НЕЙРОФИЗИОЛОГИЧЕСКИЕ ЭТЮДЫ К НОВОЙ МЕТОДОЛОГИИ КРИМИНОЛОГИИ

Как я уже отмечал в размещенных здесь публикациях прошлого года, нейрофизиология может стать тем методологическим фундаментом, на котором криминологи будут строить принципиально новые знания о человеке и обществе.

Когда все прогрессивное человечество засвидетельствовало «конец истории», окончательный крах всех ценностей, активно развивающаяся нейрофизиология (нейропсихология) «постучала снизу» и неожиданно показала выход из этого сложнейшего тупика.  

Криминология в человеческом измерении: новая методология

Удивительная вещь – Интернет. В любой момент ученый может добраться до «подвешенных» в сети работ своих коллег, причем даже тех, которые написаны, когда еще не то, что Интернета, электричества в помине не было! Теперь же в научный оборот вошли такие понятия как «индекс цитирования», «реноме автора», да и обычную репутацию пока никто не отменял. Научная карьера чем-то напоминает правила компьютерной игры типа «Mario», где главное действующее лицо, передвигаясь по лабиринтам, собирает очки и, набрав определенное их количество и дойдя до конца этапа, по задумке программиста перемещается на следующий level[1]. И все повторяется, пока не будет исчерпан алгоритм программы.

Работникам вузов, где сосредоточена основная часть академической науки, хорошо знаком вопрос: «А сколько у Вас публикаций (за этот год, за последние три, пять… лет, всего)?» Вопрос этот может возникать по самым различным поводам: заполнение годового отчета, выход на защиту диссертации, переход на работу в другой вуз, определение размера стимулирующей надбавки и т.п. Впрочем, за рубежом дела обстоят схожим образом.

На первый взгляд, все правильно и «как иначе-то?». На то он и ученый, чтобы на-гора выдавать материал, дать стране и, главное, образовательному учреждению, «угля». В итоге количество мнений по тому или иному значимому для науки вопросу просто зашкаливает, а по некоторым и десяти жизней не хватит, чтобы все их изучить. Сказанное в полной мере относится к юридическим наукам. Криминология со всеми ее учениями-течениями, теориями, школами также не исключение. Увидеть в этом конгломерате новую мысль или идею – редкое удовольствие. Может ли нас устроить такое положение дел? Определенно, нет.

Многие представители самой различной научной общественности в последнее время ощущают какую-то глубочайшую драматичность своего положения, что проявляется в осознании ненужности, невостребованности, исключенности из «большой жизни» общества. Уточним, что здесь речь идет не о самих людях, а о том, чем они по роду своей деятельности занимаются. И дело вовсе не в недостаточном финансировании (когда его хватало?), и не в отсутствии времени (всегда отвлекают думы о «хлебе насущном», бытовых и семейных проблемах), а в более глобальном вопросе. В вопросе, который подобно скальпелю хирурга вскрывает назревший нарыв, и звучит как приговор: «Зачем наука?».

Растущая пропасть между наукой, с одной стороны, и массовым сознанием, – с другой, действительно тревожит. Это очень серьезный парадокс. Так, за последние десятилетия криминология вкупе с другими науками о человеке дала очень много объяснений относительно предмета своего познания. Однако СМИ, даже если и удосуживаются рассказать о научных достижениях, как будто назло дискредитируют полученные выводы, сводят их до уровня «двух притопов, трех прихлопов». Это не случайно, поскольку общество окончательно перестает понимать ценность науки вообще.

Конечно, образованный человек может сделать снисходительную усмешку: уж он-то знает, что к чему, что, к примеру, введение смертной казни не решит проблему преступности, но отсутствие у непосвященных людей элементарной грамотности по этому и подобным вопросам совсем небезобидно. Навешивание на ученых ярлыков по типу принадлежности к какому-то политическому течению – дурной знак. Как говорится, «если вы не интересуетесь политикой, это не означает, что политика не интересуется вами». В конечном итоге ученые могут вымереть как динозавры, и им повезет, если своей смертью.

Но ученые сами «хороши». Очень часто непосредственная оценка достоверности полученных знаний заменяется оценкой их источника. Если источник «авторитетный», если автор чувствует уверенность в своей позиции, то знание просто принимается на веру. Уже 4-5-летние дети убеждены, что взрослые знают больше, чем их сверстники. Если молодой ученый и «возрастной» коллега говорят противоположные вещи, то при одинаковой способности обоих к софистике поверят более «опытному» товарищу. Не менее актуальны до сих пор слова И.П. Павлова, произнесенные в самом начале его Нобелевской лекции: «Русская мысль совершенно не применяет критики метода, т.е. нисколько не проверяет смысла слов, не идет за кулисы слова, не любит смотреть на подлинную действительность. Мы занимаемся коллекционированием слов, а не изучением жизни»[2]. Стоит ли после этого удивляться, что при обсуждении какого-либо вопроса дилетант, имея ничем не подкрепленное собственное мнение, требует воспринимать свои слова как серьезный вызов научной общественности? И хорошо еще, если этот дилетант не наделен правом принятия законов. А если наделен?

Но даже оставшись один на один, далеко не все представители научного сообщества могут сойтись во мнении по самым фундаментальным категориям. Для криминологии это понятия преступности, основания криминализации, личности преступника.

Так в чем же может видеться выход из почти тупикового положения? Ответ однозначен: в методологии, точнее, в ее переосмыслении.

Пожалуй, каждому ученому знакомо чувство неловкости, когда он перечитывает свои ранние труды. Иногда даже возникает ощущение, что этот текст написал кто-то другой, «ранний Я»[3]. А иногда становится просто стыдно за ход своих мыслей и полученные выводы. Как видим, не только «два ученых – три мнения», но и «один ученый – несколько мнений». В то же время, как могло так получиться, что, например, Чезаре Беккариа в 26 лет написал трактат, который сразу же был переведен на 40 языков, задал вектор развития уголовного права на несколько столетий вперед, и до сих пор служит настольной книгой многих представителей наук криминального цикла? В чем причина: в гении автора, в счастье родиться и творить в нужное время в нужном месте, во всем упомянутом и (или) в чем-то еще?

Отвечать на эти вопросы придется по одной простой причине. В эволюционной гонке побеждает тот, кто более адекватно отражает реальность. Наука доказала свое право на жизнь тем, что оказалась самым эффективным способом познания реальности. Если реальность более или менее адекватно познана, появляется возможность управлять ею, а гений – это не тот, кому повезло с генами (пардон за каламбур) и (или) воспитателями, а тот, способ мышления которого более соответствует реальности. Причем именно той реальности, которая по большей части не дана нам непосредственно в ощущениях. Заложенный когда-то таким всеобщим методом познания как диалектика потенциал науки на сегодняшний день почти полностью себя исчерпал, как когда-то в физике исчерпала себя ньютоновская модель реальности.

Поэтому речь в первую очередь должна идти о методологии, как универсальных правилах познания реальности, которые должны работать всегда и во всем. Задача сводится к тому, чтобы совершенно по другому взглянуть на феномен преступности, преступления и личности преступника, и не в привычном для ученого противопоставлении «субъекта» и «объекта» познания, а с точки зрения природы познания. Говоря языком метафоры, нужно еще одно измерение. Криминология нуждается даже не в отказе от прежней методологии, это было бы банальным нигилизмом, а в новом гносеологическом основании, которое позволит совершенно по-другому взглянуть на указанные феномены.

По обозначенной проблеме уже имеются очень серьезные наработки в области философии, психологии, лингвистики и других фундаментальных наук. Весьма перспективным в этом отношении выглядит так называемая «психософия» – это новая методология, которая опирается не на готовые результаты работы психического аппарата человека, то есть не на те положения, которые опосредованы психологическим опытом исследователя, а на изучение самого процесса познания[4]. Нельзя также пропустить мимо положения теории информации, которые завораживают своей глубиной применительно к вопросам познания[5].

Начиная привносить конкретику во все сказанное, следует сказать, что новое гносеологическое основание сводится к превращению криминологии в открытую систему, которая, став гибкой, смогла бы воспринять любой новый опыт. Это можно сделать только при несодержательности конструкций. Опираясь на основные постулаты психософии, криминология для получения достоверной информации смогла бы приобрести такую структуру и логику познания, что различные дебаты по поводу терминов, любые картезианские перевороты в ней оказались бы бессмысленными. Это позволило бы придать ей большую технологичность, которая стала бы не навязанной извне, а естественной. Как говорят сами основатели психософии, «поскольку же нам не дано другого познания, кроме психологического опыта, то есть мы всегда имеем дело с результатами работы психического аппарата, следовательно, познание этого психического аппарата в целом и позволяет обеспечить достоверность познания»[6].

Пока криминология остается закрытой системой. Она, будучи эманацией уголовного права, сама себя закрывает конструктами состава преступления и наказания, рамками ограниченного детерминизма, личностью какого-то эфемерного преступника.

Как создать такую открытую систему? Для этого нужно отталкиваться не от различного рода искусственных нагромождений, например, закономерностей, а от сущностных противоречий. Так, например, преступное и правомерное поведение с сущностной точки зрения ничем не отличаются друг от друга. То же самое можно сказать относительно преступного и непреступного поведения, личности преступника и правопослушного гражданина, и т.д. Диалектика по ошибке превратила эти противоречия в противоположности, которые еще почему-то должны обязательно друг с другом «бороться». Но поскольку сущность противоречий одна, искусственное превращение их в противоположности обрекает исследователя на вечное хождение по кругу, как в вопросе о примате «курицы или яйца». Противоположность – это одна из закономерностей, которая не имеет ничего общего с реальностью. Мыслить противоположностями равносильно тому, чтобы укладывать реальность в прокрустово ложе собственного психологического опыта.

С этим можно было бы еще поспорить, если бы не практика, которая, как известно, является единственным критерием истины. Практика же такова, что сами ученые заявляют: преступность живет по каким-то своим закономерностям и вовсе не собирается оправдывать ожидания «прогнозистов»[7]. Странная постановка вопроса: преступность должна следовать закономерностям, – не правда ли?

Или такой пример: полученная из материалов уголовных дел информация инкрустируется в учебники для иллюстрации каких-либо процессов, но на этом ее ценность заканчивается. В конечном итоге получается так, что исследователи производят информацию не для будущих юристов-практиков, поэтому студенты в ходе учебы узнают очень мало из того, что было бы им полезно для будущей практической деятельности. Например, обучающиеся изучают статистику: «12% насильников являются…». Но никогда у них в кабинете не окажется сотня подозреваемых в изнасиловании, с 12-тью из которых они начнут работать по определенной методике.

Однако выявления одного лишь противоречия для познания будет недостаточно. Необходимо еще отказаться от объяснения противоречия, ведь очевидно же, что объяснение превращает противоречие в противоположность. Объяснение отвергает сущность явления и заставляет исследователя все психические силы направить на выяснение отношений между образующимися противоположностями. При этом само сущее как связующее звено полностью исчезает из поля зрения ученого. В результате исследователь неосознанно прибегает к смене различных точек обзора, он становится похожим на электрон в модели атома Нильса Бора: везде и нигде одновременно. Получается шаткая основа для получения достоверных выводов, ведь утрачивается самый центр тяжести акта познания. Чего стоит только определение общественной опасности преступления через строгость предполагаемого наказания (ст. 15 УК РФ). Телега поставлена впереди лошади. И как после этого можно говорить о какой-то системе уголовного права, ведь системы без центра не существует?

Поскольку не все авторы в процессе познания осознают нахождение локуса своего внимания в той или иной точке обзора, она оказывается у них там, где придется. Безусловно, свое влияние окажут авторитеты, наставники, социальное окружение, культура и даже упомянутый «ранний Я». Определенная точка обзора формирует то, что в науке принято называть школами, направлениями, течениями и т.п. Но все ли равно, какую точку обзора выбрать, лишь бы она совпала у познающих? На этот вопрос ответ отрицательный. Самое достоверное, то есть наиболее соответствующее реальности, знание приобретается тогда, когда точкой обзора является сам человек, точнее его «Я» здесь и сейчас. «Человек – мера всех вещей», – лозунг эпохи Возрождения, подарившей человечеству намного более адекватный взгляд на реальность, чем существовал до этого и, увы, после этого.

Далее. Еще один компонент новой методологии – отказ от содержательности, от «вещественной начинки».

Содержание различных систем различно. Но фокус в том, что когда мы говорим о какой-либо системе, мы тем самым имеем в виду некую конфигурацию составляющих ее элементов: иерархию, взаимовлияние друг на друга и т.п. В результате мы теряем то, что универсально для всех систем, как говорится, за деревьями не видим леса. Отказ от языка в познании не должен нас шокировать. Если задуматься[8], то мы всегда «читаем между строк». Иначе как можно объяснить положение ст. 8 УК РФ о том, что «основанием уголовной ответственности является совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления, предусмотренного настоящим Кодексом», тогда как сам критерий общественной опасности (ст. 15 УК РФ) определяется через наказуемость? На самом деле мы никогда не придерживаемся содержательности. Нужно только набраться смелости признаться в этом и окончательно порвать с «вещественной начинкой».

Разумеется, после этого встает вопрос об идентификации системы. Для этого в начале необходимо выявить несодержательные принципы, которые являются сущностью любой системы. Психософия и теория информации уже сделали это. Собственно, применительно к криминологии это и будет основой для последующего нашего разговора. «Анализ общих тенденций этого целостного феномена по всем его направлениям – религия, философия, наука, психология – показывает, что найти для всех них единые основы – не плод воспаленного сознания, а реальная возможность, поскольку инвариантна их процессуальная динамика, а коли так, то и поиски единого источника – это не утопия, а к тому же еще и жизненная необходимость»[9]. Нам остается только заимствовать так называемые несодержательные принципы, которые в разных сферах овеществляются по-разному, но в своей сути остаются неизменными. Они выявлены на основе так называемых процессуальных паттернов, то есть того, что объединяет все без исключения процессы.

К сожалению, юристы вследствие долгие годы господствовавшего в юриспруденции позитивизма так далеко отошли от положений других фундаментальных наук, что право стало рассматриваться как замкнутая самодостаточная система, как особая социальная технология и практика ее применения, призванная обслуживать политические амбиции, бизнес, предпринимательство, перечеркивает право как духовный феномен[10]. Мы все реже говорим о философии права, предпочитая лишь изредка упоминать невнятное – «философские системы». В итоге различные криминологические учения пытаются ситуативно реагировать на меняющиеся социальные условия, используя те или иные объяснительные модели. И это в лучшем случае. Такое положение дел возможно лишь до тех пор, пока научный мир применяет закрыто-системное познание, базирующееся на вскрытии закономерностей. При появлении факта, не укладывающегося в закономерность, последняя дает трещину. «Маленькая ложь, как известно, рождает большие подозрения».

Глубине познания нет предела, следовательно, нет предела возможностям управления реальностью. Последнее утверждение оптимистично. Как нельзя кстати оказываются слова А.В. Маркова: «Наука не убивает душу. Она ее открывает … А еще – берёт её за ручку и выводит из детского сада со сказочными картинками на стенах в огромный и прекрасный мир реальности»[11].

 

Продолжение следует…

 

С уважением, Алексей Рыбак




[1]Уровень (англ).


[2]Павлов И.П. Об уме вообще, о русском уме в частности // Физиологический журнала им. И.М.Сеченова. – 1999. – №9.


[3]В этом нет ничего удивительного, ведь всего за несколько лет организм человека на молекулярном уровне полностью обновляется. Скорее, обратное свидетельствует о патологии.


[4]См.: Курпатов А.В., Алехин А.Н. Философия психологии. Новая методология. – М.: ОлмаМедиаГрупп, 2006. – 448 с.


[5] См., например: Бейтсон Г. Природа и разум. Необходимое единство. – Новосибирск: Институт семейной терапии, 2005. – 188 с.


[6]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 14.


[7]См., например, Гилинский Я.И. Что же делать с преступностью // Российский криминологический взгляд. – 2013. – №3.


[8]Еще одно удивительное прозрение наступает, если вдуматься: «за-думаться», то есть отказаться от дум, субстратом которых является овеществленный язык.


[9]Курпатов А.В., Алехин А.Н. Указ. соч. – С. 20.


[10]См.: Мишина И.Д. Нравственные ценности в праве. Автореф. дисс… канд. юрид. наук. – Екатеринбург, 1999. – С. 4.


[11]Марков А. Эволюция человека. В 2 книгах. Книга 2. Обезьяны, нейроны и душа. – Corpus, 2011. — С. 499.