ТРИ ИЗМЕРЕНИЯ ДЕЛИКТА И ПОПЫТКА ИНТЕГРАЛЬНОГО ОПРЕДЕЛЕНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

ОПУБЛИКОВАНО:

Поклад В. Три измерения деликта и попутка интегрального определения преступления// Протидія злочинності в Україні: кримінально-правові та кримінологічні аспекти: матер. Всеукр. наук.-практ. семінару (м. Миколаїв, 26 травн. 2016 р.); упоряд. д.ю.н., доц. Є.О. Письменський. – Миколаїв: Луган. держ. ун-т внутр. справ ім. Е.О. Дідоренка, 2016. – С. 177-182.

 

Всякая наука оперирует своей собственной системой понятий и их определений. Научные понятия, с одной стороны, отражают некий достигнутый уровень познания  тех или иных объектов, с другой, — являются инструментом дальнейших исследований и построения объяснительных моделей.

          В системе понятий криминологии ключевым, естественно, является понятие «преступление».  Однако единой криминологической дефиниции преступления не существует. Российский криминолог Я. Гилинский выделяет ряд подходов к определению преступления:юридический (преступление есть нарушение закона), политический (преступления суть акты, воспринимаемые властью как прямая или косвенная угроза ее интересам), социологический (преступление есть такой антисоциальный акт, который естественно вызывает репрессию или предполагает необходимость защиты существующей социальной системы), психологический (преступление есть форма социального неумения приспособиться к окружающей среде, которое может быть определено как более или менее резко выраженные затруднения, которые индивид испытывает при реагировании на влияние/стимулы своего окружения) [1, с. 191].

          Множественность определений отражает качественную неопределенность самой преступности, отсутствие у нее явных онтологических оснований, разнородность поступков, определяемых как преступления. Возможно ли вообще при таких условиях единое (интегральное) определение преступления? Попытаемся найти ответ на этот вопрос.

          Всякое преступление, на наш взгляд, представляет собой явление, осуществляющееся в трех измерениях – личностном, социальном и правовом. Иначе говоря, для того, чтобы некий поступок был назван преступлением необходимы, во-первых, индивидуальное (коллективное) поведение; во-вторых, несоответствие индивидуального (коллективного) поведения социальным нормам, и, в-третьих, уголовно-правовой запрет определенных видов поведения. Очевидно, что все эти три стороны должны найти свое отражение в дефиниции.

          Родовым понятием в определении преступления выступает некая человеческая активность — поступок, поведение, действие, деяние. Наиболее корректным из приведенного ряда терминов является, на наш взгляд, понятие «действие», как единство внутренней (потребности, мотивы, интересы, цели) и внешней сторон человеческой активности. «Поступок», «поведение» обычно используются для характеристики внешней стороны деятельности. «Деяние» — специфическое юридическое понятие, отражающее личностно «ответственную деятельность», т.е. поведение, за которое индивид полностью берет ответственность на себя. Это необходимо для квалификации преступления, но недостаточно для его криминологического познания и объяснения. Как писал Ф. Знанецкий, «юридические определения не основаны на результатах предшествующих исследований и формулируются не для того, чтобы служить целям будущих изысканий; вследствие этого они не претендуют на ценность ни в качестве научных обобщений, ни даже в качестве эвристических гипотез» [см.: 2, с. 61].

Согласно определению классика мировой социологии М. Вебера, «действием» мы называем действие человека (независимо от того, носит ли оно внешний или внутренний характер, сводится к невмешательству или терпеливому принятию), если и поскольку действующий индивид или индивиды связывают с ним субъективный смысл. «Социальным» мы называем такое действие, которое по предполагаемому действующим лицом или действующими лицами смыслу соотносится с действием других людей и ориентируется на него. [3,с. 602]. В определении М. Вебера мы также обнаруживаем и необходимое нам второе логическое измерение деликта – его связь с обществом.

Дальнейшее конструирование дефиниции предполагает дополнение родового понятия («социальное действие», понимаемого как осознанное поведение, связанное с поведением других людей), видовыми отличиями деликта как социального действия.

          В отечественной юридической науке (и в зависимой от нее версии криминологии) существует традиция в качестве социальнозначимогопризнака преступления использовать понятие «общественная опасность», что нашло свое закрепление и в уголовном законе. Впервые — в Уголовном кодексе РСФСР 1922 года, в соответствии со статьей 6 которого, «преступлением признается всякое общественно — опасное действие или бездействие, угрожающее основам советского строя и правопорядку, установленному рабоче-крестьянской властью на переходный к коммунистическому строю период времени» [4]. Данная формулировка была четким воплощением государственной уголовной политики, поскольку предыдущая статья 5 Кодекса провозглашала: «Уголовный Кодекс Р.С.Ф.С.Р. имеет своей задачей правовую защиту государства трудящихся от преступлений и от общественно — опасных элементов и осуществляет эту защиту путем применения к нарушителям революционного правопорядка наказания или других мер социальный защиты» [4]. В этом определении присутствует некоторая манипуляция, суть которой в отождествлении общества с государством: общественно опасным объявляется действие, направленное против государства.

          Последствия данной манипуляции для криминологии общеизвестны: деление преступников на «социально-близких» и «социально-чуждых» [см.: 5], термин «враги народа», применяемый исключительно по отношению к оппонентам государственной идеологии и т.п.

          Уголовное право и уголовная политика зависимы от общей государственной политики. И если в советское время несущей конструкцией внутренней политики была схема «идеология = государство  =  общество», то в ХIХ  веке существовала всем известная формула «православие — самодержавие — народность». И в первом, и во втором случае мы видим приоритет различных форм общественного, что, естественно, отражало состояние социума. Явной функцией такого закрепления было сохранение и усиление интеграции социума, латентной — различные манипуляции по отождествлению общества и государства, государства и власти.

В ХХI веке, в эпоху глобализации и постмодерна, на первый план выходит личность, индивидуализм, креативность. В западных обществах это получило институциональное закрепление несколько раньше, у нас это актуализируется сейчас. По моему мнению, закрепление общественной опасности в качестве одного из основных признаков преступления отодвигает на второй план реализацию принципа приоритета прав личности. И кроме того, с гносеологической точки зрения термин «общественная опасность» чрезмерно абстрактен, трудно измеряем и, как показал наш исторический опыт, легко используем для манипуляций (чаще всего наиболее «общественно» опасным оказывалось то, что угрожало власти).

Более корректным для криминологического понимания и изучения преступления представляется термин «вред» («ущерб»). «Преступление, — пишет, в частности, В. Коган, — независимо от его вида, образуется соединением побуждения, которое само по себе непреступно, с операцией, которая сама по себе непреступна, если такое соединение причиняет вред либо создает угрозу объектам, поставленным в связи с их социальной ценностью под уголовно-правовую охрану, и при этом запрещено уголовным правом» [6, с. 89]. Н. Орловская также обращает внимание на смысловое различие понятий «социальная вредность» и «общественная опасность». По ее мнению, «социальная вредность» связана напрямую с социальными ценностями, а «общественная опасность» отражает интерпретацию законодателем социальной значимости тех или иных ценностей с целью закрепления в законе [7, с. 672].

          В конце концов, общественная вредность (ущерб) более доступна для эмпирических измерений, нежели общественная опасность. Среди основных показателей преступности используется «цена преступности», понимаемаякак ущерб, прямо или косвенно причиняемый преступной деятельностью, а также состоящей из расходов на содержание правоохранительных органов, судов и других органов, чья деятельность связана с предупреждением преступности [8,  с. 15].

И, наконец, третье измерение преступления – правовое. Поскольку мы живем в цивилизованном обществе, постольку принцип  «nullum crimen sine lege» не подлежит сомнению. Существенной характеристикой преступления традиционно считается не столько сама юридическая характеристика поступка, сколько санкция, вынесенная в результате его оценки. «Мы называем преступлением всякое наказуемое действие», — писал Э. Дюркгейм. [9, c. 48]. И далее: «не наказание создает преступление, но лишь посредством его преступление обнаруживается внешним образом, и от него поэтому мы должны отталкиваться, если хотим дойти до понимания преступления» [9, c. 54].

Общепризнанным критерием отграничения преступления от всех других видов юридически значимых проступков является лишение (ограничение) свободы. И правомочным субъектом такого наказания в современном обществе может быть только государство.

Резюмируя все изложенное выше, можно предложить следующую криминологическую  дефиницию преступления: преступление – это социальное действие (осознанное поведение, связанное с поведением других людей), приносящее вред другим людям и наказуемое государством лишением (ограничением) свободы.

 

Литература

1.              Гилинский Я. Девиантология: социология преступности, наркотизма, проституции, самоубийств и других «отклонений» [Текст]: Монография / Я.И. Гилинский. — 2-е изд., испр. и доп. – СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2007. – 520 с.

2.              Таппен П.У. Кто такой преступник? / П.У. Таппен // Социология преступности: современные буржуазные теории: сб. статей / под ред. Б.С. Никифорова. – пер. с англ. – М.: Прогресс, 1966. – С. 60–72.

3.              Вебер М. Основные социологические понятия / М. Вебер // Вебер М. Избранные произведения. Пер. с нем. / Сост., общ. ред. и послесл. Ю. Н. Давыдова; предисл. П. П. Гайденко. – М. : Прогресс, 1990. — С. 602-643. 

4.              Уголовный кодекс РСФСР редакции 1922 года // Юридическая Россия. Федеральный правовой портал. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа:   www.law.edu.ru/norm/norm.asp?normID=1241523.

5.              Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ — [Электронный ресурс]. – Режим доступа:   lib.ru/PROZA/SOLZHENICYN/gulag.txt.

6.              Коган В.М. Социальный механизм уголовно-правового воздействия [Текст] : монография  / В.М. Коган  - М.: Наука, 1983. – 182  с.

7.              Орловська Н. А. Соціальна шкідливість та суспільна небезпека: концептуальні аспекти співвідношення у контексті побудови кримінально-правових санкцій / Н. А. Орловська // Форум права. – 2011. – № 2. – С. 672–680 [Електронний ресурс]. – Режим доступу: www.nbuv.gov.ua/ejournals/FP/2011-2/11onakpc.pdf..

8.              Долотов Р. Цена преступности как криминологический показатель: некоторые методологические аспекты / Р. Долотов // Криминологический журнал Байкальского государственного университета экономики и права. – 2012. — 3 (21). – С. 15-21.

9.              Дюркгейм Э.Социология. Ее предмет, метод, предназначение [Текст] : монография  /Э. Дюркгейм. — Пер. с фр., составление, послесловие и примечания А. Б. Гофмана.— М.: Канон, 1995.— 352 с.— (История социологии в памятниках).

 

 

Информация о XV ежегодной конференции Европейского общества криминологов (г. Порту)


Информация о XVежегодной конференции Европейского общества криминологов (г. Порту)

 

Очередная — пятнадцатая — конференция Европейского общества криминологов (ESC) состоялась 2-5 сентября 2015 г. в Порту (Португалия).  

Рассказать хотя бы о «репрезентативном» количестве докладов, не представляется возможным (их было более 800 на множестве сессий и на пленарных заседаниях). Поэтому не столько «отчет», сколько впечатления на основе прослушанного, увиденного, обговоренного с такими участниками конференции, как А. Гуринская (СПб) и О. Шостко (Украина).

Я постарался быть на всех пленарных и сессионных заседаниях по теории криминологии. Особых новелл и подвижек я не встретил. Были доклады о нарративной криминологии, криминологии повседневной деятельности. Несколько удивили меня многочисленные призывы к созданию интегративной (буквально: «мы нуждаемся в интегративной теории»), интердисциплинарной, комплексной теории, включающей социальный, экономический, психологический, биологический, медицинский уровни (составляющие). Мне показалось, что происходит относительно массовое смешение теории преступности, как сложного социального явления, и теории индивидуального преступного поведения (преступления), когда психология, биология и медицина (психиатрия) могут сказать свое слово.

Вторая явно просматриваемая тенденция – акцент на безопасность (security). Криминологическая наука должна служить обеспечению безопасности (людей и вещей), превенции преступлений. Доклад известного многим российским криминологам директора Max-Planck-Institut fuer auslaendisches und internationales Strafrecht профессора Х.-Й. Альбрехта на пленарном заседании был целиком посвящен проблеме security(«Security and Pre-Crime Criminology – New Perspectives?»). Здесь и проблема «страха перед преступностью», и международное сотрудничество, и соотношение приватной (частной) безопасности и индустрии безопасности, и проблема международного терроризма, и Европейская международная стратегия безопасности (2010 г.). Профессор Альбрехт обоснованно усматривает приоритет проблемы безопасности в условиях быстрых и непредсказуемых социальных изменений, в условиях общества риска. Я бы сказал – в условиях общества постмодерна…

Затрагивалась, конечно же, тема глобального неравенства и миграции (профессор K. Frank). Вопрос докладчиком был поставлен так: национализм или гуманизм. Ответ был очевиден…

Побывал я и на «наркотической сессии». Основной девиз многочисленных докладов: «Use of drugs is not criminal act!» (потребление наркотиков – не преступление!). Полностью согласен! Представители Нидерландов делились опытом легализации марихуаны и не только. Австралийцы рассказали об антинаркотической политике, альтернативной аресту и лишению свободы («Australian alternatives to arrest and imprisonment for drug and drug-related offenders»).

Очень важно: практически все доклады на сессионных заседаниях были посвящены результатам эмпирических исследований и их математическому анализу. Отставание российской криминологии очевидно и все углубляется…

Наконец, несколько слов о месте проведения конференции. Порту – потрясающе интересный и красивый город, расположенный на холмах (пришлось покарабкаться…), сочетающий старину с новейшими зданиями. С террасы здания, где проходили основные мероприятия, открывается вид на устье реки и Атлантический океан!  Посплетничаю: когда мы гуляли по берегу океана, профессор Олена Шостко не могла удержаться от того, чтобы омыть ноги океанской волной…

Ну, да и настоящий портвейн (в отличие от «777» и «33» — старшее поколение помнит их советский вкус) не худо было отведать…

Если же говорить серьезно: национальной науки нет и быть не может. Криминология интернациональна, как физика, химия, биология и любая другая наука, если она – наука. И отсутствие реальных финансовых, административных и прочих возможностей проводить эмпирические компаративистские исследования, участвовать в международных конференциях, семинарах, конгрессах, особенно для молодых российских исследователей – не просто беда, а трагедия, грозящая самому существованию отечественной криминологии. Кстати говоря, с каждым годом на европейских конференциях и мировых конгрессах все больше господствует МОЛОДЕЖЬ разных стран. Скоро нам, старикам, здороваться не с кем будет…