chief). Encyclopedia of Criminology and Deviant Behavior. Historical, Conceptual, and Theoretical Issues. К началу 1970-х годов относятся и первые отечественные статьи по девиантологии[2]. Только тогда нельзя было употреблять иностранные слова («поклонение перед Западом»!), так что статьи были посвящены «отклоняющемуся поведению» («социальным отклонениям»).

Почему двадцатый век породил интерес к таким общественным формам жизнедеятельности, которые не соответствовали представлению о «правильном», «нормальном», допустимом? В недрах западной цивилизации, основанной, так или иначе, на христианских ценностях, заповедях и миропорядке (будь то католицизм, протестантизм или же православие), вызревают силы, «чуждые» этому миропорядку и его нравственности. Страны западного мира, независимо от уровня экономического развития и общественно?политического устройства, сотрясаются более или менее мощными движениями и катаклизмами. «Горячее лето 1968-го», «сексуальная революция», левый и правый экстремизм, терроризм, фундаментализм, антиглобализм, национализм, неофашизм… Формируются все новые субкультуры, протестные по отношению к пока еще господствующей в обществе культуре: наркотическая, делинквентная, сектантские, криминальная, включая организованную преступность.

Неэффективность привычных форм социального контроля характерна не только в отношении преступности, но и всех других форм девиантности – вооруженных конфликтов, наркотизма, пьянства и алкоголизма, коррупции, терроризма, проституции, подростковой делинквентности и др.[3]

Похоже, что реалии XXвека – с двумя мировыми войнами, сотнями локальных войн, «холодной войной», гитлеровскими и ленинско?сталинскими концлагерями, с геноцидом, Холокостом, экстремизмом, терроризмом, фашизмом и т.п. – разрушили иллюзии и мифы относительно «порядка» и возможностей социального контроля. Сумма преступлений, совершенных государствами (их руководителями или, точнее, «крестными отцами»), превысила стократ преступления одиночек. Начало столь ожидаемого ХХIстолетия (и третьего тысячелетия — Millennium) не принесло успокоения. Американская трагедия 11 сентября 2001 г. стала таким же знаковым событием наступившего века, как Освенцим – минувшего.

Неудивительно, что фундаментальные изменения социальной реальности («человечество уже исчерпало тот потенциал своего развития, который оно получило при завершении предыдущего этапа антропогенеза… Возможности порядка существовавшего тысячелетия уже исчерпаны»[4]) привели к смене — или пониманию необходимости такой смены — парадигмы (системы научных представлений) в общественных науках. Современные концепции общества постмодерна, в социологии, криминологии, девиантологии (социологии девиантности и социального контроля) утверждают: сама социальная «реальность является девиантной», а потому «следует интересоваться собственно девиантностью, а не рациональностью»[5], «феномен девиации – интегральное будущее общества»[6], «девиантность – будущее современности»[7]. Так что «следует отказаться от надежд, связанных с иллюзией контроля»[8], «институты, призванные корректировать поведение, на самом деле воспроизводят отклонения… тюрьмы не столько «вновь приспосабливают» к обществу людей, сколько делают их профессиональными преступниками»[9], «попытки сконструировать искусственный порядок в соответствии с идеальной целью обречены на провал»[10], а «основа закона есть ни что иное, как произвол»[11].

Постмодерн развенчивает как иллюзии и мифы Просвещения, основанные на вере в Разум, так и мифы, и иллюзии Модерна, основанные на вере в Демократию, Свободу и Прогресс. Присущий науке постмодерна релятивизм/агностицизм –как следствии истории чело­вечества и науки, приводят к отка­зу от возможности постижения «истины».Утверждая необоснованность существующих концепций девиантности и социального контроля, пишут некролог и девиантологии[12].

Очевидна проблемная ситуация: неадекватность (рассогласование, несоответствие) социальных реалий (девиации, девиантность общества), реакции общества на них (социальный контроль) и — научного их осмысления (девиантологические теории).

Определимся с понятиями

Однако эта задача не столь проста. В зарубежной и отечественной литературе не очень строго употребляются близкие по значению термины, пытающиеся обозначать интересующий нас предмет: девиантное (отклоняющееся) поведение, девиации (отклонения), девиантность. А еще можно встретиться и с «патологией», и с «отклоненным поведением»[13], и с «асоциальным» или «антисоциальным поведением».

Это не удивительно. Во?первых, социология девиантности и социального контроля относительно молодая наука, понятийный аппарат которой находится в развитии. Так, David Downesи Paul Rockотмечают в книге 1998 г., что социология девиантности активно развивается лишь последние десятилетия, причем результаты оказываются весьма спорными, дискуссионными. Лишь в 90-е годы ХХ в. социология девиантности начинает походить на «нормальную науку». Социология девиантности, с их точки зрения, до сих пор не устоявшаяся (coherent– последовательная, связная) наука, а собрание относительно независимых социологических версий[14]. Во?вторых, даже в очень древних науках спор о понятиях и их определениях нередко длится веками. В?третьих, чрезвычайная сложность социальных явлений, их изменчивость, многоликость не облегчают задачу «ухватить» какой?то срез, сторону, момент социальной реальности и зафиксировать его в определении. Наконец, в?четвертых, ни одно определение в принципе не может быть «единственно верным» и «окончательным» («всякое определение хромает»). Вместе с тем, нельзя продолжать исследование темы, не попытавшись договориться о словах – понятиях, определениях, описывающих изучаемый предмет.

До поры до времени наиболее распространенным в девиантологии был термин «девиантное поведение» (deviant behavior). Девиантное или отклоняющееся (лат. deviatio– отклонение) поведение всегда связано с каким-либо несоответствием человеческих поступков, действий, видов деятельности — распространенным в обществе или его группах ценностям, правилам (нормам) и стереотипам поведения, ожиданиям, установкам. Это может быть не только нарушение формальных (правовых) или неформальных (мораль, обычаи, традиции, мода) норм, но и «девиантный» образ жизни, «девиантный» стиль поведения, не соответствующие принятым в данном обществе, субкультуре, группе.

Бесчисленное множество проявлений девиантного поведения, зависимость оценки поведения как «нормального» или же «отклоняющегося» от ценностей, норм, ожиданий (экспектаций) общества, группы, субкультуры, изменчивость оценок со временем, конфликт оценок различных групп, в которые входят люди, наконец, субъективные представления исследователей (девиантологов) — все это затрудняет выработку более или менее устойчивых и однотипных определений девиантного поведения. Приведем лишь некоторые примеры.

Так, по мнению А. Коэна (A. Cohen), девиантное поведение, это «такое поведение, которое идет вразрез с институционализированными ожиданиями, то есть с ожиданиями, разделяемыми и признаваемыми законными внутри социальной системы»[15]. E. Goodсчитает, что девиантность это «поведение, которое некоторые люди в обществе находят оскорбительным (обидным, неприятным) и которое вызывает – или может вызывать в случае обнаружения – неодобрение, наказание или враждебность по отношению к субъектам такого поведения»[16]. Девиантным называют поведение, которое не соответствует нормам и ролям. При этом одни социологи в качестве точки отсчета («нормы») используют ожидания (экспектации) соответствующего поведения, а другие – эталоны, образцы поведения[17]. Некоторые полагают, что девиантными могут быть не только действия, но и идеи, взгляды[18]. Девиантное поведение нередко связывают с реакцией общества на него и тогда определяют девиацию как «отклонение от групповой нормы, которое влечет за собой изоляцию, лечение, тюремное заключение или другое наказание нарушителя»[19].

Исходя из этих, самых общих представлений, девиантное поведение (deviant behavior) можно определить, как поступок, действие человека (группы лиц), не соответствующие официально установленным или же фактически сложившимся в данном обществе (культуре, субкультуре, группе) нормам и ожиданиям.

При этом под «официально установленными» имеются в виду формальные, правовые нормы, а фактически сложившиеся – нормы морали, обычай, традиция.                  

Первоначально приходилось оговаривать (или понимать из контекста) в каком смысле употребляется выражение «девиантное поведение»: как характеристика индивидуального поведенческого акта или же как социальный феномен. Позднее для обозначения последнего стали применять термины «девиация» («отклонение»), «девиантность» или же «социальная девиация» («социальное отклонение»). В качестве сложного социального явления девиации определяются как «такие нарушения социальных норм, которые характеризуются определенной массовостью, устойчивостью и распространенностью при сходных социальных условиях»[20].

В английском языке, на котором написано большинство мировой девиантологической литературы, для характеристики соответствующего социального явления, свойства общества порождать «отклонения», обычно употребляется слово deviance– девиантность («отклоняемость», хотя по-русски это «не звучит»). Так, 29-й Исследовательский комитет Международной социологической ассоциации носит название «Deviance and Social Control». Кстати говоря, если сама Ассоциация была основана в 1948 г., то Исследовательский комитет «Deviance and Social Control» образован лишь в 1974 г., что лишний раз свидетельствует о молодости девиантологии.

Современная «Энциклопедия криминологии и девиантного поведения» (2001 г.) различает три основных подхода в определении девиантности: девиантность как поведение, нарушающее нормы (R. Akers, M. Clinard, R. Meier, A. Liska, A. Thio); девиантность как «реагирующая конструкция» (D. Black, H. Becker, K. Erickson, E. Goode); девиантность как нарушение прав человека (H. Schwendinger, J. Schwendinger)[21]. Если первый и третий из этих подходов не нуждаются в комментариях, то на втором следует остановиться подробнее.

Со второй половины ХХ столетия в социологии все настойчивее формируется «конструктивистский» подход ко многим социальным реалиям[22]. Оказывается, значительное количество социальных институтов и феноменов («фактов») не столько существуют объективно, per se, sui generis, сколько искусственно «сконструированы». Такие понятия, как «преступность», «организованная преступность», «наркотизм», «коррупция», «терроризм», «проституция» и множество других – суть социальные «конструкты»[23].

Взгляд на девиантность и ее различные проявления как определенные конструкты, «изготовленные» в процессе реагирования общества на нежелательные виды поведения, преобладает в современной социологии девиантности и является, с моей точки зрения, весьма продуктивным. Процесс конструирования девиаций (с помощью политических решений, статистики, средств массовой информации – СМИ и др.) подробно описан во многих трудах[24]. Роли СМИ в процессе конструирования девиаций посвящен раздел «Медиа и конструкция преступлений и девиантности» в сборнике статей «Социология преступности и девиантности»[25]. По мнению известных немецких криминологов H. Hessи S. Scheerer, преступность не онтологическое явление, а мыслительная конструкция, имеющая исторический и изменчивый характер. Преступность почти полностью конструируется контролирующими институтами, которые устанавливают нормы и приписывают поступкам определенные значения. Преступность – социальный и языковый конструкт[26]. Как происходит конструирование одной из современных разновидностей преступности – «преступлений ненависти» («Hate Crimes»), т.е. преступных посягательств против «ненавистных» меньшинств (афро-, испано-, арабо- и азиатоамериканцев, евреев, геев, лесбиянок и т.п.), исследовано в книге американских криминологов[27]. В этом конструировании («"Hate Crime" is a social construct») принимают участие СМИ и политики, ученые и ФБР. Процесс конструирования «коррупции» показан в диссертационном исследовании И. Кузнецова[28].

Сторонники понимания девиантности как «реагирующей конструкции» исходят из того, что общество и государство, считая необходимым реагировать на те или иные социально значимые поведенческие формы, конструируют вид очередного «козла отпущения»: «мафия», «наркотизм», «гомосексуализм», «коррупция», «терроризм» и т.п.

Конечно, за этими «этикетками» скрываются некие объективные реалии, формы человеческой жизнедеятельности и их носители, субъекты действий[29]. Но общественная или государственная оценка этих проявлений девиантности, само отнесение определенных форм деятельности к девиантным – результат сознательной работы властных, идеологических институтов, формирующих общественное сознание. Огромная роль в такой «конструкторской» деятельности принадлежит политическому режиму[30].

Если девиантное поведение – предмет, прежде всего, психологии, то девиантность, как социальное явление, — объект социологии девиантности (девиантологии).

Снашей точки зрения, можно определить социальные девиации, девиантность(deviance)как социальное явление, выражающееся в относительно массовых, статистически устойчивых формах (видах) человеческой деятельности, не соответствующих официально установленным или же фактически сложившимся в данном обществе (культуре, группе) нормам и ожиданиям.

Разумеется, предлагаемые нами определения (и девиантного поведения, и девиантности) – лишь одни из возможных. Они страдают всеми грехами определений, но могут служить своеобразным посохом в дальнейших странствиях в мире социальных отклонений.

Встречающиеся в литературе термины «асоциальное» и «антисоциальное поведение» не точны хотя бы потому, что девиантное поведение так же социально, как и «нормальное». Термин «патология» («социальная патология») также неудачен. Слово «патология» происходит от греческих ????? – страдание и ????? – слово, учение, и в буквальном смысле означает науку о болезненных процессах в организме живых существ (человека и животного). В переносном, этимологически неточном смысле, патология это – болезненные нарушения строения, функционирования или развития каких-либо органов или проявлений живых организмов (патология сердца, патология желудка, патология умственного развития). Перенос медицинского (анатомического, физиологического) термина в социальную сферу двусмыслен и несет «биологическую» нагрузку, «биологизирует» социальную проблему. Наконец, как мы увидим ниже, девиации могут быть полезны, прогрессивны, тогда как термин «патология» воспринимается как нечто отрицательное, нежелательное.

Исходным для понимания отклонений является понятие нормы. В теории организации сложилось наиболее общее – для естественных и общественных наук – понимание нормы как пределов, меры допустимого. Это такие характеристики, «границы» свойств, параметров системы, при которых она сохраняется (не разрушается) и может развиваться. Для физических и биологических систем это допустимые пределы структурных и функциональных изменений, при которых обеспечивается сохранность и развитие системы. Это – естественная, адаптивная норма, отражающая закономерности существования системы. Так, биологическая система существует при определенных «нормативах» температуры тела (для человека от +36° до +37°С), артериального давления (для человека в среднем 80/120 мм ртутного столба), водного баланса и т.п.

Социальная нормавыражает исторически сложившиеся в конкретном обществе пределы, меру, интервал допустимого (дозволенного или обязательного) поведения, деятельности индивидов, социальных групп, социальных организаций. В отличие от естественных норм протекания физических и биологических процессов, социальные нормы складываются (конструируются!) как результат отражения (адекватного или искаженного) в сознании и поступках людей закономерностей функционирования общества. Поэтому социальная норма может либо соответствовать законам общественного развития (и тогда она является «естественной»), либо отражать их неполно, неадекватно, являясь продуктом искаженного (идеологизированного, политизированного, мифологизированного, религиозного) отражения объективных закономерностей. И тогда оказывается анормальной сама «норма», «нормальны» же (адаптивны) отклонения от нее.

Принципиальным для понимания социальных отклонений, девиантности и предмета девиантологии как науки является осознание относительности, релятивности социальной «нормы» и социальных «отклонений». В природе, в реальной социальной действительности не существует явлений, видов деятельности, форм поведения «нормальных» или же «девиантных» по своей природе, по содержанию, per se, sui generis. Те или иные виды, формы, образцы поведения «нормальны» или «девиантны» только с точки зрения сложившихся (установленных) социальных норм в данном обществе в данное время («здесь и сейчас»). «Что считать отклонением, зависит от времени и места; поведение «нормальное» при одном наборе культурных установок, будет расценено как «отклоняющееся» при другом»[31]. Относительность (релятивность) девиантности и девиантность как социальный конструкт подробно обосновываются в книге J.Curra[32].

Нет ни одного поведенческого акта, который был бы «девиантен» сам по себе, по своему содержанию, независимо от социального контекста. Так, «преступное» употребление наркотиков, в частности производных каннабиса, было допустимо, «нормально», легально во многих азиатских странах, да и в современных Нидерландах, Чехии, четырех штатах США, КНДР и ряде других стран, список которых все расширяется; распространенное «законное» потребление алкоголя – незаконно, преступно в странах мусульманского мира; легальное сегодня курение табака было запрещено под страхом смертной казни в средневековой Испании; умышленное причинение смерти (убийство) – тягчайшее преступление, но и … подвиг в отношении противника на войне.

С нашей точки зрения, вся жизнь человека есть ни что иное, как онтологически нерасчлененный процесс жизнедеятельности по удовлетворению своих потребностей. Я устал и выпиваю бокал вина или рюмку коньяка, или выкуриваю «Marlboro», или выпиваю чашку кофе, или нюхаю кокаин, или выкуриваю сигарету с марихуаной… Для меня все это лишь средства снять усталость, взбодриться. И почему первые четыре способа социально допустимы, а два последних «девиантны», а то и преступны, наказуемы – есть результат социальной конструкции, договоренности законодателей «здесь и сейчас» (ибо бокал вина запрещен в мусульманских странах, марихуана разрешена в Нидерландах, курение табака было запрещено в Испании во времена Колумба и т.д.). Иначе говоря, жизнедеятельность человека – пламя, огонь, некоторые языки которого признаются – обоснованно или не очень – опасными для других, а потому «тушатся» обществом (в случае морального осуждения) или государством (при нарушении правовых запретов).

Эти примеры можно умножать до бесконечности. Важно помнить: когда девиантология изучает девиантность и девиантное поведение, речь всегда должна идти о конкретном обществе, конкретной нормативной системе и об отклонениях от действующих в данном обществе норм – не более. В другом обществе, в другое время рассматриваемая «девиантность» может не быть таковой.

Более того, социальные девиации и девиантное поведение могут иметь для системы (общества) двоякое значение. Одни из них – позитивные – выполняют негэнтропийную функцию, служат средством (механизмом) развития системы, повышения уровня ее организованности, устраняя устаревшие стандарты поведения. Это – социальное творчество во всех его ипостасях (техническое, научное, художественное и др.)[33]. Другие же – негативные – дисфункциональны, дезорганизуют систему, повышают ее энтропию. Это преступность, наркотизм, коррупция, терроризм и др.

Однако, во-первых, границы между позитивным и негативным девиантным поведением подвижны во времени и пространстве социумов.

Во-вторых, в одном и том же обществе сосуществуют различные нормативные субкультуры (от научного сообщества и художественной богемы до преступных сообществ и субкультуры наркоманов). И то, что «нормально» для одной из них – «девиантно» для другой или для общества в целом.

В-третьих, «а судьи – кто»? Кто и по каким критериям вправе оценивать «позитивность – негативность» социальных девиаций? Равно как и «нормальность – анормальность».

И, наконец, самое главное: организация и дезорганизация, «норма» и «аномалия» (отклонение), энтропия (мера хаотичности, неупорядоченности) и негэнтропия (мера организованности, упорядочения) дополнительны (в понимании Н. Бора). Их сосуществование неизбежно, они неразрывно связаны между собой, и только совместное их изучение способно объяснить исследуемые процессы. «Порядок и беспорядок сосуществуют как два аспекта одного целого и дают нам различное видение мира»[34].

Более того, еще Тит Лукреций Кар провидчески писал о clinamen (отклонениях) как conditio sine qua non(необходимые условия) развития, ибо, как говорил Лукреций о «телах изначальных» (атомах):

         Если ж, как капли дождя они вниз продолжали бы падать,

         Не отклоняясь ничуть на пути в пустоте необъятной,

         То ни каких бы ни встреч, ни толчков у начал не рождалось,

         И ничего никогда породить не могла бы природа[35].

 

И здесь мы подходим к теме чрезвычайной важности для последующего изложения. Девиации присущи всем уровням и формам организации мироздания. В современной физике и химии отклонения обычно именуются флуктуациями, в биологии – мутациями, на долю социологии и психологии выпали девиации.

Существованиекаждой системы (физической, биологической, социальной) есть динамическое состояние, единство процессов сохранения и изменения. Девиации (флуктуации, мутации) служат механизмом изменчивости, а, следовательно, существования и развития каждой системы. Без девиаций «ничего никогда породить не могла бы природа», а «порождения» природы не могут без девиаций изменяться (развиваться). Отсутствие девиаций системы означает ее не-существование, гибель («а на кладбище все спокойненько»).

Чем выше уровень организации (организованности) системы, тем динамичнее ее существование и тем большее значение приобретают изменения как «средство» сохранения. Неравновесность, неустойчивость становится источником упорядоченности (по И. Пригожину, «порядок через флуктуации»[36]). Так что для биологических и социальных систем характерен переход от гомеостаза (поддержание сохранения, стабилизированного состояния) к гомеорезу (поддержанию изменений, стабилизированному потоку)[37].

Поскольку существование и развитие социальных систем неразрывно связано с человеческой деятельностью, осуществляется через нее, постольку социальные девиации (девиантность социальных систем, обществ) реализуются, в конечном счете, через человеческую деятельность – девиантное поведение. В этом смысле девиантность есть прорыв тотальной жизнедеятельности через (сквозь) социальную форму.

Именно отклонения как всеобщая форма изменений обеспечивает «подвижное равновесие» (Ле-Шателье) или «устойчивое неравновесие» (Э. Бауэр) системы, ее сохранение, устойчивость через изменения. Другое дело, что само изменение может быть эволюционно (развитие, совершенствование, повышение степени организованности, адаптивности) и инволюционно.  Но поскольку все сущее конечно (смертно), постольку и инволюционные, энтропийные процессы закономерны и, увы, неизбежны.

Положение о позитивных девиациях дискуссионно в отечественной науке. Часть ученых разделяют нашу позицию о наличии «симметрии» в отклонениях[38]. Другие – возражают, считая, что девиантность включает только негативные социальные явления[39]. В массовом сознании девиантность действительно связана обычно с негативными явлениями, поступками. Само слово «девиантность» приобрело негативный оттенок[40]. Так, «олимпийских золотых медалистов, которые конечно не нормальные люди, никогда не назовут девиантами, потому что они ненормальны скорее «правильно», чем «неправильно»»[41].

Однако бытовое, обыденное представление и научное, теоретическое понимание не всегда совпадают, да и не должны совпадать. Обоснование авторской точки зрения по поводу позитивных девиаций излагается во многих работах, а специально – в статье 1990 г.[42] и выше названной коллективной монографии (2015).

Наконец, еще один сюжет из жизни девиаций. Мир устроен таким образом, что более или менее длительное существование тех или иных систем и процессов возможно лишь в случае их адаптивности и функциональности – выполнения определенных «ролей» в жизни других – более общих систем и процессов. Так, нервная система, мышцы, скелет, органы зрения, слуха, сердечно-сосудистая система выполняют определенные функции в системе «организм», а семья, государство, право, экономика, идеология, образование, здравоохранение выполняют определенные функции в системе «общество».

В процессе эволюционного отбора неадаптивные, нефункциональные системы, процессы, формы человеческой жизнедеятельности элиминируются (ликвидируются, отмирают). Сохраняющиеся же, очевидно, адаптивны, выполняют те или иные явные и/или латентные (Р. Мертон) функции. «Наличие, постоянное сохранение в обществе преступности невозможно без признания того, что и преступность выполняет определенную социальную функцию, служит формой либо регулятивной, либо адаптационной (приспособительной) реакции на общественные процессы, явления, институты»[43]. Так вот, «вечность» преступности, потребления веществ, влияющих на центральную нервную систему (наркотики, алкоголь и др.), проституции, коррупции, не говоря уже о позитивных девиациях – творчестве, свидетельствует о том, что все существующие проявления девиантности – функциональны, несут ту или иную социальную нагрузку, играют определенные социальные роли. Или, как выражался Гегель, «имеют основания», а потому – «все действительное разумно».

Проблема функций девиантности служит предметом научного обсуждения. Так, А.М. Яковлев исследует функции организованной экономической преступности: «обеспечить незаконным путем объективную потребность, не удовлетворяемую в должной мере нормальными социальными институтами»[44]. Преступные связи и отношения, элементы экономической преступности «возникают там и постольку, где и поскольку, объективная потребность в организации и координации экономической деятельности не получает адекватного отражения в организационной и нормативной структуре экономики как социального института»[45]. Функциональность «теневой экономики», включая нелегальное предпринимательство и коррупционные связи подробно исследуются в работах И. Клямкина, Л. Тимофеева, Т. Шанина и др.[46]. Анализу функции взятки, коррупции посвящены труды В. Рейсмена, Л. Тимофеева[47]. В уже упоминавшейся книге Palmerи Humpheryприводится перечень латентных функций девиантного поведения: интеграция группы; способствование установлению и прояснению морального кодекса (правил) общества; «отдушина» для агрессивных тенденций; «бегство» или безопасный «клапан»; предупредительный сигнал о неизбежных социальных изменениях; действенное средство социальных изменений; средство достижения и роста (упрочения) самоидентификации; а также иные функции[48]

Девиантология: понятие, предмет, место в системе наук

В недрах социологии зародилась и сформировалась социология девиантного (отклоняющегося) поведения как специальная (частная) социологическая теория, которая со временем получила более точное название – социология девиантности и социального контроля (Sociology of Deviance and Social Control). Социология девиантности оказалась той научной дисциплиной, отраслью социологии, которая претендует на изучение и объяснение самых различных проявлений «социального зла». И не только «зла», как мы видели выше.

Пожалуй, основной недостаток названия «социология девиантности и социального контроля» – многословие. Кроме того, девиантность и девиантное поведение изучаются и в рамках естественных наук – биологии, психологии. Поэтому нами был введен в научный оборот новый термин – «девиантология».

Девиантология (deviantology) – наука, изучающая социальные девиации (девиантность) и реакцию общества на них (социальный контроль).

Достоинство этого названия – его краткость. К тому же этот термин вполне отвечает принципу наименования научных дисциплин и отраслей науки по формуле: обозначение предмета + «логия» (от греч. ????? – слово, учение) – антропология, биология, геология, зоология, криминология и т.п. Девиантология учитывает интересы и других наук, а ряд девиаций изучается комплексными естественно?общественными дисциплинами (самоубийства – суицидологией, пьянство и наркотизм – наркологией). «Девиантология» как термин (научное направление давно существует и развивается) начал активно использоваться в отечественной науке[49].

Девиантологияв перспективе может стать более общей теорией девиаций в природе и обществе (на физическом, биологическом, социальном уровнях организации мироздания). В широком смысле, это наука о тех clinamen(отклонениях), которые, по Лукрецию, являлись conditio sine qua non(необходимые условия) развития.

Как любая наука, девиантология (социология девиантности и социального контроля) имеет свою историю, немаловажную для понимания и объяснения девиаций и девиантного поведения.

Таким образом, предметом девиантологии служат:

·девиантность как социальный феномен;

·различные виды девиантности;

·девиантное поведение как индивидуальный поведенческий акт;

·генезис девиантности и ее отдельных проявлений;

·механизм индивидуального девиантного поведения;

·реакция общества на девиантность (социальный контроль);

·история девиантологии;

·методология и методика девиантологических (социологических, психологических) исследований.      

  Какое место в системе наук занимает девиантология?

Выше говорилось о том, что сегодня она является отраслью социологии, одной из специальных (частных) социологических теорий. В свою очередь, с нашей точки зрения, социология девиантности служит более общей теорией по отношению к наукам, изучающим отдельные проявления девиантности: криминологии (наука о преступности), суицидологии (наука о самоубийствах и суицидальном поведении), «аддиктологии» (наука об аддикциях, пристрастиях, зависимостях – алкогольной, наркотической, табачной, игорной, компьютерной и др.), отчасти сексологии (наука о сексуальном поведении, включая «отклоняющееся» — перверсии), социологии творчества.

Оговорюсь – если в криминологии высказанная точка зрения достаточно распространена[50], то моя позиция в отношении суицидологии, «аддиктологии», сексологии и социологии творчества, несомненно, вызовет возражения.

Суицидологию принято считать междисциплинарной наукой, объединяющей социологический, психологический, медицинский подходы. Об «аддиктологии», насколько мне известно, никто еще не слышал. Употребление и злоупотребление алкоголем и наркотиками традиционно изучает наркология – медицинская наука (точнее, психиатрия, иногда допускающая в свои владения психологию). Социологии творчества, к сожалению, практически не существует (в отличие от бурно развивающейся психологии творчества). Ее предметом занимаются отчасти психология творчества, отчасти социология науки и социология искусства. Вместе с тем, мне кажется, что высказанные соображения имеют определенные основания и вызваны не желанием совершить «революцию», а, несколько упорядочить систему общественных наук, включая социологию. И побудить в ходе дискуссии расширить и уточнить рамки девиантологии и ее «дочерних» дисциплин.

По мере развития девиантологии формируются частные девиантологические науки (дисциплины): военная девиантология, теория социального контроля, подростковая девиантология (у нее двое родителей – девиантология и ювенология[51]) и др.

Все формы, виды девиантности суть социальные феномены. Они имеют общий генезис (социальные «причины»), взаимосвязаны между собой, нередко влияют друг на друга. Некоторое эмпирическое подтверждение этому мы усматривали в результатах наших исследований и при анализе работ других авторов. Социологический подход к суициду, пьянству и наркотизму, проституции мы находим в трудах Э. Дюркгейма, Г. Зиммеля, Р. Мертона, П. Сорокина, М. Гернета, да и К. Маркса с Ф. Энгельсом, на которых «не модно» ссылаться в современной России, но чьи научные достижения высоко оцениваются мировой наукой.

Да, при изучении индивидуального преступного, суицидального, аддиктивного, сексуального поведения роль психологии, наркологии, а нередко и биологии несомненна. Но изучение преступности, пьянства, наркотизма, проституции как социальных явлений, а также социальной реакции на них – предмет социологии и, прежде всего, социологии девиантности и социального контроля (девиантологии) и ее подотраслей – криминологии, суицидологии, аддиктологии, сексологии (точнее, той ее части, которая занимается сексуальными перверcиями). Обоснование социологии творчества как подотрасли девиантологии связано с признанием позитивных девиаций, наряду с негативными.

Девиантология несомненно связана как с «родительницей» — социологией, так и с «детьми» — криминологией, суицидологией, аддиктологией и др., а также с различными отраслями социологических знаний – социологией семьи, социологией культуры, социологией науки, военной социологией и др. Кроме того, девиантология широко использует достижения психологии, демографии, статистики, применяет математические методы обработки результатов исследований. Зависимость социальных девиаций от экономических процессов (прежде всего, экономического неравенства) обусловливает взаимный интерес девиантологии и экономики. На многие проявления девиантности существенно влияют особенности той или иной культуры. Культуры – понимаемой в широком смысле, как способа человеческого существования, человеческой деятельности[52]. Культурология оказывается важным «соратником» девиантологии (отметим, что культура задает «формы» девиантных проявлений, а девиантное поведение служит «средством» изменения культуры). Не случайно активное развитие современной «культуральной криминологии».[53] Неравномерность распространения различных форм девиантности в пространстве заставляет обратиться к географии (известно, например, такое направление в криминологии как география преступности).

Некоторые достижения

Что нового привнесла девиантология в наши знания о преступности и суициде, наркотизме и проституции, терроризме и… творчестве?

Многие трудности   при изучении преступности и ее видов, наркотизма, пьянства, коррупции, проституции и других форм девиантности (тем более – социального творчества) возникали в результате попыток рассматривать их как относительно самостоятельные явления, со своими специфическими причинами, закономерностями, а, следовательно, и методами противодействия (или развития) со стороны общества и государства. Такой подход в значительной мере объясняется научной традицией и профессиональной специализацией (криминолог изучает преступность, нарколог наркотическую и алкогольную аддикцию, суицидолог – самоубийства, сексолог – сексуальные перверсии). Между тем, различные виды девиантности имеют общий генезис, взаимосвязаны между собой, проявляют общие закономерности, что не исключает и специфические «видовые» особенности. Девиантология и призвана «объединить» все знания, относящиеся к девиантным проявлениям, и двигаться дальше по пути выявления общих закономерностей, генезиса, эффективных методов социального контроля.

Так, многочисленными исследованиями установлена существенная зависимость насильственных преступлений, самоубийств, алкоголизации и наркотизации от социально-экономического неравенства. Об этом свидетельствуют, в частности, результаты исследований С.Г. Олькова и И.С. Скифского, показавшие тесную корреляционную зависимость тяжких насильственных преступлений и самоубийств от динамики таких показателей экономического неравенства, как децильный (фондовый) коэффициент и индекс Джини[54]. В России, по данным МВД РФ, доля лиц без постоянного источника дохода (своеобразный аналог «исключенных» — excluded) в общей массе преступников достигла к 2014 году 66%, а по тяжким насильственным преступлениям – 72-75%. «Исключенные» из активной экономической, социальной, культурной жизни оказываются социальной базой преступности, пьянства, наркотизма, проституции, суицидального поведения[55].

Назовем некоторые закономерности, подтверждающие общую социальную природу различных видов девиантности, как сложного социального явления.  

Во-первых, отмечается относительная устойчивость установленных связей и зависимостей. Так, издавна и в различных обществах наблюдалась обратная корреляционная зависимость между степенью алкоголизации и наркотизации отдельных групп населения (прежде всего, молодежи); между убийствами и самоубийствами; между женской преступностью и проституцией[56]. Весенне-летний пик и осенне-зимний минимум самоубийств, выявленный Э. Дюркгеймом на примере Франции ХIХ в., наблюдается и в настоящее время в различных странах, включая Россию.

Во-вторых, взаимосвязи различных форм девиантности носят сложный, противоречивый характер, часто не отвечающий обыденным представлениям. Так, хотя нередко наблюдается «индукция» различных проявлений девиантности, когда одно негативное явление усиливает другое (алкоголизация нередко провоцирует насильственные преступления, наркотизация – корыстные, бюрократизация — коррупцию), однако, эмпирически прослеживаются и обратные связи, когда, например, увеличение алкоголизации сопровождается снижением уровня преступности и наоборот (исследования С.Г. Олькова, О.А. Ольковой, И.С. Скифского); в обратной корреляционной зависимости «разводятся» убийства и самоубийства[57]; прослеживается связь между террором и терроризмом[58]. П. Вольф отмечает, что «низкая степень индустриализации обуславливает высокий уровень преступности против личности и небольшое количество преступлений против собственности. Высокая степень индустриализации предполагает низкий уровень зарегистрированной преступности против личности, зато количество преступлений против собственности возрастает»[59]. Различные формы девиантности соотносятся между собой не как «причина» и «следствие» (некорректны идеологические штампы, все еще распространенные в массовом сознании, типа «пьянство – путь к преступлению», «наркоманы – преступники» и т.п.), а как рядоположенные социальные феномены, имеющие «за спиной» общий генезис.

Различные девиантные проявления могут в одних условиях «накладываться», усиливая друг друга, в других – «разводиться» в обратной зависимости, «гася» одно другое. Иначе говоря, происходит «интерференция» различных форм девиантности. Это, как нам кажется, теоретически и практически важная закономерность, не познанная до конца. Конкретизация условий и характера «интерференции» — дело будущих исследований.

В-третьих, очевидна зависимость различных форм девиантности от «среды» (экономических, социальных, политических, культурологических факторов). При этом различные проявления девиантности по-разному «чувствительны» к тем или иным средовым воздействиям. Известно, например, что во время войн снижается уровень самоубийств (Э. Дюркгейм), включая Первую (М. Гернет) и Вторую (А. Подгурецкий) мировую. В периоды экономических кризисов растет корыстная преступность и снижается насильственная («гуманизация преступности» по В.В. Лунееву), а экономический «бум» влечет сокращение корыстных преступлений при «взрыве» насильственных, а также алкоголизации и наркотизации населения[60]. Это позволило американским исследователям заметить: «коэффициенты преступности, как и женские юбки, ползут вверх в периоды процветания» и «чем больше богатство, тем гуще грязь»[61]

В-четвертых, заслуживают особого внимания сложные взаимосвязи негативных и позитивных девиаций. Наши эмпирические исследования начала 1970-х годов досуговой деятельности жителей г. Орла и осужденных орловчан (до момента их ареста) показали, что в части пассивного потребления культуры осужденные отстают от населения в целом. Они меньше читают, слушают радио, смотрят телевизионные передачи, реже посещают музеи и театры. Однако в сфере самодеятельного творчества активнее были те, кто позднее оказался в числе осужденных! Представители такой маргинальной группы, как служащие без специального образования, показали наиболее высокие коэффициенты криминального и суицидального поведения, а также – самодеятельного творчества[62]. Аналогичные данные были получены нами и при сравнительном обследовании ленинградцев, осужденных за совершение тяжких насильственных преступлений, и контрольной группы населения города (конец 1970-х годов). Если в целом уровень потребления культуры у осужденных ниже, то по ряду показателей активной досуговой деятельности, включая самодеятельное творчество, он оказался выше. К подобному выводу пришли и москвичи, проводившие исследования в г. Тольятти: «более активными в досуге (во всех его сферах) оказались осужденные в сравнении с законопослушными гражданами. Этот факт требует объяснения, но не может быть следствием случайности»[63]. А.А. Габиани выявил резко повышенную долю бывших спортсменов – мастеров и кандидатов в мастера среди наркоманов Грузии (25%). А в «постсоветское» время многие бывшие спортсмены пополнили ряды организованной преступности.

Эти результаты исследований могут интерпретироваться как показатели повышенной социальной активности лиц («пассионариев», по Л. Гумилеву), не сумевших ее реализовать в социально-полезных формах (творчестве) и «проявивших» себя в негативно девиантном поведении. Все это позволило мне предположить наличие своеобразного «баланса социальной активности» и системы факторов, определяющих ее структуру и динамику. В первом приближении баланс социальной активности в определенном пространственно-временн?м континууме может быть представлен как:

                                            e         e?        e2

                                  ? pi+? ni + ?ki= 1,

                                                  i=1        i=1           i=1

 

         где: p — квантифицированные позитивные формы девиантного поведения, n – квантифицированные формы негативных форм девиантного поведения, k — квантифицированные формы «нормального», конформного поведения.

При этом увеличение интенсивности (уровня) одних форм активности (p — позитивных или же n — негативных девиаций) приводит к снижению интенсивности других форм по принципу «сообщающихся сосудов»[64]. Возможен и вариант одновременного увеличения (уменьшения) значений pи n при соответствующем снижении (увеличении) значения k. Эмпирические данные свидетельствуют о том, что в определенные (революционные?) периоды истории увеличиваются и позитивные, и негативные девиации при сокращении конформного поведения.

Высказанные гипотезы («интерференция» социальных девиаций, «баланс социальной активности» и др.) представляют не только теоретический, но и практический интерес. Установление достоверных и устойчивых (закономерных) связей между различными проявлениями девиантности, между их позитивными и негативными формами могут быть использованы в системе социального контроля в целях нейтрализации одних, стимулирования других, «канализирования» социальной активности в социально-полезном направлении.

Представляется особенно важным и перспективным развитие девиантологии в условиях современного общества постмодерна, когда процессы глобализации, виртуализации, фрагментаризации, консьюмеризации приводят к «девиантизации» общественных отношений и взаимодействия фрагментов общества. Но это уже тема следующей главы.

 




[1] Глава 1 монографии: Современная девиантология: методология, теория, практика / ред. Ю.А. Клейберг, Kwami S. Dartey. London: UK Academy of Education, 2016. С. 9-34.


[2] Например: Гилинский Я.И. Отклоняющееся поведение – объект правового воздействия // Человек и общество. Вып. XII. — Л.: ЛГУ, 1973. С.144-156; Отклоняющееся поведение молодежи. Сборник статей. — Таллин, 1979.


[3] Социальный контроль над девиантностью в современной России / ред. Я. Гилинский. — СПб.: СПб Ф ИСРАН, БИЭПП, 1998.


[4] Моисеев Н.Н. Расставание с простотой. — М.: Аграф, 1998. С.13,22.


[5] Интервью с профессором Н. Луманом // Проблемы теоретической социологии / ред. А.О. Бороноев. — СПб.: Петрополис, 1994. С.246.


[6]Higgins P., Butler R. Understanding Deviance.-  McGraw-Hill Book Company, 1982. p. 8. Здесь и далее перевод автора(Я.Г.).


[7]Sumner C. The Sociology of Deviance. An Obituary. — Buckingham: Open University Press, 1994. p. 3.


[8]Luhmann N. Beobachtungen der Moderne. — Opladen: Westdeutscher Verlag 1992.


[9] Монсон П. Лодка на аллеях парка. Введение в социологию. — М.: Изд-во «Весь мир», 1995. С. 63.


[10] Бауман З. Мыслить социологически. — М.: Аспект Пресс, 1996. С.193.


[11] Бурдье П. За рационалистический историзм // Социо-логос постмодернизма. — М.: Институт экспериментальной социологии, 1996. С.15.


[12] Sumner C., 1994. Ibid.


[13] Например: Лайне М. Криминология и социология отклоненного поведения. — Хельсинки: Центр обучения тюремных служащих, 1994.


[14]Downes D., Rock P. Understanding Deviance. A Guide to the Sociology of Crime and Rule-Breaking. Third edition. — Oxford University Press, 1998. pp. VII, 1.


[15] Коэн А. Исследование проблем социальной дезорганизации и отклоняющегося поведения. В: Социология сегодня.-  М.: Прогресс, 1965.  С.520-521.


[16] Goode E.  Deviant Behavior. Second Edition. — New Jersey: Englewood Cliffs, 1984.  p.17.


[17]Palmer S., Humphery J. Deviant Behavior: Patterns, Source and Control. — NY-L: Plenum Press, 1990. p.3.


[18]Higgins P., Butler R., 1982. Ibid. p.2.


[19] Смелзер Н. Социология. — М.: Феникс, 1994. С.203.


[20] Социальные отклонения. 2-е изд. — М., 1989. С.95.


[21]Bryant C. (Editor-in-Chief). Encyclopedia of Criminology and Deviant Behavior. Vol.1. Historical, Conceptual, and Theoretical Issues. — Brunner-Routledge, 2001. pp. 88-92.


[22] Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. — М.: Медиум, 1995.


[23] См.: Гилинский Я. Криминология: Теория, история, эмпирическая база, социальный контроль. 3-е изд. — СПб.: Алеф-Пресс, 2014. С.39-44; Конструирование девиантности / ред. Я Гилинский. — СПб: ДЕАН, 2011; Социальные проблемы: конструкционистское прочтение / ред. И. Ясавеев. Казань: Изд-во Казанского университета, 2007.


[24]Curra J. The Relativity of Deviance. — SAGE Publications, Inc., 2000; Goode E., Ben-Yehuda N. Moral Panics: the Social construction of Deviance. — Blackwell Publishers, 1994; Petrovec D. Violence in the Media. — Ljubljana: Mirovni In?titut, 2003; Pfuhl E., Henry S. The Deviance Process. Third Edition. —  NY: Aldine de Gruyter, 1993.


[25]Caffrey S., Mundy G. (Eds.) The Sociology of Crime and Deviance: Selected Issues. — Greenwich University Press, 1995.


[26]Hess H., Scheerer S.  Was ist Kriminalit?t? // Kriminologische Journal. 1997. Heft 2.


[27]Jacobs J., Potter K. Hate Crimes: Criminal Law & Identity Politics. —  Oxford University Press, 1998.


[28] Кузнецов И.Е. Коррупция в системе государственного управления: социологическое исследование.      Дис….канд. социологических наук. — СПб ГУ, 2000.


[29] См.: Оукс Г. Прямой разговор об эксцентричной теории. В: Теория и общество: Фундаментальные проблемы. – М.: Канон-Пресс-Ц, 1999. С.292-306.


[30] См.: Гилинский Я. Девиантность, социальный контроль и политический режим. В: Политический режим и преступность. — СПб: Юридический центр Пресс, 2001. С.39-65.


[31] Гидденс Э. Социология. — М.: Эдиториал УРСС, 1999. С.150.


[32]Curra J. The Relativity of Deviance. — SAGE Publications, Inc., 2000.


[33] Подробнее см.: Творчество как девиантность / ред. Я. Гилинский, Н. Исаев. — СПб: Алеф-Пресс, 2015.


[34] Пригожин И. Философия нестабильности // Вопросы философии. 1991. №6. С.46-52.


[35] Лукреций. О природе вещей. — М.: Наука,1958. С.68.


[36] Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой-  М.: Наука, 1986.


[37] См. статьи К. Уоддингтона и Р.Тома в: На пути к теоретической биологии: 1. Пролегомены. — М.: Мир, 1970.


[38] Яковлев А.М. Социология преступности. — М.: МНЮИ, 2001. С. 56; Ben-Jehuda N. Positive and Negative Deviance: More Fuel for a Controversy // Deviant Behavior. 1990. Vol.11. N3; Higgins P., Butler R., 1982. Ibid. pp. 7-8,10; Palmer S., Humphery J., 1990. Ibid. p. 7.


[39] Социальные отклонения. 1989. Указ. соч. С.97-100.


[40] Bryant C. 2001. Ibid. Vol.1, p. 88.


[41]Wilson P., Braithwaite J. (Eds.) Two Faces of Deviance. — University of Queensland Press, 1978. p.1.


[42] Гилинский Я. Творчество – норма или отклонение? // Социологические исследования. 1990. №2. С. 41-49.


[43] Яковлев А.М. Социология преступности. Указ. соч. С.14.


[44] Яковлев А.М. Социология экономической преступности. — М.: Наука, 1988. С. 21.


[45] Там же. С.43.


[46] Клямкин И., Тимофеев Л. Теневой образ жизни: Социологический автопортрет постсоветского общества. -М.: РГГУ, 2000; Неформальная экономика. Россия и мир / ред. Т. Шанин. — М.: Логос, 1999.


[47] Рейсмен В.М. Скрытая ложь: Взятки: «крестовые походы» и реформы. — М.: Прогресс, 1988; Тимофеев Л. Институциональная коррупция: Очерки истории. — М.: РГГУ, 2000.


[48]Palmer S., Humphery J., 1990. Ibid. pp.12-15.


[49] В 2001 г. вышли книги Е.В. Змановской «Девиантология: психология отклоняющегося поведения» (СПб.) и А.Г. Тюрикова «Военная девиантология: Теория, методология, библиография» (М.), а в октябре 2003 г. в Тюмени состоялась научная конференция «Девиантология в России: история и современность». В 2003 г. вышла книга Т.А. Хагурова «Введение в современную девиантологию». Активно используют этот термин Ю.А. Клейберг («Девиантология: Хрестоматия», 2007; «Девиантология: словарь», 2012; «Девиантология: Учебное пособие», 2014) и, конечно, автор этого текста.


[50]Barak G. Integrating Criminologies. — Allyn and Bacon, 1998. p.22; Lanier M., Henry S. Essential Criminology. -Westview Press, 1998. pp.8,22; Muncie E., McLaughlin (Eds.) The Problem of Crime. — SAGE Publication, 1996. p.12; Хохряков Г. Ф. Криминология. — М.: Юристъ, 1999. С.82; и др.


[51] См.: Основы ювенологии: Опыт комплексного междисциплинарного исследования / ред. Е.Г. Слуцкий. -СПб.: БИС-принт, 2002.


[52] Маркарян Э.С. Очерки теории культуры. — Ереван: Изд-во АН Армянской ССР, 1969. С.66 и др.; Он же. Теория культуры и современная наука (логико-методологический анализ. — М.: Мысль, 1983. С.112 и др.


[53]Ferrell J., Hayward K., Young J. Cultural Criminology. SAGE, 2008; Garland D. The Culture of Control. — Oxford University Press, 2001.


[54] Ольков С.Г. О пользе и вреде неравенства (криминологическое исследование) // Государство и право, 2004, №8; Скифский И.С. Насильственная преступность в современной России: объяснение и прогнозирование. -Тюмень: Вектор Бук, 2007.


[55] Гилинский Я.И. «Исключенность» как глобальная проблема и социальная база преступности, наркотизма, терроризма и иных девиаций // Труды Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации. №6, 2004. С.69-76.


[56] См.: Гернет М.Н. Избранные произведения. — М.: Юридическая литература, 1974. С.140.


[57] См.: Человек как объект социологического исследования. — Л: Изд-во ЛГУ, 1977. С. 101-104; Эффективность действия правовых норм. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1977. С.99-101; Henry A.F., Short J.S. Suicide and Homicide. — Glencoe (Ill): The Free Press, 1954.


[58] Гилинский Я.И. Терроризм: понятие, сущность, перспективы // Труды Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации. №5, 2003. С. 66-69.


[59] Цит. по: Кристи Н. Плотность общества. — М.: Центр содействия реформе уголовного правосудия, 2001. С.74-75.


[60] Некоторые эмпирические данные см.: США: преступность и политика / ред. Б. Никифоров. —  М.: Мысль, 1972. С.237-243; Dolmen L. (Ed.) Crime Trends in Sweden. 1988. — Stockholm, 1990.


[61] Цит. по: США: преступность и политика / ред. Б.С. Никифоров. М., 1972.Указ. соч. С.239.


Читать дальше...

ЯКОВ ГИЛИНСКИЙ - БЕССТРАШНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬ

16 июня исполняется 80 лет моему учителю и научному руководителю – доктору юридических наук, профессору Якову Ильичу Гилинскому.
Я знаю Якова Ильича как бесстрашного человека. В самые тяжёлые времена советской власти он не боялся говорить правду, проводил рискованные научные исследования, результаты часто запрещали публиковать или публиковали под грифом «для служебного пользования».
Гилинский всегда удивлял меня смелостью высказываний. Кажется, он никогда и ничего не боялся. Но сейчас он испытывает страх. В недавнем разговоре Яков Ильич посетовал: «сегодня мы вернулись к тому, с чего начиналось: опять цензура, опять не всё можно говорить, опять не всё можно писать, не обо всём. Я и вам скажу не всё, что я думаю. Я боюсь! И самое страшное, что я вынужден бояться. Не так даже страшно, что я боюсь, как страшно то, что я и мне подобные вынуждены бояться говорить что-либо. Все боятся!..»



КРУГЛЫЙ СТОЛ ПО ДЕВИАНТОЛОГИИ

«Мы летим в самолёте без экипажа в аэропорт, который ещё не спроектирован…»
Это сказал Зигмунд Бауман в лекции «Текучая модерность: взгляд из 2011 года».
Современное общество – это «общество риска», «катастрофическое общество».
«Мы должны бежать со всей быстротой, на которую только способны, чтобы остаться на том месте, где однажды остановились», – писал отец кибернетики Н.Виннер.
Многие не могут понять, что происходит. Но важно хотя бы понять, «что не можешь понять того, чего не понимаешь», – говорил Н.Луман.
Необходима новая, «сумасшедшая» теория, способная понять непонимаемое.
Такой новой «сумасшедшей» теорией может стать ДЕВИАНТОЛОГИЯ. Я попросил рассказать о новой науке её основателя в России – доктора юридических наук, профессора Якова Ильича Гилинского.

КАКОВЫ ПРИЧИНЫ ПРЕСТУПНОСТИ

«Наше преступное общество» – книгу с таким названием американского криминолога Э.М. Шура я читал во время учёбы на юридическом факультете Ленинградского университета. На юрфаке нас учили, что у социализма нет своих объективных причин преступности, они объясняются пережитками прошлого и негативным влиянием капиталистического окружения. Но уже было ясно, к чему мы движемся. За что раньше так страстно критиковали загнивающий капитализм, теперь полностью можно отнести к современной России.
Всё развивается по замкнутой спирали!

В 1985 году мы с профессором Гилинским Я.И. и профессором Шестаковым Д.А. одними из первых начали комплексное изучение негативных явлений в молодёжной среде. К сожалению, результаты наших исследований оказались политиками не востребованы и ситуация только ухудшилась.

Проституция в России и в Амстердаме



С детства помню интригующие рассказы о фантастическом квартале красных фонарей. И конечно, всегда было интересно побывать в этом необыкновенном месте. Любопытно, что в Амстердаме именно в квартале красных фонарей мы повстречали давнюю знакомую.
В квартале красных фонарей категорически запрещено снимать видео и фотографировать. В переулках стоят видеокамеры наблюдения. Но я всё же рискнул.

Как взаимодействовать с неформалами


Я десять лет занимался изучением неформальных молодёжных объединений, работая в лаборатории проблем молодёжи НИИ комплексных социальных исследований Ленинградского университета. Написал более ста публикаций по проблеме неформалов, из них сорок – научные труды. Моя статья была опубликована в академическом журнале «Социологические исследования»; в книге «Трудные судьбы подростков. Кто виноват?» мною написана глава; результаты проведенных мною опросов среди неформалов переведены в Японии.

Уход в неформальные молодёжные объединения это форма протеста молодёжи против жизни взрослых и потребность в выработке собственного пути, поиске и осознании себя!